В унисон с тобой

Кьёка бежала. Ноги подкашивались после бессонной ночи, но адреналин гнал вперёд — туда, где сквозь стеклянные двери больницы мерцали холодные люминесцентные лампы. Всю ночь её мучили обрывки новостей: «Чисаки Кай обезврежен», «Юный герой в критическом состоянии». Последнее било по вискам, как приклад пистолета. Она кусала губу до крови, слушая, как за стеной Момо шепталась с Ураракой: «У него сломаны обе руки…» Утром Айзава, увидев её синяки под глазами, отпустил с фразой: -Не вздумай мешать врачам». Больница встретила запахом антисептика и тишиной, режущей уши. Кьёка сжала розьёмы-джекты, глуша фоновый гул — крики медсестёр за углом, писк мониторов, чьё-то прерывистое дыхание. У стойки регистратуры пальцы вцепились в край стола, оставляя вмятины на пластике. — Мидория Изуку. Палата? — голос сорвался на визгливую ноту. Медсестра, не поднимая глаз, протянула бумагу. -Палата 314. Посещение до 18:00. Лифт ехал мучительно медленно. Кьёка теребила гитарный ремешок на запястье — подарок Изуку после того злополучного концерта. «Если что, дергай — услышу», — он тогда улыбался, завязывая узел. Теперь ремешок впивался в кожу, будто пытаясь остановить дрожь. Дверь 314. Выцветшая табличка, царапины от каталков. Кьёка замерла, вдруг осознав: а что, если он не хочет её видеть? Если за этой дверью он… другой? Стук. Три коротких, как азбука Морзе. — В-войдите… — знакомый голос, но надтреснутый, будто пропущенный через старый усилитель. Палата оказалась крошечной. Слева — окно, за которым клубился дождевой туман. Справа — Изуку. Он полусидел, прислонившись к груде подушек. Бинты опутывали руки до локтей, как коконы, на щеке краснела свежая царапина. Но хуже всего были глаза — тусклые, с тёмными кругами, будто за ночь он прожил десять лет. — Джиро… — он попытался улыбнуться, но гримаса боли исказила лицо. И тут Кьёка заметила её. Девочка лет шести, в слишком большом больничном халате, прижалась к Изуку, как птенец к скале. Белые волосы спадали волной, закрывая лицо, но сквозь щель виднелся глаз-янтарь — огромный, пугающе взрослый. Её крошечная рука сжимала край повязки на его предплечье. — Эри, это моя одноклассница, — Изуку кивнул на Кьёку, и девочка съёжилась сильнее. Воздух стал густым, как сироп. Кьёка сделала шаг, и пол скрипнул. Эри вздрогнула, пряча лицо в складках одежды Изуку. «Он рисковал жизнью ради неё», — пронеслось в голове. Гитара, их дуэты, смех в кафе — вдруг показались глупой сказкой. Здесь, среди бинтов и капельниц, он был другим — героем, чьи раны слишком велики для её детских переживаний. — Я… принесла тебе, — Кьёка протянула пакет, не помня, когда успела купить банановый коктейль. Рука дрожала, упаковка зашуршала. Изуку потянулся здоровой рукой, но Эри внезапно вскрикнула: — Не надо! Он ещё болит! Тишина. Кьёка застыла, чувствуя, как гитарный ремешок впивается в запястье. Она ждала, что он успокоит девочку, снимет повязку, докажет, что всё в порядке. Но Изуку лишь опустил руку, устало закрыв глаза. — Спасибо, Джиро. Поставь на тумбочку, пожалуйста. Капли дождя застучали по подоконнику. Где-то в коридоре зазвенел телефон. Кьёка стояла, сжимая пакет, пока пластик не начал рваться. Кьёка стояла, опустив голову. Чёлка тяжелой завесой скрывала глаза — если бы он сейчас увидел их, то различил бы там целую вселенную: трещины на ледяной корке гнева, под которой клокотала магма страха. — Дурак, — выдохнула она, и это слово прозвучало как сломанная струна. Руки сжимали пакет так, что пластик заскрипел в протесте. По ту сторону окна дождь выстукивал морзянку по жестяному карнизу — тире-тире-точка, «ты-жив-ты-жив-ты-жив». Изуку перестал улыбаться. Его пальцы нервно задвигались по краю простыни, оставляя морщинистые волны на крахмальной белизне. — П-прости... Голос сорвался в фальцет, и Кьёка резко вскинула голову. Чёлка отлетела, открывая глаза, красные от бессонных