Хищная птица

Ян не знал, сколько шёл через лес. Сердце билось где-то в горле, дыхание сбивалось, сколько бы он ни пытался его выровнять. Каждый шаг отдавался тягучей, глухой болью, будто внутри что-то надломилось и теперь ныло при каждом движении. Мысли путались. Они то вспыхивали, то проваливались в небытие. Голова отказывалась сразу принять случившееся, остывая постепенно и давая телу идти первым. Однако, чем дальше он уходил, тем ярче вспыхивали образы, которые слишком долго он запрещал себе представлять, держа их за запертыми дверьми в своем сознании. Более того, теперь эти мечтания сталкивались с реальным воспоминанием — с лицом девушки, разъярённой, униженной и злой, с её диким взглядом и брошенными в гневе резкими опасными словами. Девушкой, с которой он просто хотел переспать, должен был переспать, чтобы хотя бы частично вернуть себе свой старый мир, но не смог. У него не встал — впервые на женщину и впервые на мысль о мужчине. Одну только мысль. Причём какую, чёрт его дери, мысль. Он ведь представил… Господи, помоги и спаси его падшую душу. Он сжал зубы, словно этим действием можно было остановить происходящее. Будто стоит достаточно сильно закрыть глаза, чтобы, открыв их, обнаружить себя в своих покоях в Ратае после пробуждения от страшного сна, ведь эта мысль была апофеозом всего его падения. Слишком постыдной. Неправильной. Унизительной. Он не просто вообразил себе их близость — к нежным ласкам, всплывающим в его фантазиях, он уже привык. Нет, он зашёл гораздо дальше, чем когда-либо и чем вообще следовало. Он представил…представил себя на месте девицы. Мысли, чувства, страстные поцелуи, да даже прикосновения — это одно, это можно было допустить, вообразить, и оно было воистину желанно, но само соитие было что ни на есть самым отвратительным видом содомитского греха — недопустимым и преступным. Не ему, конечно, было строить из себя святошу — и наедине с собой, и с женщинами он никогда не был образцом добродетели, — но то, что он представил… От этого хотелось отвернуться, стереть из головы, выжечь из памяти, чтобы не чувствовать, как вслед за стыдом приходило предательское, горячее осознание: ему было бы хорошо. Приятно. Ему бы понравилось. Ему будто бы уже нравилось. От признания, даже безмолвного, стало дурно — дурно настолько, что его затошнило. Так не должно было быть. Он мужчина. Рыцарь. Пан. Ему не пристало было быть тем, кто принимает и поддаётся — безвольным телом, призванным лишь ублажать чужие желания. Ему не пристало было раздвигать ноги перед каким-то…ни перед кем. Он не мог позволить себе обращаться с собой так, как обращаются с теми, кто ниже него. Он не мог позволить себе пасть до их уровня. Это было не просто греховно, это было греховно вдвойне, ведь порицало естественный порядок вещей и лишало достоинства. Не просто нарушало закон, а отрицало его мужскую природу. Само его родом данное положение в обществе, временная потеря которого и так сокрушила его достаточно сильно. Абсолютно противоестественный акт. Голова знала это наверняка, но тело отвергало эту непреложную истину. Оно будто не знало, что так нельзя, отказываясь подчиняться рассудку и оглохнув к здравому смыслу, сдавшись вслед за бестолковым сердцем. Несмотря на страх, возможную боль, потерю чести, запреты, статусы, законы, приличия и наказания — людские и божьи. Несмотря на то, что от этого точно нельзя было получить никакого удовольствия, как он представил в своём больном сознании, ведь его тело просто не было создано Богом для…такого. Какого чёрта это вообще оказалось в моей голове? Наверное, он просто представил, каково это было бы, будь он… Нет, он должен был прогнать это, а не разбирать по частичкам. Ян мучительно застонал, сжав пальцами переносицу. В тишине леса это прозвучало почти жалко. Выкинуть, выкинуть это из