В унисон с тобой

После обеда Изуку сидел в своей комнате, настраивая гитару, которую купил на прошлой неделе. Солнечные лучи пробивались сквозь шторы, окутывая его и инструмент золотистым светом. Он сидел на полу, скрестив ноги, с той самой «солнечной улыбкой», которая не сходила с его лица с утра. Коленка джинсов была заляпана наклейками с геройской символикой, а пальцы осторожно крутили колки, ловя нужный строй. — Ля-си-соль… — бормотал он, прижимая струны к ладам и сравнивая звук с приложением на телефоне. Гитара, недорогая, но с теплым тембром, будто создана для каверов на старые рок-баллады. Когда последняя струна зазвучала в унисон, Изуку провёл медиатором по ним, и комната наполнилась дрожащими аккордами. Он начал наигрывать мелодию — простую, но бодрую, словно саундтрек к утренней суматохе в столовой. Пальцы иногда спотыкались, но это не мешало ему улыбаться ещё шире. В голове всплывали обрывки утра: как Кьёка швырнула тапок в Момо, как Бакуго ворчал над своими блинчиками, а Иида размахивал ложкой, словкно это был меч справедливости. Даже серьёзный Шото тогда едва сдерживал смех, когда пересоленный омлет Изуку заставил его скривиться. — Они все такие… — он засмеялся про себя, переходя на бойкий ритм, будто гитарные переборы могли передать стук сердца после того мимолётного поцелуя. Её губы… Нет, не время отвлекаться! — мысленно выругал он себя, но мелодия сама замедлилась, став нежнее. За стеной послышался стук — видимо, сосед снизу возмутился шуму. Изуку затих, прижав ладонь к деке, но через секунду снова заиграл, уже тише. Гитара будто шептала то, что он не решался сказать вслух: «Спасибо, что вы есть». На столе рядом валялся блокнот с набросками песен — между схемами тренировок и заметками о приёмах Алмаза. На открытой странице виднелись строчки: «Пауза длится мгновение, Но в ней — весь смысл, вся суть…» Он не дописал, но гитара подсказывала риффы, которые могли бы стать мостиком к следующему куплету. Может, когда-нибудь он споёт это Кьёке. Или… сыграет под её окном, как в тех глупых ромкомах, которые она тайком смотрит по ночам. Сквозь дверь пробился голос Киришимы, оравшего в коридоре: «Эй, Мидория! Ты там геройством страдаешь или на гитаре учишься?» — У-учусь! — крикнул Изуку в ответ, и гитара фальшиво взвизгнула, будто поддразнивая его. Он фыркнул, поправил медиатор за ремешок на грифе и начал сначала. На этот раз — громче, увереннее, словно бросив вызов собственному стыду. Где-то за стеной Кьёка, наверное, слушала. И даже если нет — он играл так, будто она уже улыбалась в такт Мелодия замедлилась, превратившись в тихий перебор струн, будто гитара вздыхала вместе с ним. Изуку прикрыл глаза, и перед ним пронеслось всё: её чёрные волосы, рассыпавшиеся по плечам, когда она смеялась; алое лицо, прижатое к его плечу в толпе концерта; дерзкий взгляд, за которым пряталась дрожь нежности. Пальцы сами нашли нужные аккорды — минорные, но с теплотой, как её рука в его ладони. Он взял глубокий вдох, и голос, сначала неуверенный, слился с музыкой: «Ты — пауза в шуме дня, Тише грома, ярче огня. В твоих аккордах — ветра стон, Но в паузах… я слышу звон.» Слова лились тише шепота, будто боялись спугнуть момент. Он пел о её улыбке, спрятанной за воротником куртки, о том, как её смех взрывался, словно гитарный рифф посреди тишины. О том, что под колючими фразами — море, где тонут