Rien entre nous

Январь пришел не сразу. Сначала были праздники, хлопушки, цветные гирлянды на витринах. А затем опять снежные дни, когда Камакура укрывалась ватным покровом и дышала паром. И только после этого всё вновь обернулось в знакомую тоскливую сероватую зиму, где утро пахло электричеством и старой морской солью под ногами у берега. Скарамучча знал, что Кадзуха не писал специально. И вряд ли уже напишет после того, как он опять сбежал, словно последний трус. Но у него всё ещё была надежда, что тот не писал не потому, что не хотел, а потому что ждал. Ждал, когда это всё затихнет, они снова встретятся и обо всём поговорят. Но теперь всё было в полтона. Не до конца. Будто теперь в их общении существовали только паузы, а весь текст и слова стерлись. И в один из дней, ещё до возвращения к школьному расписанию, он пошел к морю. Скарамучча не знал зачем и почему. Его дом ведь находился в нескольких кварталах от этого берега. Так почему же именно это место у школы? Шагал он совсем лениво, поглядывая на верхушку здания школы. Юноша вспомнил, что он был уже на финишной прямой. Вот-вот и он закончит обучение в старшей школе. На душе от этого осознания стало капельку легче. Руки в карманах сжались. Снег под ногами давно уже превратился в ледяные корки. Небо было тусклым, словно выстиранная домашняя футболка. Скарамучча свернул на ту самую тропу у пляжа. Там, где раньше сидел со своей старшей сестрой и глядел вдаль, на волны. И там, где однажды одним летом сначала отверг Кадзуху, а затем, через месяц-два, не знал, куда деть свои руки, когда он его обнимал. Сейчас он снова здесь, но теперь один. Парень остановился. Он увидел знакомую фигуру несколько метров ниже, чуть ближе к холодной воде. Кадзуха. Тот самый невысокий силуэт, куртка, шарф, походка. Он был настолько узнаваем, что на секунду невольно сжалось дыхание. Скарамучча поджимает губы до побеления и с силой отводит взгляд. Он не стал спускаться или подходить ближе, решив уступить сегодня это место Каэдэхаре. Юноша остался стоять на верхней дорожке, прикрывшись за краем здания, и просто смотрел вниз, на воду. Но на самом деле на его силуэт. И тут неожиданно для него самого небо вспыхнуло. Сначала красным, потом золотым, а дальше он видел целый водопад серебра, которое рассыпалось прямо над океаном, отражаясь в его спокойных этим вечером водах. Это были фейерверки. Такие поздние и внезапные. Наверное, кто-то хотел устроить праздник. Прощальный, предвыпускной, зимний. Смысл был не важен. Это ведь фейерверки. Для того, чтобы на них полюбоваться, не нужен повод или смысл. Скарамучча поднял голову, замирая. Краем глаза он заметил, что Кадзуха, точно также, подняв голову, глядел в небо. Они не видели друг друга. Не могли знать, что в эту самую секунду их взгляды пересеклись. Не напрямую, а через яркие вспышки. Через огонь. Через воздух. Они оба смотрели на одно и то же небо. В одно и то же мгновение. И если бы кто-то знал, что мысленно они снова были вместе. Ненадолго. Только на один залп, но и того хватило сполна. А потом — всё потухло. И снова между ними не было ничего. Лишь пропасть, шум волн и заледеневший снег. Скарамучча смотрел на силуэт Кадзухи и думал: «Я не знаю, что сказать ему. Я просто понятия не имею, как это всё теперь назвать…» Морозный ветер бил в лицо. Море дышало всё также глубоко и размеренно. Юноша взглянул на свои посиневшие ладони, вспоминая, как однажды эти тонкие пальцы коснулись других. И как потом долго он не мог уснуть той самой ночью, особенно когда самым ярким напоминанием этого было проявившееся фото. Скарамучча не забыл, как во время сбора вещей вдруг вспомнил былое увлечение и первым делом проверил свои давно утерянные навыки на Кадзухе. Тогда сам воздух в комнате был заражен этими касаниями. Он развернулся и пошёл прочь. Кадзуха, стоявший ближе к кромке воды, на секунду почувствовал, что кто-то наблюдает. Обернулся — никого. Только чайка, забавно склонившая голову набок, сидела на бетонной плите. Он взглянул в сторону, где раньше был со Скарамуччей. Может… он был здесь недавно? Но ушел раньше, чем он успел прийти или даже обернуться. Но Кадзуха не стал проверять. Он лишь прикрыл глаза, слушая шум моря. Стоял так ещё недолго, пока пальцы не стали коченеть.

