Волк с Хайлс-роуд

Дороги сплелись в тугой клубок

Влюбленных змей

И от дыхания вулканов в туманах

Немеет крыло

Мельница — «Дороги»

      Лес казался бесконечным. Мы все шли и шли, и шли — спустились с холма, перешли по мосту реку, снова взбирались на холм — а он все так же нависал над нами, надвигаясь на шоссе и, казалось, пытаясь раздавить его.       Флер быстро выбилась из сил, и мы с парнями несли ее на спине по очереди. Я только что отдал ее Джеймсу; она пригрелась на мне и недовольно полусонно хныкала, когда пришлось перебираться на другую спину. Чарли то и дело забегал вперед, посмотреть, не кончился ли лес.       — Не беги, — осадил его наконец раздраженный Регулус, — выбьешься из сил — тебя никто не понесет.       Чарли сердито показал ему язык.       — Оставь их, — Сириус положил руку на плечо брата и посмотрел как-то устало. — Пусть бегают — они больше всех натерпелись…       Я шагал чуть позади всех остальных, держа их в поле зрения, и то и дело оглядывался назад. Ждал погони. Прошли всего сутки с того, как мы, перепуганные до полусмерти, бежали из Реддл-холла, оставив его обитателей, живых и мертвых, на растерзание пожару. Судя по взрыву, которого нам просто чудом каким-то удалось избежать, в доме рванул газ. Вариантов выбраться не было никаких — а значит, на нашей совести теперь было три трупа. На моей совести, если быть точнее, потому что я весь этот побег и затеял.       Чарити Бербидж — милая медсестра, наивная, но добрая девушка. Она всем нам нравилась, все ее любили, даже такие нелюдимы, как Регулус. Сейчас я думал, что она, вероятно, была единственная в доме, кому действительно было дело до нас, детей.       Прогремел выстрел. Блузка Чарити окрасилась алым, пятно разрасталось прямо на глазах. Дора закричала. Тело рухнуло на пол бесшумно, словно тряпичной марионетке обрезали все нити. Реддл с ненормально широкой улыбкой опустил дымящийся пистолет.       Барти Крауч-младший — он не был плохим мальчишкой, на самом-то деле. Запутался, влез в дурную историю, но потом попал в психушку, и та его сломала. Я не хотел его убивать, правда, не хотел. Черт, да я хотел только спасти от него девочку, в которую был влюблен, только выдернуть из его пальцев дуло, смотрящее ей в висок.       Мы сцепились. Вокруг билось стекло. Я вцепился Барти в руку, шипя от боли — когти лезли наружу, царапая чужую кожу до крови. Барти усмехался перекошенным ртом и шептал ядовитые слова, впивавшиеся мне в мозг раскаленными иголками. Я с ревом вырвал пистолет. Хватило одного удара, чтобы Барти, закатив глаза, распластался без чувств.       Томас Реддл — психиатр, которому мы все хотели верить, доктор с доброй улыбкой, которая словно приклеилась к его лицу. Мы не хотели думать, что он слишком похож на злодея из дешевого фильма ужасов, потому что это было слишком нарочитое сходство, это не могло оказаться правдой, не мог такой человек оказаться маньяком, который в шестнадцать лет прикончил родного отца и, вбив себе в голову какую-то культистскую теорию, хладнокровно собирал детей для жертвоприношения…       Между ним и нами было всего несколько футов — и тут с потолка упала горящая балка. Полетели снопы искр, тканевые обои загорелись. Мы бросились прочь. На секунду обернувшись уже на крыльце, я увидел лицо Реддла, искаженное такой дикой злобой, какую никогда не видел на человеческом лице. Через несколько мгновений дом содрогнулся от взрыва.       Меня откровенно пугало то, с каким хладнокровием я об этом вспоминал — я-то думал, меня вот-вот хватит истерика, а в груди даже почти ничего не давило и не болело. Может, дело было в еще не выветрившемся из головы снотворном. А может, в том, что Реддл получил по заслугам. Но остальные… Остальных было жаль.       