его страхи. «Ты носишь биты как доспех, Но я увидел тихий смех. Твои наушники — щит от мира, Но в них… моя гитара ищет мира.» Голос дрогнул на высокой ноте, и Изуку покраснел, но не остановился. Он представлял, как Кьёка слушает это, скрестив руки, делая вид, что ей всё равно. Но её пальцы нервно барабанили бы по столу, а кончики ушей алели бы, как закат. «И если ночь нас вновь поймает, Я спою всё, что не смел сказать. Твои шутки — моя молитва, В паузах… наша бесконечность.» Последний аккорд замер, растворяясь в дневном воздухе. Изуку сидел, прижимая ладонь к грифу, словно боясь, что гитара выдаст стук его сердца. Где-то за стеной скрипнула дверь, и он замер, вдруг осознав: а что, если она слышала? — Глупо… — прошептал он, касаясь струн, которые всё ещё вибрировали, будто шептали: «Скажи ей». В блокноте, открытом на коленях, недописанный припев размылся от капель пота. Он дописал дрожащей рукой: «Даже если спалю все ноты — Твой смех станет моей мелодией на год. Мы — диссонанс, что стал гармонией, В паузах… наша симфония.» Изуку прислонился к стене, закрыв лицо руками. За окном солнце клонилось к закату, окрашивая комнату в янтарные тона. Где-то внизу Киришима орал Бакуго, что «герою не к лицу бояться чёрных кошек», но всё это казалось фоном. В голове крутилось лишь одно: «Я должен ей это спеть. Не сейчас… но когда-нибудь. Когда хватит смелости». А в комнате этажом ниже Кьёка, уронив наушник, прижала ладонь к груди. Мелодия, пробившаяся сквозь пол, звучала в такт её сердцу. За окном шумели голуби, а солнечный луч дрожал на гитарном чехле, брошенном у её кровати. — Идиот… — прошептала она, но улыбка, спрятанная в подушку, была слаще любого аккорда. Изуку аккуратно поставил гитару у стены и опустился за стол, до краёв заваленный тетрадями, геройскими фигурками и пустыми чашками от рамена. Взял карандаш и, закусив губу, принялся выводить на чистом листе контуры её лица — острый подбородок, чёлка, падающая на лоб, и те самые розьёмы для наушников, встроенные в её мочки ушей, сверкавшие, как миниатюрные порталы в другой мир. Пальцы дрожали, словно он пытался поймать память на кончике грифеля: как её глаза блестели под сценой, когда гитарист падал на колено… как она зажмурилась, смеясь, и её рука непроизвольно вцепилась в его рукав. — Не так… — пробормотал он, стирая ластиком кривую линию. Казалось, бумага сопротивлялась, отказываясь передать её энергию, ту самую, что взрывалась искрами даже в тишине. В дверь резко постучали. — Мидория! — голос Киришимы пробился сквозь тонкую перегородку. — Тренируемся в зале! Бакуго уже рвёт грушу, говорит, если ты не явишься через пять минут, взорвёт твою гитару! Изуку вздрогнул, чуть не порвав рисунок. — С-сейчас! — крикнул он, судорожно пряча набросок под стопку учебников. «Лучше бы он не увидел…» — Точно! — Киришима загрохотал вниз по лестнице, напевая что-то о «стальных мускулах». А этажом ниже Кьёка, лежа на кровати, приподняла бровь. Её «причуда» — розьёмы в ушах, подключённые к портативному усилителю, — уловили каждый шаг Киришимы и сдавленный вздох Изуку. Она прищурилась, мысленно регулируя громкость через нейроинтерфейс, пока их голоса не стали чёткими, будто они стояли в её комнате. — Взрыв гитары… — прошептала она, представляя, как Бакуго орет на Изуку, а тот краснеет и бормочет извинения. Уголки её губ дрогнули, складываясь в ухмылку, которую