Спасение от (пустоты) любви

      — Привет! — довольно тянет Шайдоров, раскрывая руки для дружеского хлопка с Ильей и последующих объятий с ним и Ариной.       Лобби отеля было переполнено заезжающими сборными и японцами, как либо связанными с организаций Финала Гран-При или обслуживанием уставших спортсменов. Аромат магнолии, недавно витавший в прохладном помещении с каменными полами и большими окнами, выходящими на город, был выпущен на улицу через настежь открытые двери, впускающие сквозняк свежего воздуха и новые группы людей с крупными и многочисленными чемоданами. От таких же каменных стен гул разноязычных голосов отдавался громким эхом, иногда перебивая мысли.       В таком гаме приехавший только что Миша выделялся. Он, словно, подсвечивался где-то, что нельзя было его спутать, и это виденье разделял и Малинин, не отрывающий взгляда даже когда казахстанец шагнул от него к Арине и потянулся обнимать.       — Как вы? Илья, с Днем Рождения! Арина, ты изменилась, но тебе идёт. — радостно и увлечено начал спортсмен, вызывая не спускающуюся улыбку у Малинина и слабую полупрозрачную у Кравчук.       — Спасибо, — ещё раз прихлопывает по плечу именинник, встречаясь взглядом с младшей, чье лицо на упоминании дня рождение ещё чуть посветлело.       — Спасибо, — кивает младшая под внимательным взглядом Ильи рядом и даже улыбка начала казаться функцией, ведь в этом взгляде было всё: от полного внимания до тихого, детского восторга. — Ты не поменялся, это хорошо.       — Да, ты права, что-то никакого прогресса, я уже думал не попаду в этом году в финал, с вами не увижусь, вы же, гении, позаявлялись в свои Франции, Канады. — Арина хмыкнула, отводя взгляд. Илья улыбнулся ещё шире, уже за двоих.       Видеть Мишу обоим было приятно безусловно. Последняя их встреча закончилась не самым позитивным образом, но воспоминания общих сборов и приятного времяпрепровождения в компании друг друга мотивировали работать и стремиться попасть в разминки как можно ближе к друг другу. Особенно это касалось одиночников, кому через несколько дней предстоит соревноваться с друг другом в короткой программе и чуть позже за пьедестал. Но сейчас, когда обоюдно было принято решение плюхнуться на ближайший диван и пуфик, разваливаясь там за приветственной беседой, о соревнованиях было забыто.       Шайдоров и Малинин непредсказуемо перескакивали с темы на тему, склонившись к друг другу, чтобы не кричать, хотя все равно их слышала определенная часть приехавший и ждущих свою аккредитацию. Илья заинтересовано и интенсивно втягивал в дискуссии и «подругу», подтрунивая над ней самыми глупыми замечаниями, в ответ на которые, как бы не цокала и не язвила, Кравчук не могла сдержать слабой улыбки. Но оба тактично обходили все темы, напоминающие о чемпионате мира в Бостоне или как либо способные загнать, сидящую рядом с Ильей и напротив Миши фигуристку.       Казахстанец, не смотря на не самое радушное начало сезона, выглядел очень довольным и счастливым, иногда так увлекаясь, что невольно мог сказать лишнего, не успев подумать, что эта тема может быть не самой приветствующейся в этой компании, например, как непредсказуемый отбор сюда, с упоминанием которого Кравчук всегда прикусывала губу и начинала рассматривать деревянный журнальный столик. О том, что это лучше не упоминать фигурист понимал с уверенной и отрезающей все доводы фразой друга, но в целом, разговор был долгожданен и приятен всем. Пока Шайдоров, видимо, не сдержался и спустя паузу размышлений из него не вырвалось то, что введет в ступор двоих, не способных даже стандартно переглянуться.       — Так вы встречаетесь?        Арина склонит голову вниз, к вцепившимся в друг друга пальцам. Илья громко и больно сглотнет, сначала отворачиваясь от Кравчук, затем вонзаясь в неё изучающим, как будто первый раз, взглядом, а Миша, сидевший напротив и придвинувшийся к столу, был забыт.       Они встречаются? — этот вопрос отливается устрашающем блеском на железной броне равнодушия и самоконтроля. Делать вид, что ответ на него получен и не сосет под ложечкой — пытка и преступление перед самыми близкими людьми, потому что вранье. Кравчук до физической боли в животе боялась этих фраз, вопросов и тем, в целом. Они — язвы с желудке, к котором прикоснуться — сразу режущая боль и желание вскрыться.       В телефоне общие фотографии с этапа в Канаде, безостановочно набирающие лайки в профиле Ильи и Сары. В уведомлениях на глазах появляющиеся комментарии под постами с отметкой. В тиктоке новые видео, которые Малинин, словно специально издеваясь, репостит и на официальный аккаунт. Ничего нового, правда, только все казалось чересчур ясным и имеющим смысл. И он пугал до добровольного отстранения от гаджета и возможности видеть, как пальцы Ильи, досмотрев до конца, а иногда и по три раза, лайкают, в избранные отправляют и репостят чисто по физической памяти, даже не задумываясь. Кравчук отворачивалась. Пыталась.       Дома у Малининых-Скорняковых, наивно пропахнувшем фирменной пастой и радостью встречи, каждый взгляд был переполненным причинами и тем же смыслом, от которого ноги и руки дрожали, а на лбу появлялся холодный пот. Татьяна Валерьевна улыбалась по-прежнему тепло, мягко обнимала, поглаживала по голове, когда проходила рядом, но все это было не так. Не по прежнему. В последствии первого вечера после приезда, с утра ее ждала пытка сияющими улыбками Романа Александровича и Татьяны Валерьевны. Причина счастья была, к сожалению, понятна даже без слов и вынуждала тянуть уголки губ, чтобы не казаться ударенной по голове и испытывающей страх.       