От шоссе стала отделяться вторая дорога, и компания замедлила шаги.       — Ну и куда нам? — неуверенно спросила Лили. Чарли и Билл переглянулись, и Билл вытащил компас из своего рюкзака.       — По той, что севернее.       — Класс, — фыркнул Снейп, — наши жизни — в руках десятилетки…       — Нюниус, тебя мало били? — устало огрызнулся Сириус. — Ты слишком много возникаешь для человека с двумя целыми рядами зубов.       — А еще погромче орать не можете? — влез в разговор сварливо Регулус. — Заткнитесь и смотрите, там машина!       И действительно, с холма спускался небольшой фургон неопределенной специализации и неопределенно серо-коричневого цвета. Я стал торопливо обшаривать карманы и велел остальным сделать то же самое. Братья Уизли замахали руками, чуть ли не бросаясь фургону под колеса, и Алисе пришлось за воротники оттаскивать их прочь.       — Вам чего? — из кабины высунулся плотно сбитый широкоплечий парень. — Из похода, что ль?       — Ага, — кивнул Сириус с необычайно честным лицом. — Только мы походу того, заблудились — топаем битый час по этому проклятому шоссе и не понимаем, туда ли нам вообще. Слушайте, а до Оттери-Сент-Кэчпоул далеко? Нам говорили — рукой подать.       — Обманули вас, — хмыкнул парень. — Миль восемьдесят, не меньше. Я еду до ближайшей деревни, это двадцать где-то. Подвезти вас, походники?       — А подвезите, мистер! — оживилась Алиса. — Мы заплатим!       — Да ладно вам, словно я первый раз потерявшихся на шоссе подбираю. Залезайте, только там пустые ящики от молочных бутылок, но вы влезете.       Мальчишки неуверенно переглянулись между собой. Регулус и Питер выглядели одинаково неуверенными.       — Чуть что — откроем дверь и валим, — шепотом решил я, когда взгляды устремились на меня. Черт возьми, а с каких пор я решаю за всех? — Двадцать миль есть двадцать миль. Давайте ребят, чего стоим, мистер… простите, а как вас?       — Флинт.       — Вот, нечего заставлять мистера Флинта ждать!       В фургоне и правда были одни сплошные ящики; мы их распихали по стенкам почти до потолка, побросали сумки и рюкзаки на пол и расселись прямо на них. Флинт поднял окно, загудел мотором, и они покатили. Я привалился к шаткой пирамиде ящиков, следил за ним — взрослые с недавних пор не вызывали у меня никакого доверия. Мы стояли на главной площади городка, испуганные, умоляли о спасении — но никто нам не поверил. Реддл разок улыбнулся, и вся полиция оказалась у него в кармане и не споря помогла ему собрать разбежавшихся овечек обратно на жертвенник для заклания. Детские слезы для этих людей ничего не стоили, они не хотели на секунду остановиться и подумать, что не могут, черт возьми, тринадцать человек, быть больны одинаковой манией. Им было все равно.       Я позволил себе ненадолго отвлечься от Флинта и посмотрел на своих ребят. Бледные, напряженные лица, сухие глаза, повисшее в воздухе искрящееся напряжение — все это напоминало сдерживаемую изо всех сил истерику, которая уже скоро, очень скоро прорвется наружу. Но пока они молчали.       Дора сидела рядом с Сириусом, уложив голову ему на плечо и закрыв глаза. И, честно, я был этому почти рад. Я же чуть не убил ее прошлой ночью — ненарочно, невольно, но на шее у нее синели следы моих пальцев, и от этого ладони жгло. Все люди, которые пытались со мной слишком сблизиться, обязательно страдали. Моему лучшему другу сломали ногу, и его будущее оказалось под угрозой. Девочка, которую я люблю, чудом избежала смерти сперва от пистолета, а потом от моих же рук. Ремус Люпин приносит своим близким только беды.       Возможно, мне просто не следовало этих близких иметь. Я отвернулся. В ветровое стекло забарабанил дождь. Успели как раз вовремя.