головы. Всхлипнув, он зло вытер намокшие глаза. Эта авантюра не должна была окончиться этим. Всё должно было пройти хорошо. Почему он опять всё испортил? Зачем он вообще во всё это ввязался? Она ведь даже не была ему интересна и по-настоящему нужна. Выйдя наконец из леса на поле, он остановился. Перед ним вновь появилась деревня. Она продолжала сверкать огнями и звучать мелодией праздника, будто ничего не произошло, и оттуда с ветром до него долетал запах жареного мяса и дыма. Всё это казалось каким-то нереальным. Ян поднял взгляд к небу. Звёзды больше не плыли пьяно перед глазами, словно в воде, но, как и лес позади, оставались лишь безучастными молчаливыми свидетелями его стыдного позора и горестного откровения. Он провёл рукой по лицу. Пальцы дрожали. Вытянув ладонь вперёд, Ян уставился на неё так, будто видел впервые, — она не могла замереть ни на миг. Его всего трясло. «Я тебе этого не забуду». «Мужеложец и дичекрад?» «Был охотником — станешь добычей». Зациклившись на Индро, он позабыл обо всём остальном и теперь осознание, накатывавшее до этого момента медленно, как начинающийся дождь, сменилось нещадным ливнем — новая волна ужаса хлынула в каждую часть его тела бурным потоком. Нужно было срочно вернуться в лес — в свою берлогу. Ни Здена, ни её папаша — никто не знал, откуда конкретно Ян приходил в деревню, лишь примерное направление, но лес большой. Он укроет. Он спрячет. Он солжёт. Не следовало ему вообще реагировать на её слова. Ему вообще ни на что не следовало реагировать и не отдавать ей свою ведущую роль. Он должен был оставаться главным везде и во что бы то ни стало. Боже милостивый, что же он натворил? Потерял контроль, дал обвести себя вокруг пальца, сам завёл себя в капкан и захлопнул его. Ещё, как последний олух, а не тренированный боец допустил, чтобы какая-то деревенская девка отняла у него оружие. Точно, оружие. Его же ранили. Ян опустил взгляд, посмотрев на всё это время безвольно свисавшую руку. Боль, которую он, казалось, не чувствовал мгновение назад, накатила, пройдясь по всей конечности. На лбу выступила испарина, но вместе с тем пришло ясное холодное осознание, на чём ему следовало сосредоточиться в данный момент: немедленно перевязать рану. Эта проблема была первостепенной. Пожалеть и покорить себя он успеет потом, как и продумать дальнейший план действий. Получив простую безотлагательную команду, тело словно получило второе дыхание. Ускорив шаг и прижав к животу левую руку, он по прямой направился к лежанке, за которую заплатил. С поля тянуло холодной влагой, отрезвляющей его ещё больше, но отнюдь не успокаивая колотящееся где-то в горле сердце. Крики и смех становились всё громче. Вскоре Ян снова оказался среди людей, стараясь обойти их как можно быстрее, чтобы они не заметили ни его смятения, ни кровоточащей раны, которую всё больше стягивало пропитавшейся грубой тканью. Кто-то тем не менее хлопнул его по плечу, отчего всю руку прострелило до кончиков онемевших пальцев, и протянул кружку, но он с руганью отмахнулся, не удостоив крестьянина даже взгляда. Сейчас ему хотелось только побыстрее забиться в какую-нибудь нору, да поглубже. Желательно подальше от всех этих людей. В двор корчмы Ян буквально влетел, настойчиво игнорируя всех и всё вокруг, однако незамеченным проскочить ему не удалось. Отвлёкшись от каких-то пьющих мужиков, его окликнула Бета: — Пане! Эй, пане! Тут ваш… — Не сейчас! — гаркнул на неё Ян, пронесясь мимо. — Ну и пожалуйста. Хам. Зайдя за телегу и уже еле сдерживая дрожь, он тяжело рухнул на лежанку и наконец-то позволил себе вдохнуть поглубже. В ноздри тут же ударил запах прелого сена и ночной сырости с тяжелым душным запахом закисшего пива, от которых мгновенно стянуло горло. Что за погань. Пересев на самый край лежанки так, чтобы руку осветил слабый свет из корчмы, но