она тут же прикрыла рукавом свитера. «Герой-гитарист… Какой нелепый.» Но внутри, где никто не видел, что-то ёкнуло — теплое и щекотное, будто струна гитары задела сердце. Она потянулась к телефону, набрала сообщение Момо: «Будет драма в спортзале. Фоти?» — но не отправила. Вместо этого перевернулась на живот, уткнувшись лицом в подушку, чтобы скрыть румянец. — Идиот… — повторила она, но уже мягче, рисуя ногтем узор на простыне. «Вернись целым, ладно?» А Изуку, тем временем, застёгивая кроссовки у двери, в последний раз взглянул на гитару. Ему вдруг страстно захотелось, чтобы Кьёка услышала ту песню. Может, завтра… Или когда-нибудь, когда смелости хватит на большее, чем шептать слова в пустую комнату. Кьёка, дождавшись, пока шаги Изуку растворятся в коридоре, вскочила с кровати. Уши всё ещё горели, а в груди колотилось, будто она только что убежала от злодея. Она резко распахнула дверь комнаты Момо, не дав той даже доесть чипс. — Научи меня готовить кацудон. Сейчас, — выпалила Кьёка, скрестив руки, словно бросив вызов. Момо замерла с чипсом на полпути ко рту. — Кацудон? — она медленно подняла бровь, а уголки губ дрогнули. — Ты… не собираешься накормить этим нашего «солнечного лучика», случайно? Того, что светится ярче моих гирлянд? — Н-не смей так его называть! — Кьёка фыркнула, отворачиваясь к полке с книгами, где между учебниками торчала плюшевая фигурка Алмаза. — Это… для тренировки. Просто хочу освоить новое блюдо. — Ага, — Момо встала, обходя её кругами, как сыщик. — И почему именно кацудон? Не суши, не рамен, а то, что он жрёт каждый день? Ох, неужто… — она прикрыла рот ладонью, — ты хочешь стать его личным поваром? Или, может, заменить маму? — Момо! — Кьёка швырнула в неё подушкой, но та ловко поймала её, прижав к груди. — Ладно, ладно, — засмеялась Момо, — но если ты спалишь кухню, я скажу всем, что это геройский подвиг во имя любви. Спустя десять минут они уже стояли на общественной кухне. Момо, закатав рукава, разложила ингредиенты с точностью хирурга: — Сначала бульон. Но не пересоли, а то твой «лучик» взлетит к облакам. Кьёка, стиснув зубы, вылила в кастрюлю полпакета соли. — Эй, это же не снег посыпать! — завопила Момо, выхватывая ложку. — Ты что, вражеский лазутчик? Дальше было хуже. Рис, который Кьёка «случайно» оставила на сильном огне, превратился в чёрные угольки. Яйца, разбитые с таким напором, будто она душила злодея, выплеснулись за край сковороды. А кусок свинины, брошенный в масло, вспыхнул мини-фейерверком, заставив сработать пожарную сигнализацию. — Гениально! — Момо махала полотенцем, чтобы рассеять дым. — Теперь у нас есть «кацудон-дракон». Изуку обожает экстрим! — Заткнись! — Кьёка, с лицом, испачканным сажей, тыкала в неё прихваткой. — Это всё из-за твоих инструкций! — Моих? — Момо показала на стену, где её идеальный кацудон красовался на фото с подписью «Шедевр за 15 минут». — Ты просто добавила… креатива. К третьей попытке Кьёка, наконец, выдавила из себя терпение. Бульон бурлил умеренно, рис белел, как снег, а яйцо аккуратно обняло свинину. Момо, наблюдая, едва сдерживала слёзы умиления: — Смотри-ка, а ты можешь не только врагов громить… — Один звук — и ты следующая в меню, — буркнула Кьёка, но гордость теплилась в уголках глаз. Когда блюдо было готово, она осторожно накрыла его фольгой, словно бомбу. — Вечером… когда он вернётся с