***

      — Отпустите! — Жилистая стариковская рука слегка шевельнула пальцами, и я заплясал на месте от боли в ухе. — Ну мистер, мы просто… ай! У нас дети маленькие! Голодные!       Старик ухмыльнулся откуда-то сверху, пока я патетически бросался словами в лучших традициях Сириуса, и развернул к себе лицом все за то же ухо.       — Интересные у воришек пошли оправдания. Это вас в Лондоне такому учат?       — Да честное слово, у меня… у нас… — морщась, я поднял голову — да так и застыл с разинутым ртом. Старик, прищуривая один глаз, глянул на меня другим, слегка навыкате, и вскинул бровь.       — На что уставился? На мне узоров нет и цветы не растут.       — Вы… — у меня от шока даже голос сел. — Вы — инспектор Грюм…       Старший инспектор Скотланд-Ярда детектив Аластор Грюм, известный на всю страну тем, что засадил Фенрира Сивого за решетку, нахмурился и подтащил меня ближе:       — Ты откуда знаешь?       — В газетах… видел… — так же оторопело пробормотал я. И не соврал — действительно видел. Просто умолчал, что три года назад мы почти столкнулись в дверях зала суда, куда нашу семью вызвали давать свидетельские показания против Сивого. Не надо было детективу знать, кто я такой. — Детектив Грюм, простите, пожалуйста, мы честно… мы только за картошкой, нас девочки с детьми ждут…       — Если врешь, то врешь плохо, — хмыкнул Грюм. — Не верю ни одному слову и присяжные не поверили бы. Впрочем, если говоришь правду, разница невелика. А вы что скажете? Что это ваш тощий за всех отдувается?       Джеймс и Сириус, каждый придавленный к земле здоровенным глухо рычащим хаундом, переглянулись и посмотрели на Грюма с опаской. Одно дело — украсть картошку из погреба у никому не известного старикана, живущего на краю деревушки, и совсем другое — нарваться на двух сторожевых собак при попытке ограбить старшего инспектора Скотланд-Ярда (который какого-то черта забыл в шотландской глуши).       Флинт благополучно довез нас в своем фургоне до ближайшей деревни, высадил и пожелал хорошей дороги. Деревня была маленькая, унылая, и поживиться там было совершенно нечем, а запас продуктов требовалось пополнять: до следующего населенного пункта, мелкого городишки, предстояло еще топать и топать добрых тридцать пять миль. Кое-как укрывшись от ливня под козырьком автобусной остановки, мы стали держать военный совет.       — Нельзя двигаться дальше, пока не набьем рюкзаки, — уперся Джеймс. — Неизвестно, сколько мы будем добираться до города, сейчас нам просто повезло. С нашей скоростью…       — Далеко мы не уйдем, — кивнула Алиса. — Останавливаться будем часто. И дети…       — Мы не дети! — возмутился Билл, и веснушки на его лице исчезли под румянцем негодования.       — Конечно нет, дорогой, — рассеянно согласилась Алиса, похлопав его по плечу, — застегни куртку, дует.       Билл надулся, и сидящая рядом Флёр стала успокаивающе гладить его по плечу.       — Ну, мы можем прибегнуть к старому способу и поискать в магазине, раз уж вас так привлекает перспектива угодить за решетку, — безразлично пожал плечами Регулус. Сириус раздраженно вздохнул:       — Ага, еще бы тут было, где искать. — Он посмотрел на свои заляпанные рыжей грязью ботинки и лениво принялся их обстукивать. — Мы можем только пошариться по чужим подвалам.       — Мы что?.. нет! — Я ахнул. — Нам нельзя светиться, мы не можем воровать! И потом, обворовать булочную — это одно…       — Да не убудет у них, если мы украдем немного картошки, чего ты завелся?       — Эта картошка может быть им нужна! — меня распирало от возмущения. — В стране вообще-то кризис, людям есть нечего, а мы будем их обворовывать!       — А детей ты как собираешься кормить? — сварливо поинтересовался Снейп. — Рассечешь себе грудь, чтоб они, как орлята, пили твою кровь?       — Я сейчас рассеку тебе бровь, Нюниус, — пробормотал Джеймс и хрустнул костяшками, — если ты не заткнешься. Лунатик, у нас нет другого выхода, ты же сам это понимаешь.       