Илья жалел, — это было видно по тому, как он старался сократить подобные моменты уходами в комнату и понимающим волнующимся взглядам на младшую, что не подсознательно заметно сжималась, уменьшалась еще больше и не знала куда деть глаза, чтобы не пересекаться ни с одним. От этого было еще хуже. Но только в Лизе можно было найти спокойствия, когда она сжимала в руках вилку, скрипела зубами и вскакивала со стола, закрываясь в комнате.       Арина никогда не говорила, что они вместе или встречаются. Илья тоже. Первая даже на фоновую фразу Эверхадт в аэропорту о том, что фамилию можно поменять сразу, ведь теперь в статусе пары они пробудут еще дольше, чем в друзьях, обрубила продолжение грубым «нет» и попыткой отвлечься телефоном, бездумным листанием инстаграма. Второй просто смотрел так, будто ничего другого не ожидал и не удивлен, пока все ждали разочарования, обиды, «щенячьего предательства». Но Лиза была уверена и несгибаема.       На следующий же день закрылась в комнате, отказываясь ехать в одной машине и на один каток с братом и его подружкой, затем отказалась от еды и появлялась на кухне только когда никого нет, и больше к ее сердцу не было никакого пути, чтобы не пытались сделать мама с папой, брат, кошки. Домашних питомцев она, вообще, забрала с собой, только поэтому Малинину пришлось что-то предпринимать для выхода сестры. Так его, конечно, ничего не смущало.       Но самым сложным испытанием оказался тот, который раньше ощущался как возможность выдохнуть и откинуться назад, зная, что не упадет. Илья.       Они спали вместе, практически, жили в одной комнате, в своем отдельном от остальных мире, переносящемся куда угодно, где они оказывались вместе и по инициативе старшего соприкасались плечами. Расслабленное светлое лицо, украшенное золотыми прядями и небесными глазами, всегда смотревших на нее с не переносимой нежностью и… любовью, — как бы страшно Кравчук не было это видеть, — не было таким как раньше. Оно было слишком красивым, принадлежало слишком доброму и хорошему человеку, слишком часто видевшему только ее, и это было неправильно. Он не мог так ее любить — это неправильно по всем законам Вселенной. Арина ничего не сделала, она даже не пытается что-то сделать, напротив, забилась в угол и сидит, поджав лапки. Это отвратительно и несправедливо. Кравчук ничем не заслужила того, кто несет ей даже самую легкую сумку, приносит любимый батончик и учится делать любимый кофе, хотя сам терпеть его не может. Того, кто укрывает и гладит по голове ночью, а утром выключает будильник, чтобы она подольше поспала, пока он собирает их вещи.       Это было… больно? Арина знает, что она больная, об этом говорят таблетки на тумбочке, к которым Малинин всегда приносит стакан теплой воды, но сейчас видит себя еще более странной. Ей было больно в груди, когда она замечала, что он смотрит, когда слушал, взяв за руку своими двумя, когда заботился. Может, это сердечная недостаточность, может, проблема в легких, — объяснить не может, но это чувство не уходит.       И этот вопрос Миши…       Под ребрами опять закололо.       — Нет. Нет, не встречаемся, — судорожно затараторила спортсменка, так и не посмотрев ни на одного, ни на второго, но ярко ощущая взгляд Малинина и то, как закололо и у него, только по ясной и понятной ему причине.

***

      Ярко-оранжевый огонек в зажигалке появлялся только в виде дразнящих и раздражающих искорок, сразу же гаснувших или спадающих на уже обожженные пальцы. Арина знала, что на финале гран-при бороться нужно будет много, но не думала, что начиная с вечера первого декабря, близившегося к полночи. Наверное, поэтому дуэль с тренерской зажигалкой она выносила крайне тяжело, можно сказать, со счётом в пользу почти полностью разряженного предмета.       Наконец, обругавшись на несчастную виновницу задержки Кравчук в ванне, пока в комнате её ждал доверивший самое главное Скорняков, уже веселый Шайдоров и ничего не подозревающий Малинин, даже не знавший, что спортсменка сейчас в его номере, а не спит, как хотела по раньше, огонек вспыхнул резко и болезненно для сжавших самую макушку пальцев. Огонь сразу же хлестнул по коже, но терять шанс было бы преступлением, поэтому фигуристка не столь обратила внимание на неприятную боль, чем поспешила зажечь одну единственную свечку на символическом кусочке шоколадного торта.       На экране телефона время сменилось на 00:00, сигнализируя о начале нового дня, о начале 21-летии Ильи.       Малинин в силу слабости своего зрения, темноты помещения, уже готового ко сну, ведь завтра тренировки, и увлекательного разговора не сразу заметил Арину, тихо шагнувшую к входу в одноместный номер с неплохой по величине кроватью. О том, что что-то происходит он догадался по вибрации телефона, готового взорваться от поздравлений и вставшему с мягкого кресла папе с телефоном и включенной камерой.       В глазах зарябил дрожащий огонек и мягкая, почти незаметная, но ясно читаемая в глазах улыбка Кравчук, от которой тот уже не мог оторваться и из-за которой не мог контролировать выражения своей восторженной мимики и натренированное терпение. Он вскочил с постели, с ещё большим восторгом смотря за тем, как приближалась Арина и как остановилась перед ним с тортом в руках под громкие реплики «с днем рождения» от Миши и папы.       — Ты дурочка? — не сдержал смешка старший. — Ариша, ты же… ты же must sleep, Ри-иша.       Он сиял. Роман Александрович ещё раз убедился, как хорошо придумал, что именно Арина держала торт в руках, хотя на него Илье, похоже было всё равно.       — Серьезно? Илья, с днем рождения! — хмыкнула младшая, чуть приподнимая торт со свечкой, которым точно гордилась, ведь покупала лично.       — Спасибо, Ришик, — улыбка не сползала с лица старшего, напротив, только вверх и поднималась. Только когда Илья задумался о желании чуть ослабла. Но тут же вернулась ещё ярче с задутым огоньком и аплодисментами друга и папы. — Спасибо огромное.       Торт, и в правду, был забыт, но не долго. Пока Илья хотел и чувствовал потребность в удушении объятиями младшую, так, чтоб выжать всю её и в себя впитать. Затем последовали поздравления Романа Александровича, хлопающего по спине и Миши, повторяющего жест тренера, но ещё чуть дергая за плечи, внушая, что теперь Малинин совершеннолетний даже по меркам США.       Но оставлена сладость не была. Илья набросился на неё, как только все снова сели на этот раз с кружками чая и пакетом шоколадного молока для полноценной сахарной бомбы и, улыбаясь стали обсуждать все привелегии стукнувшего возраста именинника, лиц друг друга, попавших на камеру тренера, уже отправляющего все файлы жене. Миша, клянчивший поделиться хотя бы ложечкой, был отвергнут который раз и бубнил себе что то под нос, но взорвался, когда друг поднес самый вкусный, кремовый кусок с ломтиком шоколада к губам Кравчук. Арина тогда растерялась, не успевая даже отказаться, что, видимо, и планировал Малинин, но как только сладость обволокла рот изнутри, сразу же округлила глаза.       — Спокойно. — заверил Илья, даже выставляя руку вперед. — Тебе завтра вставать рано на тренировку, а ты тут.       — Думаешь, меня заставили?       — Предполагаю, — усмехнулся старший, глазами указывая на улыбающегося Скорнякова. — Ты спать хотела.       — Не надо, ты глупый. — характерно для Арины, а потому ещё более к счастью Малинина, съязвила младшая, отводя взгляд. — Больше я хотела поздравить тебя.       — Но спать мы все равно сейчас ляжем…       — Да, Илья прав, — вмешался тренер, — завтра вставать рано и на тренировку тебе, Арина, так что ложись сейчас. Мы пойдем, — со смыслом кивнул Роман Александрович Мише, также засуетившемуся, и вскоре в комнате с приглашенным светом остались только двоя.       Речи о том, что Кравчук уйдет к себе даже не было. Илья не дал бы даже рот открыть, предчувствуя о чем хочет сказать младшая. Поэтому, пару раз пихнув спортсменку плечом и обняв, Малинин вдохнул глубоко и расслабленно прикрыл глаза.       На прикроватной тумбочке все ещё разрывался телефон, сейчас нужный лишь для будильника, там же лежала пустая, почти вылизанная тарелка с тортом, валялась упаковка из-под шоколадного молока и пылился очечник. У груди, в которой сердце билось громко и часто, закрывала глаза Ариша, иногда шмыгая носом. И её можно было тронуть, она существовала. Илья поправил ей волосы и они не рассыпались — они реальные, сладкие просто потому-что её. Это все реально. Вся его мечта реальна.       — Это лучший день рождения в моей жизни.       …Номер 507 — поле контрастов, ударяющих по лицу своей прямолинейностью и остротой. Номер с большими окнами, выходящими во двор, где в темноте сумерек гул машин отошел на второй план, а деревянные скамейки скучали по людям под раскидистыми темно-зелеными, почти черными деревьями. Номер с невысокими потолками, выключенным светом, японской влажностью, кажется, решившей взрастить на шершавых стенах плесень, и липким, мерзким холодом, бьющим по телу волнами, приходящими из настежь открытого окна, развивающих тонкий, полупрозрачный тюль.       Арина поежилась, обнимая себя двумя руками, но уверенна зашагала вперёд. В глазах плыла темень, подсвечиваемая только световым загрязнением улицы, с которым сливалась светлая и одновременно темная, каштановая макушка. Под ногами и на смятой кровати валялись вещи, раскрытый, но не разобранный чемодан схватил за ногу, заставляя проматериться под нос и выдать собственную тень Малинину, засуетившемуся у окна. Когда глаза привыкли и рассмотрели бледное лицо было поздно — телефон, что как назло не лез в карман джинс был спрятан в карман толстовки, шмыгнувший нос был вытерт изрядно пострадавшим рукавом, а рука, до этого сжимающая копну на голове, делала самоуверенный вид, причесывая волосы.       — Ты пришла, — осевшим, хриплым голосом вынес приговор Малинин.       Кравчук стала привыкать к тому, как под раздражающим светом улицы на лице старшего выделялись скулы, как рвано и неритмично поднималась его грудь, пытаясь схватить как можно больше воздуха, как носились по ней глаза, толи пытаясь узнать, толи пытаясь запомнить. Она уже смирилась с тем, как нещадно сквозняк трепал ее волосы, то подбрасывая, то засовывая в рот, но никак не убирая за спину.       — Прости, сейчас. — дернулся Малинин сначала к ручке окна, затем обратно, одергивая руку, затем метнулся к прикроватному светильнику, пару дней назад, освещающим его счастье и всё-таки включил режущий его красные глаза предательский свет.       