Rien entre nous

Март оказался не таким, как они себе его представляли. Не было запаха чернил и теплого весеннего солнца. В последние дни до экзамена Кадзуха просто существовал, уже даже не учась. Он знал, что не глупый и справится со всем, поэтому переживал не так сильно на этот счет. Родители уже всё решили: специальность выбрана, страна выбрана, университет выбран. От предстоящей свободы у парня захватывало дух. Вокруг всё пахло пережёванной сотни раз бумагой, пластиком и затхлым воздухом актового зала, где писали последний экзамен. Лица у всех были одинаково уставшие, одинаково напряжённые. Кадзуха сидел на последнем ряду, держал ручку крепко, как будто от её веса зависел исход его жизни. Он не смотрел по сторонам. И всё равно не мог не замечать, что место Скарамуччи в аудитории так и осталось пустым. Позже на улице его окликнули. — Кадзуха! — послышался знакомый голос, на что сам Кадзуха лишь устало обернулся. Это был Горо. Парень с радостью на лице подбежал к нему, с ходу накидываясь с крепкими объятиями. Кадзуха кое-как ловит того и впервые за долгое время беззаботно смеётся. — Я всё сдал! Я всё сдал! — повторял он, прыгая от счастья. — Наконец-то. А то я устал слушать твоё нытьё о том, что ты не сдашь, — шутливо произнес Хэйдзо, подходя к ним. — Я, к слову, тоже сдал, — гордо добавил парень. — Рад за вас, — улыбнулся Кадзуха. — Мы хорошо постарались, мы молодцы. Солнце клонилось к закату, и они направились гулять вдоль набережной. Говорили вполголоса, уставшие, но свободные. — Кадзуха, слушай, — вдруг начал Горо. — А ты знал, что Скарамучча вроде как уехал? Каэдэхара удивленно вскинул брови, поворачиваясь к нему. — Уехал? Куда? — Не знаю. Мне сам Хэйдзо недавно сказал, — он взглянул в сторону парня, который блаженно поедал своё мороженое на палочке в такую холодину. — В общем, он где-то услышал, что его мать перевелась по работе, и они уехали. Давно уже. Только он экзамены типа всё равно тут сдавал. Никто не знает точно. Он просто… исчез. — И ничего не сказал? — Ну да. Вы разве не были близки? Кадзуха отвел взгляд, вмиг прокручивая ключевые воспоминания. Он какое-то время молчал, будто обдумывал что-то, а затем ответил: — Думаю, это уже не важно, — легко улыбаясь, сказал парень. Внутри — ничего. Словно он уже всё знал. Просто не давал себе возможности поверить в это. Уже дома после прогулки он, сев за стол, решился взять телефон в руки. Кадзуха медленно открывает мессенджер. Сердце не билось чаще, ведь все эти действия отложились у него на подкорке мозга и отпечатались на внутренней стороне век. Ритуал. Последняя попытка. Затем открывает чат со Скарамуччей. Пусто. Удалённая история переписки. Посередине, словно насмехаясь, было написано: «Сообщений пока нет…» Не «в сети», не «печатает…» Абсолютно ничего. Пустота. У Кадзухи дежавю. Он сидел с телефоном в руках и не знал, что делать. Потому что теперь не осталось даже следов того, что раньше было.