Я насупился. Мне категорически претило воровать и обманывать, не так я был воспитан, не по таким правилам жил — но с тех пор, как мы вскрыли бухгалтерскую книгу Реддла, где тот без преувеличения вел счет людей, которых убил во имя своей безумной цели, мои правила и моральные принципы так и трещали по швам. Миру было плевать, что мне стыдно, а чего не стыдно: он вытолкнул меня из защищенного мирка, где сперва были родители, а потом Реддл, в холодную, продуваемую сырым ветром наружность и сказал — адаптируйся или умри.       Умирать я не хотел — после того, как оказался в безжалостных руках полиции, после того, как буквально выцветал, теряя жизнь, взаперти и одиночестве своей комнаты, после того, как с ребенком на руках бежал прочь из страшного особняка, как дрался с Барти, спасая Дору, как снова бежал, ведя за собой перепуганную компанию сквозь лес — умирать я ой как не хотел.       А значит, приходилось подстраиваться под новый мир, пусть и скрепя сердце. Слишком совестливые и честные не выживут, верно? Теперь закон один — сделай все, что можно, чтобы выжить.       Я оглядел свою команду: бледные, усталые лица, запавшие глаза с нездоровым блеском, у детей — голодные, полные надежды. Потер переносицу и тяжело вздохнул:       — Ладно, у нас нет другого выхода.       Мы подслушали разговоры местных тут и там и выбрали своей жертвой одинокого старика, потому что он жил на краю деревни и его картошку, которой он с кем-то делился, щедро хвалили.       — Тем более, раз он делится, то точно не умирает с голоду, — продолжал гнуть свою линию Сириус, когда мы пробирались к одинокому домику, царапаясь о кусты дикого малинника. Я, выдергивая свои брюки из колючек, не сдавался и продолжал ворчать уже хотя бы для порядка:       — Кто тебе сказал, он, может, последнее отдает…       — Лунатик, ты на что намекаешь, а?       — На то, что это плохая идея!       — Тьфу ты, хоть бы чего новенького сказал, а он снова да про то же. Сколько раз ты это еще скажешь?       — Сколько нужно, чтобы до твоей чугунной головы дошло, что это плохая иде…       Нас прервал низкий угрожающий рык. Мы вздрогнули и обернулись: к нам приближались два огромных хаунда с, судя по оскаленным пастям, далеко не самыми дружелюбными намерениями.       — Merde, — успел глубокомысленно высказаться Джеймс, и Сириус кивнул с полным пониманием. В следующую секунду собаки бросились на нас, подмяли ребят (видимо, сочли их более опасными) под себя, по пути сбив меня с ног. Земля оказалась страшно холодной, но едва я дернулся, ближайшая ко мне собака оскалила зубы и зарычала.       — Ладно-ладно, понял… — пробормотал я. Пришлось оставить всякие попытки к спасению.       Так мы и лежали под светом хмурого майского неба втроем — точнее, впятером, потому что собаки спустя минуты две как следует обнюхали нас и, решив, что ничего выдающегося мы из себя не представляем, удовлетворенно разлеглись на Джеймсе и Сириусе. Они только иногда порыкивали, если кто-то из нас пытался зашевелиться. Земля со слабой травой под нами медленно раскисала, грозя вскоре превратить нас если не в типичных лондонских попрошаек, то как минимум в классических провинциальных сирот-оборванцев. Я сплевывал комки, угодившие в рот, и больше всего на свете мне хотелось сказать: «Ну вот, а я вас предупреждал! Я говорил, что это, черт возьми, ПЛОХАЯ ИДЕЯ!» Мы все уже привыкли, что идеи Джеймса и Сириуса обычно заводят нас куда-то, где никогда не светит солнце — и почему-то каждый раз смело наступали на одни и те же грабли, влезая в совершенно идиотский план. Одно слово — мальчишки.       Но все это не отменяло того, что я действительно предупреждал их, что добром такое дело не кончится! Они меня не послушали, и вот результат: мы трое валяемся на мокрой весенней земле, в шаге от того чтобы подхватить пневмонию, причем двое придавлены хорошо откормленными хаундами, весившими больше нас самих. Вы согласитесь, что я имел полное право закатывать глаза и обрушивать на повинные головы своих друзей поток справедливых упреков. К сожалению, дальше мыслей мои упреки не заходили, потому что хаунды все еще на меня пялились, а целые штаны у меня остались всего одни, и заплатка прямо на заднице, простите мой валлийский, совершенно не то, с чем я готов был жить. К заплаткам на коленях я хоть привык…       Неизвестно, сколько