— *** —

Класс шумел, как и всегда в последние недели зимы. Где-то хлопала форточка, кто-то ставил памятные подписи на уголках формы, обсуждал, что надеть на выпускной, или у кого есть знакомый репетитор, что возьмет в ученики в конце учебного года, ведь до экзаменов всего ничего. Кадзуха стоял у своей парты. Впереди — пусто. Он знал, что Скарамучча сегодня в школе. Видел его мельком в учительской с утра, пока шел в кабинет. Но за весь день они так и не пересеклись. В воздухе было что-то не так, будто вот-вот что-то непоправимо сдвинется. Юноша вышел в коридор. Он прошел по уже знакомому, в какой-то степени заученому маршруту мимо столовой, автоматов с напитками, поцарапанной доски с расписанием, открытой двери в пустой кабинет, где они когда-то сидели вместе. И наконец, он его заметил. Скарамучча стоял у окна, опираясь плечо на раму. В коридоре никого не было. Стояла гробовая тишина. Он смотрел наружу, но как будто сквозь неё. Кадзуха подошел к нему и остановился на шаг ближе, чем нужно. — Привет, — тихо сказал парень. Скарамучча обернулся. На его лице не было ничего. Ни улыбки, ни тени возможного отвращения. Только усталость и смирение. — Привет. Между ними каждый божий раз возникала тишина. Сколько бы они не старались избежать её. И она была разной: порой спокойной и естественной, порой неловкой… Но сейчас она была совсем иной. Тишина между ними служила пропастью, говоря обоим напрямую, что ничего уже не вернуть. Они вот-вот и через месяц-два выпустятся из школы. И у каждого будет своя дорога, ведь навряд ли школьная годовалая дружба продлится ещё дольше. Они оба молчали, словно все слова уже были сказаны. Но на деле ничего подобного. — Я… — голос Кадзухи хрипел. — просто хотел поблагодарить. За то, что был рядом. Хоть и не всё время, — криво улыбнувшись, сказал он. Скарамучча кивнул. Взгляд у него был мутным и отстраненным, словно тот находился в снежную бурю где-то далеко в горном домике, пока к нему пытались достучаться. — Тебе не стоит благодарить меня, — он отвёл свои синие глаза. — Я ведь только и делал, что бежал от тебя. — Может быть, — он пожимает плечами и опирается спиной на стену. — Но даже так, все равно спасибо, — Каэдэхара слабо улыбнулся. — Мне жаль, что так получилось… — сжав пальцы, приглушенно сказал Скарамучча. Кадзуха тихо угукнул. И снова пауза. Они оба стояли, словно две параллели друг другу. И оба хотели поговорить о них. Спросить: «ты что-то ещё чувствуешь?» или просто признаться честно — «я скучаю по тебе…» Но они понимали, что уже слишком поздно. Скарамучча хотел спросить: «а если бы тогда…» Но «тогда» уже прошло. И больше никогда не настанет для них вновь. И он хотел признаться, что боялся. Что бегал не от него, а от себя самого. От своих чувств, опасений, мыслей и эмоций. — Мы, кажется, пришли к тому, с чего начинали, — улыбнувшись, проговорил Кадзуха. И Скарамучча усмехнулся в ответ. Горько и тихо. Кадзуха посмотрел вниз, в окно. Снаружи уже начали редеть ученики, кто-то выскакивал на холодный воздух, громко смеясь, кто-то фотографировался и снимал видео на территории школы. — Мы, наверное, — тихо начал Скарамучча. — не были друзьями по-настоящему… — Нет, — ответил Каэдэхара. — Были. Просто… — он не знал, что ответить. — Не то время, знаешь? — Ага. И они снова замолчали, отводя глаза. Теперь это было молчание, означавшее финал. Через несколько минут раздался звонок. Все ученики рванули по местам. Кадзуха стоял какое-то время на месте, засмотревшись в сапфировые глаза. А затем он пошел следом за всеми. Не оборачиваясь и не прощаясь. Скарамучча остался на месте. И после этого больше в школе он не появлялся. Всё, что было после, стало как будто остаточным светом от прожектора. Дни сливались в одно. Время летело так, словно старалось догнать скорость света. Бессмысленные дни. Одна подготовка. Репетиции. Пробники. Но никто тогда не знал, что это последний их разговор и школьная перемена. Последняя, где они стояли рядом. Где у них всё ещё был шанс повернуть всё вспять.