при этом он сам остался незамеченным для засидевшихся постояльцев, он в кое-то веке внимательно осмотрел ранение. Туника с нижней рубахой были вспороты насквозь острым лезвием, и под этим разрезом всё было покрыто красным. Кровь почти остановилась сама, однако рану действительно успело стянуть от прилипшей к ней плотной ткани. Выругавшись сквозь стиснутые зубы, Ян аккуратно начал отдирать ткань туники. Боль прокатилась волной, распространив дрожь по всему телу и осев под лопатками и в позвоночнике. Шумно вдохнув в попытке сдержать крик, он зажмурился, сжав челюсти ещё плотнее, и старался не останавливаться. Из горла вырвался мучительный тихий стон. Больше не в силах терпеть, он со всей силы несколько раз ударил ногой по колесу телеги, чтобы хоть куда-то выплеснуть полыхавшее внутри него жгучее пламя. Какого чёрта он так остро наточил этот треклятый кинжал?! Когда дело было сделано, Ян в первую очередь постарался отдышаться. Вдох через нос — выдох через рот. Открыл глаза. Кое-как здоровой рукой он расстегнул пояс, а затем с усилием, еле вывернувшись, стянул через голову тунику с капюшоном. Он старался по возможности не совершать лишних движений раненной конечностью, однако ему пришлось чуть повернуть её, чтобы вынуть предплечье из рукава, за чем последовала очередная мучительная волна. По телу прошлись мурашки, а затем его вновь бросило в жар. Если на тёмно-зелёной ткани кровь была не так заметна, то на белой рубахе она растеклась ярким алым пятном. В нос всё отчётливее пробирался тяжёлый, железный сладковатый запах. Собравшись, он отодрал уже её ткань и также снял через голову. Всё его тело горело настолько сильно, что он даже не заметил ночной прохлады, лизнувшей по обнажённой коже. Теперь, когда ему ничего не мешало, Ян упёр кулак в грудь и поднял локоть настолько высоко, насколько мог, попытавшись досконально рассмотреть рану. Под таким углом, с разрывающей напряжённую руку жгучей болью, он всё ещё не мог достаточно хорошо разглядеть её, но на первый взгляд разрез действительно не выглядел слишком уж ужасно. Кожа рассечена глубоко и чуть рвано, а после всех проведённых манипуляций рана снова начала немного кровить, однако сильного повреждения мышц Ян не заметил. Единственное, он понятия не имел, надо было это зашивать или достаточно было забинтовать. Хотя, как будто бы у него был выбор. Он в любом случае не умел делать ни того, ни другого. Проклятье… Сцепив зубы, он с усилием сжал переносицу трясущимися пальцами и шумно сглотнул ком в горле. Нет, всё не так. Для начала рану нужно было промыть. Подняв взгляд, он чуть высунулся из-за телеги. Около столов суетилась девчушка лет четырнадцати-пятнадцати — убирала крошки после ушедших посетителей. Строгое серое платье свободно висело на худощавой фигурке, русые волосы убраны назад. Поглощённая усердной работой, она, казалось, вообще не замечала ничего и никого вокруг. Ян щёлкнул пальцами, пытаясь привлечь её внимание, но она никак не среагировала. Слишком далеко. Он ещё раз оглядел корчму. Двери приоткрыты, внутри шум, голоса, смех — свидетельство того, что все посетители переместились внутрь. Ян выдохнул, сдвинув брови, и свистнул. Девушка вздрогнула и настороженно заозиралась по сторонам. — Эй! — окрикнул её Ян и бросил в её сторону камень, с горечью заметив, что его голос также дрожал. Та сначала лишь скользнула по нему взглядом, но тут же вернулась обратно, ахнув и отпрянув назад. Зовущий на сено посреди ночи в разгар праздника полуголый мужчина вряд ли мог вызвать у неё доверие. — Не бойся, — заверил её Ян, подняв вверх здоровую руку в успокаивающем мирном жесте. — Я тебя не обижу. Произнеся это, он почувствовал, как горло тут же скрутило лёгким спазмом, а перед глазами всплыла униженная Здена с разлившимися по светлой мягкой коже синяками. Он тряхнул головой, отгоняя