Он подсвечивал все: красные, расчесанные виски и щеки, влажный нос и дрожащие губы. Он не жалел Илью перед строгими глазами младшей, смотрящей на него невыносимо серьезно, что бросало Малинина в стыд. Поэтому он встал перед светом, ограждая себя от растерзания молчанием.       Он дрогнул, почти подпрыгнул на месте, не выдерживая оценивания Кравчук, подался влево, к окну, к его ручке, чтобы закрыть и хоть как-то смягчить спортсменку, но её рука опередила первую и единственную попытку. Схватила грубо, почти до хруста её же пальцев и отбросила от цели.       — Дай телефон. — Илья сглотнул, но далеко не слюна болезненно покатилась по его горлу. — Я сказала, отдай свой разблокированный телефон.       Малинин не может пошевельнуться, дышать забыл, оторваться от зеленых глаз с сузившимся зрачком не может, но поджимая губы тянется рукой к телефону. Достает. Протягивает.       — Ноль, два, один, один, двадцать пять. — как под пистолетом тараторит старший, хотя под ним, наверное, сейчас было бы проще и лучше.       Стоило ввести пароль, как свет страницы в инстаграме прорезал глаза сначала своей яркостью, затем содержимым.       «Нечего было выебываться, наконец, Японцы показали по-настоящему высокий уровень фигурного катания.»       «Жаль всё-таки на своей высокомерной и наглой морде не проехался, всего лишь степ-аут»       «Вот он Бог Квадов, слился перед Олимпиадой, а раньше делал квадаксель в короткой. Может теперь поймет, что нужно не просто из себя Короля делать, но и работать.»       «Хахахах, что это было? Шун должен был больше получить! Правильно возмутился»       По лицу младшей все было понятно. Она готова была убить, но почему-то листала дальше, и дальше, не понятно кому хуже делая: себе или замерившему напротив Ильи, вновь вытирающему лицо трясущейся рукой. Толстовка была знатно потрепана, её больше не наденешь, придется стирать, но ему сейчас было все равно. Он весь выглядел так, что только в стирку на часа четыре и то, не факт, что отмоется: пот, стекающий со лба смешался со слюнями и насморком, может быть ещё с какой-то жидкостью, которую признать стало бы поражением, но о ней старший не скажет, ни в коем случае, не Арине.       — Ты дрожишь, — не изменяя суровый склад бровей, заметила фигуристка, когда покосилась на Малинина, засовывая его телефон к себе в карман.       — Холодно, — пожал плечами, поджал губы, словно ничего не стоило ему это из себя выжать.       — Не ври. Ты не поэтому дрожишь. — но пользуясь своим расположение, окно закрыла, не спуская глаз с спортсмена.       — Я не вру, я… я… можно тебя обнять? — сдался. Как слабый, жалкий маленький мальчик ломается, тянет руки, обнимая и втягивая в себя Кравчук двумя ладонями. — Я боюсь.       — Скажи, что именно. — в шею диктует младшая, уверенно кладя руки на ребра с двух сторон.       — Это сложно.       — Знаю. Но надо. Мне. Просто скажи мне. — Илья напротив глотает тяжело, может, жмуриться, что чувствуется по сократившимся мышцам шеи и крепче чужое, нет, родное, близкое тело прижимает.       — Я… я боюсь, что ты разочаруешься во мне. Что родители разочаруются, все. — коленки подгибаются, снова трясет — Арина слишком хорошо знает это чувство.       — Почему мы должны разочароваться в тебе?       — Я проигрываю. Я не смог. А если и послезавтра не получится? На… на Олимпиаде? Все же верят, все этого ждут.       — А ты? Ты веришь?       — Нет. Я пытаюсь.       — Ты хочешь этого? Победить? Не для того, чтобы не разочаровать, оправдать веру и желание кого-то, а сам? — она шагает назад, смотрит прямо, слишком уверенно, но Илья не может отвести взгляд, как бы не хотелось.       — Не знаю. Я не понимаю.       — Делай то, что хочешь. Тогда точно не ошибешься. — кивает так, что Илье тоже приходится кивнуть загипнотизировано. Он не жмуриться больше, ну рукавом ещё раз по влажным щекам и под носом проходиться. Вот же жалость.       — Я тебе верю.       — Правильно. Я всегда права.       — Ну-у, — тянет старший, снова кладя руки на фигуристку, но на этот раз на её плечи, не до конца притягивая а так, чтобы видеть её не самое довольное лицо после такой неуверенности в ее правоте. — Почти. Сейчас моя очередь быть правым — нам нужно поспать. Тебе особенно.       — Телефон не получишь.       — Знаю. Я и не претендую.       Зато Арина претендовала на уничтожение своей уравновешенности, когда закрывающийся лифт на следующее утро шатнулся и заполнился ярким запахом ненатуральных цитрусов и мяты. Слишком приторно, пестро до искорок в глазах и знакомо до покалываний в носу. От ранее уютного аромата доверия и дружбы сейчас тошнило и выворачивало, заставляло шею и спину покрыться мурашками, а зубы сжаться и ждать, когда оцепенение отпустит и даст расправить плечи.       Не нужно было поворачиваться и удовлетворять блестящие азартом, что свойственен игривым хищникам, подбирающимся к беззащитной добыче, глазки Садковой. Достаточно было ещё больше лечь на одну из стен, поднимая взгляд на чистое зеркало, чтобы найти подтверждения абсолютно всем догадкам Кравчук о настроении и намерениях залетевшей в лифт спортсменки.       Садкова не изменилась, разве что вытянулась на пару сантиметров, но не от того, что похудела, а от наступающего пубертата, который всё-таки допустили тренеры, отдавая все своей внимание и предпочтение Алисе и Аделие. Больше никаких изменений Арина полу сомкнутыми глазами не рассмотрела. Тот же пучок, те же уверенно приподнятые брови, черный маникюр и порозовевшие щеки. По сравнению с тем, что видела Кравчук во Франции, румяна ещё были в норме. Это губы переливались слишком желейной структурой и блестками.       