тренировки… — прошептала она, глядя на тарелку. — Сегодня он либо обретет вечную жизнь, либо отправится в больницу, — хихикнула Момо, фотографируя «шедевр» для чёрной метки. А Кьёка, пряча улыбку, уже представляла, как Изуку краснеет, пробуя её кацудон. «Хоть бы не сгорел…» Вечер опустился на общежитие, как тяжёлая штора. Большинство учеников уже разбрелись по комнатам, оставив гостиную в тишине, нарушаемой лишь мерцанием экрана телефона Кьёки. Она ёрзала на диване, перечитывая одно сообщение десятый раз, будто в нём был зашифрован секрет Вселенной. Вдруг дверь с грохотом распахнулась, впустив вихрь криков: — Ты вообще слышал, что я сказал, Дек?! — Бакуго тыкал пальцем в грудь Изуку, чья улыбка казалась неуязвимой щитом. — Да ладно, БакугоБро! — Киришима вклинился между ними, сияя зубами. — Ты же сам говорил, что сегодня «выжал из нас всё»! Кьёка притворно уткнулась в телефон, но краем глаза ловила каждое движение. Его волосы ещё влажные от пота, рубашка расстёгнута на одну пуговицу… Щёки вспыхнули, будто на них плеснули раскалённым маслом. — Я… пойду в душ, — сказал Изуку, поправляя сумку на плече. — А потом посижу в комнате. Кьёка чуть не выронила телефон. Идеально. У меня будет время. — Не вздумай заснуть снова! — рявкнул Бакуго, исчезая за углом. Кьёка дождалась, пока шаги Изуку стихнут на лестнице, и только тогда рванула на кухню. Пока он принимал душ, ей нужно было успеть всё: разогреть заранее приготовленный рис, аккуратно выложить глазунью и не дать свинине превратиться в уголь. Опять. Под крышкой ждал кацудон — тот самый, что она тайком съела днём, чтобы проверить на яд. «Съедобно. Ну… почти», — вспомнила она, морщась от пересоленого вкуса. Но теперь всё было иначе: после пяти попыток рис стал пушистым, яйцо обрело идеальную консистенцию, а свинина… хотя бы не дымилась. — Хватит болтать, Джиро, — прошептала себе под нос, ставя сковороду на огонь. «У тебя двадцать минут, пока он моет голову» ... — Ты справилась, — прошептала она, ставя тарелку на поднос. Рядом — молочный коктейль с бананом, выловленный из холодильника между банками энергетиков Бакуго. Третий этаж встретил её скрипом ступенек и храпом Киришимы из-за двери. Кьёка замерла у комнаты Изуку, сжимая поднос так, будто это щит от катастрофы. «Стучи. Простучись, идиотка», — приказала она себе, но рука не слушалась. — Входите, — донеслось из-за двери раньше, чем она успела постучать. Изуку стоял спиной, вытирая полотенцем мокрые волосы. Футболка налезла криво, открывая лопатку с шрамом от прошлой битвы. Он обернулся, и поднос в руках Кьёки чуть не рухнул на пол. Кьёка потупила взгляд, теребя рукав свитера. — Я… приготовила тебе кацудон, — выдохнула она, едва слышно. — Как и обещала… Изуку замер, полотенце застыло в его руке. Глаза расширились, будто она вручила ему не тарелку, а кусочек луны. — С-спасибо… — он потянулся к подносу, пальцы слегка дрожали. Она резко отвернулась к окну, где мерцали фонари, но алые кончики ушей выдавали её смущение. — Н-не обольщайся, — голос сорвался на высокой ноте, и она с силой сглотнула. — Просто… попробуй и скажи, вкусно ли. Последние слова прозвучали мягко, почти шёпотом, словно их унесло ветром из другого измерения. Изуку улыбнулся — той самой «солнечной улыбкой», от которой у неё ёкнуло под рёбрами. — Обязательно, — кивнул он, и в тишине комнаты даже скрип кровати показался признанием.