образ, и показал девушке подойти чуть ближе. Кинув обеспокоенный взгляд на корчму, будто готова была мгновенно дать дёру, она всё же сделала настороженный шаг в его сторону. Затем ещё один, и ещё. Подойдя достаточно близко, она замерла и вновь ахнула, а её большие глаза расширились от ужаса. — Вы ранены, — с долей паники в голосе прошептала она. — Да, ты очень наблюдательна, — огрызнулся Ян, но тут же прикусил свой острый язык. Её тугоумость вызывала раздражение, но, к сожалению, более ни от кого помощи ждать не приходилось, так что надо было поумерить свой пыл. Да и девчонка и так была напугана, однако отважилась подойти к неподобающе выглядящему незнакомцу, а увидев всю эту кровь — не отпрянула. Не убежала. Хотя, наверное, должна была немедленно обо всём рассказать Бете, с которой он дел иметь не желал. Особенно в таком состоянии. Наверняка начались бы расспросы, которые привели бы его короткой дорогой к рихтаржу, а там, кто его знает. Нет, ему надо было что-то сделать с раной и вновь затеряться в лесах без лишнего шума. Как можно скорее. Там его не найдут. — Принеси вина или чего покрепче. Да хотя бы воды. Чего угодно, чем можно это промыть. Только тихо и быстро. Тихо и быстро, ты меня поняла? Девушка энергично закивала и тут же убежала внутрь корчмы. Он остался один в шуршащей тишине сеновала, освещаемого теперь лишь светом Луны. Ян медленно убрал руку от раны. Свежая кровь вновь выступила, не желая останавливаться, но слабо, парой тоненьких струек, которые тут же стекли ему на шоссы. Замерев, он считал мгновения до возвращения девчушки. Странно, он никогда не видел её здесь прежде. Или не замечал, ведь для него она была слишком невзрачной и, пожалуй, молодой. Однако нечто в выражении её лица и интонациях приятно задело Яна. Не жалость, а сочувствие. Сопереживание его боли и страх за жизнь постороннего ей человека, которому помогать она была не обязана, ведь не знала о его происхождении. Чистая душа, несмотря на все утверждения об обратном. Не такая, как моя. Вернулась девчонка почти бесшумно. Провалившись в оцепенение, он услышал шуршание её платья, когда она уже садилась рядом с ним на землю. Он встрепенулся, взглянув на неё, и вопросительно поморщился. Она принесла не только вино, но еще тряпку, фонарь и… бинты. Ян даже не подумал об этом, подзывая её, а она — да. — Простите, целебные настойки только в личном пользовании у хозяйки имеются, так что… — извиняющимся тоном тихо проговорила она, не поднимая головы и чуть пожав плечом. — Ничего. Этого… более, чем достаточно. Девушка кивнула и кротко улыбнулась. Теперь, в свете фонаря Ян мог её хорошо рассмотреть. Круглое лицо с высокими скулами, румянца на щеках почти нет, и глаза — глаза действительно большие, оленьи, со склонёнными вниз внешними уголками, как у… — Вам помочь? — несмело спросила она, продолжая недвижно сидеть и смотря на него со смесью страха и абсолютной готовности выполнить предложенное. Ян через силу улыбнулся. Щемящая тоска вперемешку со стыдом кольнули сердце, но было…было что-то ещё. Что-то сильное, заполняющее нутро теплом и затмевающее даже боль от раны, но у него в голове была такая мешанина, что разбираться ещё и в этом у него не было сил. То, что он знал точно — в этом стремлении помочь каждому придурку в беде эти двое действительно были похожи, и это навевало воспоминания, стоило взглянуть на неё. Приятные воспоминания. Чистые и искренние. Те, которые он осквернил и действиями, и мыслями. — Справлюсь, — твёрдо ответил он, пересев поближе к принесённому девушкой и скривившись. — Уверены? Он уже было открыл рот, чтобы подтвердить свои слова, но вновь встретил её взгляд и вдруг понял, что ещё одно усилие, ещё одна попытка что-то кому-то доказать — и он просто развалится. Ему была нужна помощь. — Нет, — одними губами выдавил Ян, тяжело