— *** —

Сан-Диего встречал Кадзуху совсем иначе. Не как родина, не как новое начало, а как город, который просто открыл перед ним двери — широко, но без обещаний. Казалось, здесь всё слишком легко, слишком жарко, слишком ярко, пальмы, песок, бесконечные тёплые ветры, которые не оставляли следов на коже. Первые пару дней Кадзуха думал, что этот город ну совсем не для него и подумывал вернуться в Японию. Он был любителем понежиться в лучах теплого весеннего солнца, а не жаркого, пекучего и несущего за собой одни ожоги, да загар. И первым, что купил он, как только приехал — солнцезащитный крем. Много. Иначе он попросту сгорит на солнце, словно древний вампир, что впервые за сотню лет по глупости вышел на улицу. Но именно это всё и давало возможность дышать. Кадзуха уже несколько месяцев учился в одном из университетов этого города. Ещё будучи в Камакуре ему пришлась по душе лишь одна специальность — творческое письмо. Само название звучало донельзя романтично, будто он прилетел в эту страну исключительно ради мечты. А на деле… он просто пытался научиться говорить словами то, что не получилось тогда в Японии — весной и зимой. В том коридоре, у окна, на берегу. Сначала было тяжело. Английский давался хорошо, но выражать в нём свои чувства для него равнялось к предательству родного японского. Он сидел на занятиях, где преподаватель цитировал Эмили Дикинсон или Эдгара Аллана По, и думал, как ему не хватает родного языка, чтобы быть честным. Хотя бы с самим собой. А речь про японских поэтов заходила крайне редко, поскольку Кадзуха находился буквально на другом конце света. У них была иная культура, поэтому по большей части он, как и раньше в школе, учился дополнительно сам. Ничего нового. Учеба как учеба. Общение с одногруппниками не казалось ему чем-то увлекательным и невероятным. Да, они общались и очень даже хорошо, но на английском. Их менталитет был абсолютно разным. Как небо и земля. Как огонь и вода. Люди здесь были приветливы. Они всегда улыбались незнакомцам и вечно спрашивали «как твои дела сегодня?» или простое и незатейливое, будто вместо приветствия «хей, как ты?» И каждый раз они, не дожидаясь ответа, заводили разговор. Кадзуха к такому гостеприимству не привык. Он вырос в культуре, где всегда ценилось личное пространство, эмоции не выражались столь ярко и часто, а лишние предпочитали утаивать. Там, где большинство слов были формальной вежливостью, и там, где для того, чтобы наладить контакт требовалось время, порой молчание и множество незаметных, еле уловимых, жестов. Здесь же было иначе. Иногда он ловил себя на том, что не знает как реагировать. Кто-то звал его просто по имени, иногда добавляя или убирая какие-то буквы. Просто потому, что не знали или не могли запомнить, как правильно звучит его имя. Но Кадзуха на это решил никак не отвечать и не исправлять. А кто-то называл его простым «чувак» и Кадзуха терялся, ведь они виделись впервые. И этот английский сленг… бесконечные сокращения, цифры, буквы — всё это ему казалось непонятным кодом и шифром, ключа от которого не было совсем. А ещё он заметил, что вокруг него часто крутились девушки, явно по каким-то причинам находя его привлекательным. Порой они подходили по несколько человек и смело заводили с ним дружеский разговор. Интересовались культурой, делали комплименты, просили сказать что-то на японском, спрашивали номер и просто мило общались. И когда одногруппницы слегка касались его плеча, смеясь, он почему-то неуклюже отшатывался и тут же извинялся, чем вызывал только безобидный девичий смех. Внимания от противоположного пола Кадзуха точно не ожидал, ведь у себя в Японии ровесницы оценивали его что-то вроде «средненего уровня». И сам Каэдэхара искренне верил в это, совсем не загоняясь по этому поводу. А иногда Кадзуха попадал в неловкие ситуации. Однажды его пригласили на студенческую вечеринку, а он по привычке отказался с лёгким поклоном и извинениями, потому что имел другие дела. Позже до него дошло, что ребята посчитали его, судя по всему, заносчивым. И люди с этого смеялись, но продолжали относиться к нему хорошо и звать снова. Потому что, как парень понял со временем, здесь интересовались им не потому, что он был идеалом, а потому, что он был другим. Кто-то из одногруппников искренне сказал ему: — Знаешь, ты странный, но в хорошем смысле. Типа ты постоянно в своих мыслях, словно думаешь о чем-то грандиозном и философском, — посмеивался парень, по-дружески хлопая по плечу Кадзухи. И он не знал как на это ответить. Потому что, возможно, это и было правдой. Может быть, Кадзуха действительно всё это время думал о другом береге Тихого океана. Где-то там, в Японии, в родной Камакуре. Думал о японской школе, о пустующих коридорах, о поцелуе, о фейерверках… О том, кого однажды звал по имени. Всё же Кадзуха не чувствовал себя чужим, ведь здесь его принимали, слушали, звали и интересовались его жизнью. Но он ощущал, как не договаривает до конца и ему не хватает этих привычных английских выражений. Все они звучали либо слишком открыто, либо слишком формально. Ему казалось, что все нужные ему слова остались давно в прошлом. Там, в Японии. В душных кабинетах, с видом на океан. В удаленной переписке. В том коридоре, когда Кадзуха благодарил. Он долго пытался выразиться на языке, который давал полную свободу, но не давал душевной и чистой тишины. И однажды, не помня, с чего именно всё началось, что-то в его рутине изменилось. Сегодня было особенно тепло. Солнечный, разгоряченный ветер носился между столиками открытого кафе около университета. Пальмы негромко шелестели над головами проходящих мимо студентов, которые растекались по всей округе, будто сами были частью городского ландшафта. Он пришел в парк чуть раньше, чем обычно. Выбрал скамейку, спрятанную далеко в тени, где по вечерам всегда засиживались молодежные компании. Рядом журчал декоративный фонтан, а воздух был густым из-за полуденной дрёмы, отчего парня клонило немного в сон. Кадзуха открыл новый, недавно купленный блокнот — так же, как когда-то открывал пустой чат и карандаш скользнул по бумаге. Написал строчку на японском, и тут же зачеркнул. Подумал, что, может, всё уже было сказано. А потом пальцы сами по себе вывели:

«Сообщений пока нет…»

С этой строки всё и началось. Юноша не знал, почему именно эта строчка всё ещё жила в нём. Наверное, потому что она была первой, которая появилась в их чате. И последней, что осталась после стертой истории. Грифель продолжал плавно выводить привычные иероглифы, а когда Кадзуха закончил, он взглянул на написанное:

«Сообщений пока нет…

Но я всё ещё жду.

Когда ты окажешься рядом.

И мы вместе забудем о проблемах вокруг.

А затем ты снова исчезнешь.

Но я все равно не перестану думать о тебе.

Ведь ты стал куда ближе, чем раньше.

И этот момент мы разделим вдвоём.

Но ты поймёшь всё по-своему.

И придём к тому, с чего начали.

Ведь так не узнали последних мы строк.»

Он перечитал несколько раз. Не для правки. Для прощания. Потому что где-то внутри него эта история всё ещё жила, как сон, который раз за разом повторяется ночами, не продвигаясь дальше. И появляется он всё реже и реже, но не исчезает. Кадзуха закрыл блокнот. И в этот момент, среди посторонних звуков, голосов и пронзительного смеха — услышал родной японский. Мягкий, беглый, живой, а главное настоящий. Как ветер с того берега, который, казалось, остался позади Каэдэхары навсегда. Сначала он на мгновение замер, а затем обернулся, чуть ли не роняя все свои вещи на разогревшийся асфальт. И увидел его, говорящего по телефону и не замечающего ничего вокруг. Кукольный профиль лица. Неторопливая походка. Непривычный для него образ из белой майки безрукавки и широких светлых джинс. Линия плеч, что, кажется, со временем стала чуть шире. Та самая линия, которую Кадзуха рисовал в своей памяти столько раз, что уже не верил в то, что сможет вновь её увидеть по-настоящему. Кадзуха выдохнул. И негромко, как когда-то окликнул: — Скарамучча? Фигура на секунду остановилась, а затем не спеша повернулась. Тонкие брови в удивлении поднялись вверх. Глаза были всё теми же синими сапфирами. Чуть уставшими, после рабочего дня, но теплые. Кадзуха заметил, что его взгляд, походка, стиль одежды, наверняка ещё и манера поведения, изменились. Но он все равно узнает Скарамуччу из тысячи. Никаких слов. Никаких объяснений. Только пересекающиеся взгляды. И тут они поняли, что никто из них так и не решился поставить точку. Тогда, в Камакуре. Ведь сама вселенная знала, что так просто они не отделаются. Она будет сводить их снова и снова. История не закончилась точкой. Она лишь вернулась к тому, с чего когда-то начиналась. С одного взгляда. И одного имени. Мы просто так и не сказали ничего, что могло бы это продолжить ещё будучи в Японии.