бы мы так валялись, если бы домой не вернулся хозяин. Он осмотрел нашу милую компанию, хмыкнул и, с удивительным для старика проворством оказавшись рядом, поднял меня с земли за ухо. Вот когда я понял, что по швам трещат не только мои моральные принципы, но и скудные остатки моего достоинства. Нет, меня в этой жизни били, иногда даже по лицу, пинали под ребра, плевали — но все это ощущалось в половину не так унизительно, как когда меня поднимали с земли за ухо, как первоклассника, пойманного на воровстве варенья! Я громко ойкнул и попытался вырваться, но старик не отпускал — и никакие увещевания его не пронимали. Хуже уже быть не могло…       …Думал я, пока не понял, что мы попытались ограбить подвал старшего инспектора Скотланд-Ярда (все еще непонятно какого черта забывшего в шотландской глуши).       Джеймс и Сириус неуверенно переглянулись.       — Ну… ну мы… — даже Джеймс, с его подвешенным языком, не знал, что сказать, кроме правды. Я его понимал — после недель заточения у Реддла мы все были как маринованные.       — Мы из приюта сбежали! — нашелся неожиданно Сириус. Вот кому уличная жизнь шла на пользу и резко научила врать на голубом глазу. — Нас там били, дяденька инспектор! И нас, и девочек, и совсем малявок! И мы сбежали! Они нас ждут, правда — голодные!       Грюм снова смерил нас подозрительным взглядом. Мы сделали максимально честные и несчастные лица — даже выдумывать почти не пришлось. Особенно мне, потому что ухо мое никто так и не отпустил.       — Дол, Шел, фу, — наконец отдал команду Грюм, и хаунды, очень недовольно ворча, слезли с нагретого. Джеймс и Сириус вскочили, быстро отряхиваясь. — Если вы врете…       — Мы не врем! — мгновенно подхватил эстафету Джеймс. — Честное слово, не врем!       Это он сделал зря, потому что лицо у Грюма стало только подозрительнее.       — Вот значит как, — хмыкнул он. — И где же это вас так били, что вы не выдержали и сбежали?       — В приюте святого Иосифа, при церкви, — осипшим голосом вставил я первое, что пришло мне в голову. — Это на юге, милях в… пятидесяти?..       — Да нет, тот мужик, который нас подвозил, сказал тебе, что все семьдесят, — брякнул снова Сириус, и я мысленно готов был просить у него прощения за все случаи, когда мне хотелось отходить его книгой по затылку. Грюм следил за нами уже с откровенным интересом, и мне казалось, что мы для него как хомяки в клетке.       — И что вы делаете в семидесяти милях от своего приюта? — продолжал он уже почти с насмешкой — но тут уж мы были в себе уверены.       — Пробираемся на север, — решительно отозвался Джеймс. — К… родственникам.       — Ага, — поддакнул Сириус, уже полностью вошедший в роль, — у нас у одной девчонки и ее мелких родственники дальние на севере, в Оттери-Сент-Кэчпоул. Она сказала, мол, они нам могут помочь по первости, а все лучше, чем по чайнику получать, вот мы и намылились к ним.       Мы с Джеймсом оба переглянулись краем глаза: за год в Литтл-Хэнглтоне Сириус нахватался, похоже, деревенских словечек, и теперь не то что заливал — базарил так, как мне и не снилось. В этот момент я, честно, даже усомнился на минуту, что он аристократ.       — Вон у Джимми даже и карточка ихняя имеется, покажи, Джимми!       Джеймс оторопело вытащил из-под куртки слегка подмокшую фотографию: там была Лили в окружении наших младших — и смазанный силуэт самого Джеймса, не то пытавшегося влезть в кадр, не то наоборот, поспешно оттуда убиравшегося. Грюм изучил фотографию, повертев в жилистых узловатых пальцах. Возвращая ее, он почти ухмылялся, и на лице его было выражение: «Я вам, проходимцам, ни на йоту не верю и байки вроде вашей каждый день слышу — но заливаете вы складно».       — Отпустите нас, дяденька инспектор, — просительно отозвался Сириус. — И за картошку того, простите, пожалуйста. Вот ей-ей не стали бы, если бы совсем животы не подвело — малявок-то кормить надо…       — Отпустить, говоришь? — задумчиво протянул Грюм и шевельнул пальцами руки, которой все еще (да, все это время!) стискивал мое ухо. Я прикусил губу и попытался дышать глубже, чувствуя себя в заложниках. — Чтоб вы кого другого обворовали, а?       