вздохнул и тут же сгорбился, не в силах держать осанку. Послушался, возможно, впервые за день, если не за месяц или больше. Девушка ещё раз кивнула и, поставив фонарь поближе к Яну, аккуратно взяла его руку. Он заметил, как её пальцы дрогнули, но не от страха, а от того, что кожа под ними была горячая, напряжённая, словно разогревшийся от солнечного жара камень. — Не стоило вам так грубо отрывать ткань, — с сожалением произнесла она, кинув быстрый взгляд на снятую одежду. — Следовало для начала её смочить, чтобы не навредить. — Что сделано, то сделано, — проворчал Ян. Он не врачеватель, чтобы знать подобное, но теперь уж точно запомнит. Как и то, что стрелы нельзя просто так вырывать из плеч друзей даже если те очень страшно выглядят и сильно мешают сбегать от преследователей. Девушка тем временем смочила тряпицу вином. Резкий запах спирта ударил в нос. — Это будет… — начала она. — Знаю, — буркнул он и приготовился. Занеся пропитанную тряпицу над раной, она резко выдавила вино ему на предплечье. В этот миг, когда вино пролилось на порез, Ян дёрнулся всем телом, будто в него снова вонзили нож, но девушка держала его за запястье на удивление крепко. Жёсткое жжение заполонило собой всё. Он зажмурился, не видя ничего вокруг. Не слыша ничего вокруг. Лишь ощущая. Но держался, не издавая ни звука. Лишь глубоко вдохнул, а затем выдохнул, выпуская с этим вздохом боль. Рана будто пульсировала и жила своей собственной жизнью. Девушка повторила процедуру, смачивая застывшую кровь. Рука уже тряслась от напряжения, но тут она прикоснулась тряпицей к коже, смывая остатки. В этот раз из горла Яна всё-таки вырвался короткий мучительный стон. Подтянув к себе колено, он со всей силы обхватил его здоровой рукой, закрыв предплечьем рот и нос, лишь усилием воли удержав себя от того, чтобы не впиться в кожу зубами. — Потерпите, осталось чуть-чуть, — заверила его девушка, на что он сумел только коротко кивнуть. Его нечасто ранили, несмотря на гордое звание воина и рыцаря, и память о том, каково это было, померкла, хотя, казалось бы, порез от тесака на животе совсем недавно стянулся шрамом. Наверное, от того, что самую болезненную и страшную часть он провалялся в лихоманке, видя странные сны, которые не помнил. Тальмберк же был по ощущениям целую вечность назад. Сейчас он чувствовал всё, словно впервые. Каждый раз, когда она прижимала тряпицу чуть сильнее, боль шла горячей волной, отнимая дыхание и расплываясь под рёбрами. Ян несколько раз сжимался всем телом, до белых костяшек стискивая кулак здоровой руки, но оставляя увеченную недвижной и расслабленной. Из последних сил. Девушка сама вздрагивала в унисон вместе с ним, когда он резко выдыхал или хрипел, но не бросала начатого. Щёки её были бледные, почти серые, однако движения становились всё аккуратнее и точнее. Когда Ян уже был весь мокрый от пота и не делал ничего, кроме как считал удары собственного сердца, она прекратила измываться над ним. Влажная ткань вновь прикоснулась к его коже, но на этот раз это была повязка. Она накладывала её туго, без лишних нежностей, но по-прежнему аккуратно, и Ян вдруг поймал себя на мысли, что несмотря на все мучения, уже давно никто не прикасался к нему с такой заботой. Не дожидаясь, пока она завяжет узел, он взял уже не нужный ей кувшин с вином и сделал два больших глотка, дабы прогнать дрожь и притупить боль. Поводил кислую жидкость во рту, только потом проглотил. Противный вкус быстро померк, оставив лишь тепло, разлившееся по телу. Только сейчас он понял, насколько сильно сжимал челюсти, от чего они начали ныть. — Готово, — сказала она тихо, а затем беспокойно затараторила. — Не выпивайте всё вино сразу, оно понадобится вам завтра. Вымочите в нём повязки и смените их прямо с утра. Сухая ткань будет стягивать рану и сделает только хуже. Следите, чтобы