Все подумают — красиво, мило, по-девчачьи, а Арина заметно, но беззвучно хмыкает, закатывает глаза и смеется мысленно. Потому что либо Даша всегда была лицемерной, следуя зовам своих ближайших на разных этапах жизни подруг и стремилась стать компанией им или просто была такая же глупая как Соня. В любом случае, Кравчук очень сомневалась, что Садкова достигнет своих финальных целей и обретет внимание Шайдорова.       — В первый раз отражение свое увидела? — прервала идиллию приятных наблюдений младшая. Даже ее голос был противный, не то что интонация, слова и спущенный взгляд. — Могла бы и менее самокритично отреагировать, Малинина же здесь нет, не перед кем комедию ломать.       — Комедию? — дико подняв один уголок губ, усмехнулась Кравчук. — Так тебе тоже смешно? Или это пока не позвонила Аделия с Соней?       — Молчи. — не выдержала Садкова. — Все знают: твоё счастье, что они не здесь, — так бы у тебя не то что шансов на пьедестал не было, на этот старт в целом.       Правда не только глаза колит, она поражает и сопротивляться бесполезно. Даша права — все это знают и понимают. Арина, последние несколько недель молившаяся о снятии нескольких победителей со второго этапа или финала гран-при, в первую очередь осознавала случайную удачу нахождения здесь. Возможно, поэтому ещё не вцепилась в горло бывшей подруге и старалась держаться, сжимая в кармане легкой куртки упаковку лекарств.       У Аделии Петросян травма — трагедия для федерации в Олимпийский сезон. Главная фаворитка, предварительная чемпионка страны этого года и олимпийская надежда вдруг выходит из строя, уступая место младшей, хоть и любимой, но не подходящей по опыту Алисе. Следом со второго этапа снимается Соня Акатьева, имея неплохой шанс отобраться в Финал и быть одной из претенденток на золото. Об Акатьевой, конечно, не так плакали, но замену найти не смогли — в Японию поехала выдержавшая пара подружек с яркими улыбками, блестящими лицами и видом словно уже выиграли Чемпионат Мира.       Кравчук на подсознании знала, что вылезать из своей грязной, узкой и темной раковины слабейшей на этом соревновании права не имела. Её приговор — первая во второй разминке, последняя по набранным очкам за два этапа из шести человек, и как бы не пыталась влезть в свою шкуру Фурии — все выходило жалким и забавным, все тыкало её носом в ярлык «случайно попавшей». За это же ещё нужно сказать спасибо, покланяться, но кому?       — Ты хочешь «спасибо»? — с улавливаемой хрипотцой спросила старшая, наконец, оборачиваясь на Садкову. Даша приподняла подбородок. — Спасибо. Передай это в свой свинарник. А там разберутся между кем поделить.       — Не борзей, Кравчук. — сквозь зубы процедила спортсменка, чуть поддавшаяся влево, чтобы заградить путь к скоро открывающимся дверям лифта. — Твоего пса, Малинина, я что-то здесь не вижу, кто защищать прибежит?       — От чего? От твоей обиды на второе место или на собственную характеристику? Я читала те комментарии и посты с интервью, тебе бы привыкнуть, что я выше, а не пытаться подлизаться к предводителям вашей фермы.       — С самомнением у тебя проблем нет, а мы уже переживали, как ты больная доедешь то до конца этого года, видимо, новая компания позитивно влияет. Так, стало проще? Ты же для этого сбегала, поджав лапки.       — Я не сбегала.       — Ну да, ты просто выбрала что попроще и полетела туда, где будут за все по головке гладить и говорить какая ты молодец.       — Серьезно? А не ты ли, как только не за кого стало прятаться, побежала к тому, кто тебе шнурки в прошлом году рвал, только бы избавиться? Это же, наверное, было очень тяжело.       — Да, тяжело! — взвизгнула Садкова, больше не в силах копить холодное равнодушие. — Представляешь, не только тебе бывает сложно, не только у тебя есть проблемы. И не всем можно просто взять, бросить все и уехать.       — Тебя кто-то держит? Открою секрет, если сама ещё не догадалась, там до тебя никому никакого дела нет. Никому ты там не нужна. — Даша замерла, явно не ожидая подобной прямолинейности. — Разбейся — всем будет все равно, выиграй — всем будет все равно, ты такая же как Соня. — чуть сведя брови в сожалении и поджав губы, ласково ударила Арина.       — Замолчи! — Даша не выдержала.       В её глазах плясал незнакомый огонек отчаяния, пожирающий её изнутри ясным и опасным сравнением. Это было её страхом, её личной болью, не показываемой на фотографиях совместных прогулок, тренировок, улыбок, запачканных пудрой и хайлайтером, и это было произнесено Ариной, чье мнение для Садковой стоило слишком дорого и оставляло несглаживаемые следы на формировании личности и собственного смысла. Это было непростительно жестоко. Это было унизительно, но младшая схватилась за чужие плечи, толкая к железной стене и вскрывая всю первобытную свирепость и чувственность, до которой и хотела добраться старшая, рассматривала довольное, ядовито невинное личико.       — Ты… ты больная! — но Арина лишь кивает, словно так и ждала этой фразы. — Ты… ты… ты мразь, Кравчук!       — До встречи в миксте, Даша. — улыбнулась младшая, выскальзывая из лифта и дрожащих рук бывшей подруги.