часов, проведенных под вой сирен в голове. — Прости? — она засмеялась коротко, горько, как гитарный диссонанс. — Ты лежишь, обмотанный как мумия, а единственное, что можешь сказать... Эри прижалась сильнее к его перебинтованной руке, тонкие пальчики впились в гипс. Девочка смотрела на Кьёку огромными глазами, где плескался целый океан чужой боли. — Эри... — Изуку начал, но Кьёка резко встряхнула пакетом. Пластиковая бутылка с банановым коктейлем глухо ударилась о пачку влажных салфеток. — Молчи. Она двинулась к нему, каблуки цокали по кафелю с пулеметной частотой. Пакет швырнула на тумбочку, где пластиковый стаканчик с чаем Айзавы покачнулся, проливая янтарные капли на брошюру «Реабилитация после переломов». — Руки. — приказала она, выдергивая коктейль из пакета. Трубочка вонзилась в фольгу с хрустом, будто она пробивала броню. Изуку беспомощно поднял перебинтованные ладони, похожие на коконы неудавшейся метаморфозы. — Джиро, я... — Я сказала — молчи. Она опустилась на корточки, внезапно, как подкошенная. Колени больно ударились о холодный пол, но она даже не поморщилась. Подняла коктейль к его губам, трубочка дрожала, выписывая в воздухе микро круги. — Пей. Он покорно обхватил губами пластик. Глаза не отрывались от её руки — там, где три дня назад лежала его ладонь, сейчас зияла бинтовая пустыня. Тихое гудение холодильника в коридоре. Пульсирующая боль в её сведенной шее. Пузырьки коктейля, поднимающиеся по прозрачной трубке, как слезы наоборот. — Ты... — он попытался заговорить, не отпуская трубочку. — Если скажешь «спасибо», вылью это тебе на голову, — голос её сломался, превратив угрозу в что-то хрупкое. Кьёка стояла на коленях на ледяном кафеле, ощущая, как холод проникает сквозь ткань джинс, смешиваясь с дрожью в мышцах. Её пальцы впились в край больничной койки так, что суставы побелели. Воздух пахнет антисептиком и страхом — точно так же, как в тот день, когда она впервые увидела его окровавленным после боя с Мыльным. -Я... не закрыла глаз ни на секунду.— Голос сорвался, превратившись в хриплый шёпот. Она упрямо смотрела на его грудь, поднимающуюся прерывисто под бинтами. – Всю ночь я металась по комнате, прижимала ладони к стене, как будто через бетон могла почувствовать твой пульс. Каждый скрип двери в коридоре... каждый шаг за окном... — Слёзы капнули на гипс, оставив мутные пятна. – Я представляла, как они несут тебя на каталке с лицом, накрытым простынёй. Его пальцы дрогнули в её руке — бинтованная рука, холодная и беспомощная. Она подняла взгляд, заставив себя встретиться с его глазами. Зрачки Изуку были расширены от морфия, но в их зелёной глубине всё ещё теплилось его упрямство — то самое, что заставляло вставать после каждого перелома. -Кьёка... Он назвал её по имени впервые — мягко, как аккорд, взятый на затухающих струнах. Её сердце сжалось, будто кто-то резко дёрнул медиатор по нервам. -Я люблю тебя. – Слова вырвались раньше, чем она успела их обдумать. – Люблю твои дурацкие веснушки, которые ты прячешь под пластырями. Твои кривые шрамы, будто кто-то выжег ноты на коже. Даже твоё проклятое упрямство, из-за которого... — Голос разбился о рыдание. Она вцепилась в его рубашку, прижимая лоб к повязкам на животе. – Обещай, что не заставишь меня хоронить тебя! Обещай, что будешь бояться хоть иногда! Эри тихонько всхлипнула на краю койки, прижимая к груди куклу с оторванной рукой. Но девочка уже не могла бороться с усталостью — её головка медленно склонилась на подушку, пальцы разжались, выпустив игрушку. Изуку медленно поднял здоровую руку. Тёплые пальцы коснулись её щеки, стирая слёзы, смешанные с помадой цвета баклажана. -Прости...— Его дыхание свистело, как ветер в разбитом окне. – Прости, что... заставил тебя пройти через это. — Большой палец провёл по её нижней губе, оставляя след от чёрной помады. – Люблю твою музыку... которая звучит даже когда ты молчишь. Люблю... как ты кричишь, когда я ломаю себя ради победы...