Тут мы совсем испугались — решили, что перегнули палку, и теперь он либо скормит нас своим собакам, либо отбуксирует прямо в деревенский полицейский участок, где наши имена быстро установят, и тогда станет уже совсем не весело. Но Грюм недолго хмурился; по его морщинистому, изрытому шрамами лицу, скользнуло вдруг что-то теплое, и он махнул рукой:       — Сколько у вас мелких?       — Трое, — осторожно сообщил Джеймс. — Вот два парнишки и девчонка…       — Ладно. Пошли, возьмете картошки, сколько вам надо — если это убережет вас от того, чтобы воровать у кого-то другого и влипать в неприятности.       Мы не поверили своим ушам — я так тем более: Грюм потянул меня к дому прямо за ухо, и уж тут я взвыл:       — Господин инспектор!       Грюм опомнился, глянул на меня и со смешком все-таки отпустил. Ухо топорщилось и горело, я прижал его к голове рукой и поплелся следом за приободрившимися ребятами.       Картошки в подвале было совсем не так много, как мы думали, и у меня, когда мы собирали ее в приготовленный пакет, рука не поднималась — было ощущение, что мы отнимаем у человека последний кусок. А с другой стороны, рассуждало во мне какое-то новое чувство, уже подстроившееся под принцип «адаптируйся или умри», у Грюма работа, дом, он взрослый — а мы бесправные подростки, у которых на тринадцать человек дай Бог, если наскребется фунтов тридцать-сорок, которых могут в любой момент затащить в полицию по очень, очень мутному делу… Так что, кому из нас хуже, большой вопрос. В общем, совесть свою я кое-как унял, хотя она продолжала покусывать меня где-то внутри, как назойливый щенок, у которого режутся зубы.       Нас отпустили, велев не воровать, а постараться найти родственников и «взяться за ум», что мы клятвенно и пообещали. Всю дорогу к остановке, где остались наши, я тащил пакет с картошкой и не мог поверить, что нам так везет. Сначала Флинт взялся нас подвезти, теперь Грюм помог… все складывалось очень удачно — возможно, жизнь наконец сжалилась над нами после всего, что мы пережили. А возможно, просто давала передышку, чтобы потом ударить еще сильней. Думать об этом не хотелось — и не получилось, да и бестолку было: мы даже примерно не могли представить теперь, чем кончится каждый новый вечер и на кого мы наткнемся за следующим углом. Оставалось только смириться и пытаться хотя бы… двигаться. Нам нужно было добраться до фермы Уизли — дальше мы и не загадывали, повезет если мать Билла и Чарли вообще нас пустит на порог. А вы сами представьте — одиннадцать беглых бездомного вида детей, больных тем же, что и ее сыновья, и умоляющих их пригреть — это при том, что Уизли вообще, как я понимал по рассказам мальчиков, были не слишком богатые.       Как ни посмотри, а будущее рисовалось крайне мрачным, неопределенным и угнетающим, и можно было лишь молиться, что пока все шло неплохо. Даже картошки, которую нам дал Грюм, хватило на всех — мы убрались подальше от домов и сварили ее в котелке, прихваченном из лесного дома. Малыши воспряли духом, девочки переглядывались смелее, и даже мы с мальчишками взбодрились. С животом, полным горячей картошкой, жизнь мне показалась куда более сносной, и я осмотрел ребят уже другим взглдом:       — Ну что, пойдем дальше? Тридцать пять миль это много, если сейчас выйдем, к вечеру пройдем семь.       — Пойдем, — решительно сказала Алиса и ухватилась за трость. — Там, глядишь, еще кто попадется. Главное идти — тогда точно к чему-нибудь придем.       Главное идти — тогда точно к чему-нибудь придем. Лучшими словами нас теперь было и не описать. Мы собрали вещи, затоптали костер и снова вышли на шоссе. Погода была по-прежнему паршивая, но хотя бы дождя больше не предвиделось. Я, замыкая группу, бросил осторожный взгляд на Дору (с утра в ванной мы не сказали друг другу ни слова). Она шла, опираясь на Сириуса, и я слышал, как она тихонько бормочет:       — Сельские дороги, приведите меня домой… Приведите меня туда, где мое место в мире…       Я мог лишь надеяться — ради нее, ради всех нас, — что дорога, которой мы идем, однажды приведет нас домой. Очень не хотелось умереть раньше, чем пройдем ее до конца.