***

      Чистая короткая программа, промежуточное третье место и давление обязательства быть первой на этом старте, доказать всем, что Франция — это оплошность, а Кравчук все еще способна забирать золотые медали с главных стартов сезона — ерунда. О том легком холоде, бегающем по открытой спине голубого костюма и эфемерной вате вместо ног в первые секунды выхода на лёд перед прокатом Арина забыла без шанса вспомнить, когда натягивала капюшон излюбленной толстовки дрожащими руками.       Скорее всего, её кто-то видел, тыкал в неё пальцем, говоря соседу о том, что «подружка Малинина» в таком то весьма удрученном виде не ушла на трибуны, а осталась чуть сзади места тренеров прижиматься к стене и, заламывая пальцы, следить за тем, как раскатывается последняя разминка мужчин перед произвольной программой. Она смотрела за Ильей, пыталась рассмотреть каждую эмоцию, каждую нервно напрягавшуюся мышцу, надумывала разные исходы, каждый из которых никак не был благоприятным, но иногда доходил до абсурда. Все действия лекарств отошли на второй план, к собственному прокату на первом серьезном старте после Бостона через час.       Илье выйти не пришлось, он был непривычно для всех третьим и после объявления о конце шестиминутки остался на льду. Это не успокаивало никого, но Кравчук думала, насколько это не успокаивало его самого. Она очень хорошо помнила тот вечер после короткой. И очень хорошо помнила его слова.       Когда человек, всегда держащий себя в руках, не показывающий и грамма волнения — когда ты уже не можешь назвать свое имя от страха; улыбающийся, когда все внутри надрывается и стонет; и стоящий крепко, подобно графитовому камню, когда твое тело превращается в бесформенную массу и валиться на него, — говорит, что боится ты не можешь не боятся за него. Ты не можешь не бояться за самого близкого человека в твоей жизни, чтобы он не показывал прямо сейчас, каким бы спокойным и уверенным не выглядел.       С началом выученной наизусть музыки по телу разлилась волна судорог и страха. Малинин не казался напуганным, он ехал ровно, но вместо его ног дрожала Кравчук, спрятав нос и молящиеся губы в руки. Четверной флип.       Я не вру. Я боюсь.       Впервые в жизни Арина не хотела, чтобы парень на льду был Ильей Малининым. Илья Малинин — жесток, он не прощает ошибок, он не позволяет себе их совершать, он не может выдохнуть, отпустить, пропустить, сбавить скорость, даже если несется прямиком в ад. Илья Малинин — ненасытный зверь и все гуманное в нем на льду отсутствует. А этот светлый мальчик, прорезающий лёд металическими лезвиями он не должен пострадать, что казалось неизбежным.       Страх порождает безысходность.       Четверной аксель.       Арена взорвалась аплодисментами, спортсменку в углу у выхода, где уже стоял Шома, ударили по голове и фигура в черно-золотом на льду размылась при очередном разгоне. Он идёт на семь четверных.       Это сложно.       Четверной лутц. — Кравчук готова выть, но почему как вкопанная стоит, повторяет неосознанно «пожалуйста, пожалуйста», а крупные горячие слёзы размывают тени под глазами.       Я… я боюсь, что ты разочаруешься во мне.       Четверной риттбергер. — ещё три. Но сердце переживет только один, оно снова пропускает удар.       Что родители разочаруются, все.       Четверной лутц + тройной флип. — Арина плачет, не пытаясь стереть слез. Её парализует и что-то странное твориться с телом впервые после начала курса антидепрессантов. Кравчук в нем больше нет.       Я проигрываю.       Четверной тулуп + тройной тулуп.       Я не смог.             Четверной сальхов + тройной аксель. — и больше нет ничего. Только музыка, отдающаяся в ушах бесцветными вибрациями, только лёд, исчерченный белыми полосами истории, только Илья Малинин, сжавший кулаки и разгоняющийся на импульс чувства собственной победы.       А если и послезавтра не получится?       Сальто.       И громкий вскрик Нагое, когда руки расходятся в сторону, голова поднимается и зубы разжимаются.       Получилось. Сегодня получилось все.       Кравчук не могла, да и не пыталась контролировать всхлипывания и шмыгание носом в своих испачканных черным карандашом и кусочками «водостойкой» туши. Бледные щеки покраснели, губы припухли, но дрожь все не отпускала. Знобило безостановочно, но не тем холодом, что грозил серными силуэтами ужаса ночью, а счастливым, свежим, заразным, ведь Роман Александрович впереди, дожидаясь сына не мог стоять на месте. Ему, наверное, ещё больше нужна помощь успокоительных — он папа, Илья не только его спортсмен, не просто близкий человек, а сын.       Скорняков, наверняка, гордился. Судя по улыбкам обоих, транслируемых на экране сверху, счастлив он точно был, обнимая уставшего фигуриста и помогая ему одеться. Тренер что то говорил, Илья улыбался, Арине тоже очень хотелось подойти, но постепенно просыпался мозг. Её вообще здесь не должно было быть, через несколько минут начнется произвольная девушек, наступит её очередь, но до этого ещё нужно успеть размяться, переодеться и стереть с щек напоминания такого неожиданного появления слез после трех месяцев равнодушия и эмоциональной тупости. В таком виде уж точно не хотелось светиться перед Скорняковым и Малининым, перед камерами и зрителями, сразу же начавшими строчить комментарии, поэтому Кравчук лишь крепче прижалась к углу и подняла голову на повторы.       Череда идеальных приземлений вдохновляла. Они были похожи на глянцевые страницы каких-то дорогих модных журналов, которые страшно было трогать, так и поцарапают своей идеальностью. Ощущение фотошопа покинуло только когда на том же экране на весь лед и перед КиКом показали настороженное лицо Романа, кричащего и приседающего вместе с фигуристом, а следом почти контрастное не изменяющееся лицо Арины с руками сложенными в рта в молитву и влажными глазами.       