— Надтреснутый смешок сорвался в кашель. – Клянусь... буду возвращаться. Ради твоего голоса... Его рука обмякла, упав на простыню. Монитор запищал чаще, но Кьёка уже не слышала тревоги — её ладони прижались к его груди, ловя биение сердца под рёбрами. Эри тихо посапывала, уткнувшись носом в его плечо. За окном дождь затянул серое полотно неба, но здесь, среди жужжащих аппаратов, время замерло — хрупкий мост между «до» и «после». Кьёка осторожно приподняла Эри, ощутив, как безвольное тельце девочки обмякло в её руках. Свет неоновой лампы выхватил из полумрака бледные ресницы, слипшиеся от слёз, и синяки под глазами, похожие на фиолетовые акварельные мазки. Она уложила ребёнка на свободную койку, поправив подушку так, чтобы та не давила на следы от капельницы на детской руке. Пальцы сами потянулись к лицу Эри — отодвинули прядь белых волос, застрявшую в уголке губ. -Ради неё ты так надрывался? — Шёпот зазвучал громче в тишине палаты. – А она... милашка. Изуку следил за её движениями сквозь дремотную пелену морфия. Его взгляд, обычно стремительный и аналитический, теперь медленно скользил по силуэту Кьёки, будто пытался запечатлеть каждую деталь: как складки её косухи ложатся при наклоне, как дрожит цепочка на шее, когда она наклоняется к Эри. – Ага... —Выдох вышел хриплым, будто пропущенным через измельчённое стекло. Кьёка обернулась, поймав его взгляд. В её глазах, обычно острых как гитарный медиатор, плавала странная смесь нежности и вызова. – И что будет дальше? Вопрос повис в воздухе, смешавшись с пиканьем кардиомонитора. Изуку закрыл глаза, и на секунду Кьёка испугалась, что он снова провалился в забытьё. Но его пальцы задвигались по простыне, выписывая невидимые узоры — привычка записывать мысли в воображаемый блокнот. -Будем ждать решение...— Голос окреп, обретая ту самую сталь, что пробивалась сквозь боль. – Но Эри я не отдам никому. Он открыл глаза, и Кьёка увидела в них то, что всегда скрывалось за улыбками и поклонами — оскал бойца, готового рвать горло зубами за тех, кого назвал своими. Её пальцы невольно сжали край детского одеяла, оставляя вмятины на розовом бархате. -Когда тебя выписывают? — Она вернулась к его койке, машинально поправляя складки на рубашке Эри. Девочка всхлипнула во сне, прижимая к щеке кукольную руку. Солнечный луч, пробившийся сквозь дождевые тучи, упал на лицо Изуку, высветив сеть мелких царапин на щеке. "Благодаря исцеляющей девушке — сегодня вечером." Кьёка замерла, её рука застыла в воздухе над спящей Эри. Внезапная картина пронзила её: она сидит здесь, гладя чужого ребёнка по волосам, а Изуку наблюдает за этим с койки, будто они... Нет. Резко встряхнув головой, она поднялась, сглатывая ком в горле. -Я буду ждать тебя в общежитии. Она не поцеловала его, не коснулась руки — просто стояла у порога, очерченная прямоугольником холодного света из коридора. Но в её позе, в том, как дрожала цепочка на щиколотке, читалось больше, чем слова. Изуку улыбнулся той самой улыбкой, что свела её с ума в первый раз — искренней до боли, с ямочкой на левой щеке, которую обычно скрывали бинты. – С нетерпением буду ждать нашей встречи. Кьёка вышла, не оборачиваясь. По коридору неслось эхо её каблуков — чёткий ритм, маскирующий бешеный пульс. Она прошла мимо палат с приглушёнными стонами, мимо медсестры, разматывающей бинты с окровавленного подноса, мимо Всемогущего, спавшего в пластиковом кресле с лицом, уткнувшимся в плащ. У выхода её остановил порыв ветра — холодный, пахнущий лекарственными травами с больничного газона. Кьёка достала наушники, но вместо музыки включила запись — обрывок их совместной репетиции, где Изуку смеялся над фальшивой нотой. -Идиот... — Она ткнула пальцем в экран, выключая запись, но улыбка уже цвела на губах. Натянув капюшон, шагнула в дождь, навстречу серому силуэту Юэй, маячившему на горизонте.