После этого момента трансляция закончилась, оставалось несколько секунд для оглашения результата, но Илье уже было все равно. Он крутил головой в поисках ускользнувшей в раздевалку спортсменки, случайно задевая взглядом кланяющегося Грассля и для приличия отдавая благодарность и ему. Рекордную сумму балов он забыл, как только спустился на место временного лидера и выклянчил у папы телефон.       Роман Александрович прибежал после награждения с округленными глазами, потом выступившим у висков и навешенный вещами. Теперь волнение не отпускало его из-за спокойно сидевшей в зале младшей спортсменки, к которой тот подлетел, чуть напугав её.       — Ты как? Лекарства? Дышишь? Не дрожишь? — затараторил Скорняков, ощупывая прохладные, но удивительно спокойные ладони спортсменки.       В ответ последовал лишь спокойный кивок, заверяющий, что все в порядке и дальнейшая попытка отыскать файл с музыкой, чтобы прогнать хореографию на земле.       Арина сама была глубоко удивлена тому, с какими уверенностью и ощущением собственной силы вышла на лёд в обществе сразу же приступившей к четверному лутцу Алисы и Даши, намечающей лишь расположение прыжков, не выполняя их самих. Её не сбивало не объявление чужих имен с перечислением тренерского штаба, федерации, не количество оваций, преподносимых двум самым главным конкуренткам, никак не желающих уступать место для приземления акселя в три с половиной оборота.       Кравчук не хотела сравнивать себя с Ильей, оставаясь на льду после шестиминутки. Малинин был на совсем другом уровне, на более близкой к солнцу вершине, где атмосферное давление прижимало к земле сильней и приходилось демонстрировать большее мужество и выносливость. Конечно, она хотела быть подстать. Но первой мыслью в её уравновешенной голове впервые было не «надо», а «а было бы здорово» приехать с шестью четверными и побить рекорд хотя бы среди женщин.       Она уже была довольна и рада за Илью, большего счастья она бы из себя не достала. Да, хотела чтобы он также гордился и ей, оправдать его внимание, поддержку и заботу за все время подготовки, и посмотрев на тренерский борт, увидев напряженно поднявшиеся плечи Скорнякова, поняла чего будет стоить сегодняшняя победа. Она должна достаться Кравчук сегодня. На кону Олимпиада.       He would always win the fight.       Неужели победить не могла Арина?       Bang bang, he shot me down.       Арина тоже может.       I hit the ground.       Нет. Что если нет?       Bang bang, that awful sound.       И вправду, этот гул… он ужасен сейчас. Разгон. Левая нога. Ход вперёд. Мах.       Bang bang, my baby shot me down.       Четверной аксель. Чуть заваливает корпус вперед, чтоб устоять, выносит ногу. Выезд.       When I grew up, I called him mine.       Он её. Что именно? Он.       Bang bang, I used to shoot you down.       Четверной риттбергер… бабочка в двойной.       Не сегодня.       Сегодня только золотой диск на груди, по-детски не понимающие пожимания плечами, пять чистых четверных и первый в мире исполненный среди женщин четверной аксель.

***

      Чайник на столе осторожно, не перебивая бегущий поток воды, сыграл мелодию, состоящую из двух нот и также незаметно перестал кипеть и развлекать младшую бегающими пузырьками. Оставшаяся без представления Кравчук была вынуждена встать с угла большой кровати, к которой боялась лишний раз прикоснуться и шагнуть к ванне.       Эмбер, крутясь у зеркала, все рассматривала достаточно ли одинаково выглядят крупные стрелки с разных ракурсов, параллельно на автомате накручивая крупные пряди на плойку. Появление младшей в дверях она заметила не сразу, но причину определила метко, с первого раза:       — Чайник закипел? — Арина хмыкнула и кивнула, придерживаясь одной рукой за дверной проем. — Сейчас, секунду, выбирай какой хочешь и заваривай, я… ещё минуту. Мне завари пожалуйста с ягодами! — додумала Гленн, когда Кравчук уже отошла.       Освободилась старшая, и вправду, через минуту, делая пару глотков из бумажного стакана с чаем и осматривая сокомандницу от ног и до головы. По одному её выражению лица было ясно, что что-то в этом образе ясно смущало, но сдерживалась Гленн только из-за надежды, что обещанные локоны все исправят.       — Хорошо, ты знаешь что делать? — протягивая плойку, улыбнулась спортсменка, но Арина, уже давно всматривающаяся в глаза, действительно, мамы сборной, поняла, что ожидает она отрицательного ответа.       — У меня мама в модельном агентстве работала, — приподняв один уголок губ, кивнула Арина и довольная собой взглянула в зеркало. - Конечно, знаю.       — Ого, правда? А сейчас? — на отрываясь от уверенно набиравших пряди рук младшей, Гленн облокотилась об раковину и решила обосноваться здесь, веря в необходимость собственной помощи. К волосам Кравчук хотелось прикоснуться даже чисто ради интереса, нежели удовлетворить свой материнский инстинкт.       — Думаю, тоже. Мы не разговаривали полгода.       — Прости.       — Все нормально. Она здорова. — но видя вопросительный взгляд и опасаясь, как бы не ошиблась в формулировке на английском, поспешила добавить. — Мы просто поссорились.       — Из-за того, что ты переехала в Америку?       — Э, думаю, нет. — явно не ожидая вопросов с подробностями, Кравчук немного растерялась, замирая с горячим в пальцах, но почувствовав, как метал обжег кожу сразу же одернула руку.       — Прости, если что. — подняла руки Гленн, сразу же отшагивая назад, видимо, поняв, что не только не помогает, но и мешает младшей подруге.       — Не можешь помочь? Я там… сзади не вижу. — благоволя Эмбер, повернулась Арина с искренней благодарностью обращая свои зеленые, чуть подкрашенные глазки. Гленн не смогла скрыть улыбки.       — Да, конечно.       Арина не пожалела, что доверила и без того не самые здоровые волосы американке. Эмбер очень осторожно выбирала пряди, внимательно следила за тем, чтобы не дай Бог не сделать больно, а закончив мягко положила руку на голову, чуть поглаживая по затылку.       Гленн оправдала все добрые слова про себя от сборной США: Сара, провожая, говорила, что если что можно смело обращаться к так же отобравшейся старшей; Илья, когда Арина сомневалась принимать ли предложение помочь с прической от Эмбер, отвечал «конечно» и что Арина не пожалеет; Изабо доказывала это своим желаем дальше ездить на соревнования только с прошлогодней Чемпионкой Америки. Она, правда, как мама. Не та, что была у Арины, а та, чей образ предполагают под этим словом, и Кравчук не могла не хотеть поговорить с ней подольше.       От Эмбер пахло сладким, пряным, но не тяжелым ароматом. Он был очень приятным, успокаивающим и усыпляющим рядом с ней, от чего Арина стала чаще зевать, прикрывать глаза на подольше. Гленн это видела, улыбалась и говорила на полтона тише, медленнее.       — Сколько тебе лет? — отходя от шкафа с кофтами, осторожно висящими на вешалках, к небольшому холодильнику, промурлыкала Эмбер. Другого сравнения ее голосу Арина не даст.       — Восемнадцать.       — Илья не простит мне, если я угощу тебя белым вином до банкета? — Заманчивая звеня уже открытой и неполной бутылкой, подняла брови старшая.       — Нет, не простит.       — Соболезную. — цокнула старшая, вставая с бутылкой и переливая остатки содержимого в тот же стакан, из которого только что пила свой ягодный чай. — На его же совести будет, если ты после всего этого уснешь где-то в углу.       — Ты ему тоже самое скажи.       — Скажу. — заверила Гленн, отпивая первые два глотка. — Вот, где он сейчас?       — Не знаю, у себя, может быть, в 507. — пожимает плечами Кравчук, не без зависти наблюдая, как довольно Гленн начинала праздновать.       — Я скажу, чуть позже. Но сейчас мы ему чуть отомстим.       Арина не знала, мог ли алкоголь так быстро подействовать на голову старшей, но в глазах блеснул огонек азарта, а руки потянулись к верхним пуговицам Арининой рубашки. Кравчук не мешала. Эмбер разбиралась с тугой тканью достаточно уверенно, поэтому не вызывала подозрений, что это всё-таки пьяный номер. Да и не могла двадцатишестилетная девушка опьянеть от половины стаканчика, если семнадцатилетняя в прошлом году на банкете держалась ровно после трех не совсем полных бакалов шампанского.       Три верхние пуговицы были расстегнуты через пару минут, края белой ткани откинуты, оголяя молочную ключицу и ребра при крупных вдохах. Эмбер была, наконец, довольна, словно с самого начала хотела расстегнуть края ткани и завить волосы крупными волнами, спускающимися до талии. Теперь она могла дышать спокойно.       — Так то лучше. Ты красивая. — отпивая ещё, невзначай бросила старшая. — Но на следующем банкете слегка расстегнутой рубашкой не отделаешься. Не придешь в каком-нибудь платье — я сама тебе его надену. И у тебя не будет выбора.       — Ладно, я поняла.       — Хорошо. А теперь идем, будешь мучать Илью.       Задумка Эмбер выполнялась точно по сценарию. Кравчук, конечно, никогда это не увидит, не признает и уж тем более не скажет, но Гленн во всю не щадила младших друзей: и Арину, смотрящую на бокалы как завязавший наркоман, и Илью, никак не отходящего от неё ни на шаг от самого начала, до самого конца их нахождения в темном, чуть душном зале.       Он смотрел. На неё, только на неё и иногда вокруг, чтобы убедиться, что больше никто не смотрит так же как он. И убеждался. Это позволило какое-то время постоять с Мишей, пока он, осторожничая с произнесением имени при Арине, не умчал к Даше, с Петей, уже активно планирующем выбираться отсюда поскорее и желательно не с пустыми руками, и той же Эмбер, не перестававшей желать хорошего вечера и смущающая обоих «друзей».       Все надежды Арины выпить хотя бы немного, даже не беря своего бокала, а у Ильи, стоящего с полным для фотографий, разбились нещадно после попытки Гленн угостить.       — Эй, куда? Тебе нельзя. — Малинин, забирая из рук что-то, что даже нюхать не стал.       — Я знаю. Отъебись уже, Малинин.       — Нет, ну мало ли ты расхотела ехать на Олимпиаду или Японию полюбила, что решила здесь, после Финала Гран-при основаться в больничке. — фыркнул старший, снова поворачиваясь к Арине. — Предупреждай в следующий раз.       — Да все, заткнись. — пробурчала и отвернулась младшая. — Ничего больше мне не нужно сделать?       — Ну вообще, мне кажется, я заслужил разрешение на поцелуй. — Кравчук лишь подняла брови, на секунду косясь на друга, а затем складывая руки на груди. — Ну как бы, смотри: я чисто произвольную откатал? Откатал. Семь четверных? Семь. Рекорд побил? Побил. Ты живая? Живая.       Конечно, он не думал, что Арина сейчас повторит то, что ломало её несколько недель назад. Это было бы слишком эгоистично. Но глаза блестели. Она смотрела на него и собственное отражение терялось в голубом. Пока Малинин сам не наклонил голову и не коснулся мягко, аккуратно, почти невесомо и тепло уголка чужих губ. Отходить он не спешил, улыбался. А потом, не отстраняясь, почти касаясь лбом чужого усмехнулся:       — Ты точно не пьяная?       На что и Арина не смогла сдержать смешка, закатила глаза, задрала голову и отпихнула от себя смеющегося друга.