не было запаха, сильного жара и резкой боли. Через дня два можно будет промывать проточной водой. Я принесла вам пару запасных бинтов, используйте их, а старые отстирывайте и давайте им время просохнуть перед следующим использованием. — Откуда такая молодая девица знает столько о ранах? — У меня три младших брата. Ян понимающе усмехнулся. У него не было ни братьев, ни сестёр, но он мог представить, как три мальчишки расшибали себе всё, что только можно, носясь по округе. Ему подобное было запрещено, так что приходилось осторожничать, но он видел, как бесновались другие дети. — Спасибо тебе, пани, — произнёс он, уткнувшись носом в колено и глядя ей прямо в глаза. Его самого удивило, насколько легко ему удалось обратиться подобным образом к обычной деревенской девице. В ответ она подняла на него изумлённый взгляд, от которого её большие глаза, казалось, раскрылись ещё шире. На секунду Ян подумал, что, может, зря нарушил правила и обратился к ней подобным образом, но затем она смущённо улыбнулась и на её щеках наконец-то появился румянец. — Почему помогла? — решил поинтересоваться он. — Я могла помочь. — Но ты же даже не знаешь, кто я и откуда у меня это. — Это неважно. Долг каждого христианина — помогать попавшим в беду, — серьёзно ответила она, а затем, кротко улыбнувшись, добавила: — Кроме того, глаза у вас добрые. Не выглядите вы как дурной человек. — Я? — усмехнувшись, удивился Ян и поморщился. Он бы не помог, встреть он кого-то на дороге, кто выглядел бы так, как он сейчас. Проблемы других людей ему вообще были малоинтересны, хватало своих, но ей этого знать было необязательно. — Спасибо тебе ещё раз. Я этого не забуду, даю слово. Сколько я тебе должен? — Нисколько, — просто сказала она и, не дав Яну возможности возразить, встала, пожелала спокойной ночи и ушла. Некоторое время он смотрел на то место, где она только что сидела пустым взглядом. Знай она, что он пан, эта помощь, да ещё и бесплатная, была бы объяснима, ведь она просто была обязана оказать её. Но она не знала. Она даже имени его не знала, как и он её. Это было странно, непривычно и, стоило признать, невероятно приятно, хоть и вызывало необъяснимую тревогу, будто что-то было не так. Но он ведь этого и добивался всю свою жизнь, разве нет? Искренней заботы, проявленной непосредственно к нему, а не из обязательства перед его статусом, так откуда бралось это неприятное беспокойное брожение в груди? Ян не мог найти ответ. Нужно было обязательно отплатить ей, когда он вернёт причитавшееся ему по праву, даже если она будет припираться. Как и Божене с Павленой. Может, тогда его душа успокоится. Вывернув окровавленную рубаху, а затем и тунику, он с усилием натянул их на себя, только в этот момент осознав, насколько всё его тело промёрзло, несмотря на июньские ночи. Опустив голову на колено, он закрыл глаза, чувствуя, как рука пульсировала тёплым больным ритмом. Однако ему действительно стало лучше, так что он позволил себе просто выдохнуть и немного расслабиться. Ян не мог сейчас думать об остальных своих проблемах. Хотелось просто провалиться в сон. Тем не менее, тревожные мысли всё равно пришли, не спросив на то разрешения, ведь именно сейчас ему нужно было решить, что делать дальше. Леса, где он жил, были обширными, опасными и из-за волков, и из-за скрытых под травой трещин в скалах. Никто в своём уме не пошёл бы туда его искать без точной наводки, как и не стал бы сейчас ломиться во все двери подряд. Да и если Здена не идиотка, она не ринется в это же мгновение обвинять его к рихтаржу. В чём? В том, что сама прилюдно вешалась ему на шею весь праздник, а потом всё пошло не по плану? Нет, он знал, что она так не поступит, ведь в первую очередь это унизит её перед всей деревней, а рана Яна только сделает всю ситуацию неоднозначной. Она скорее всего даже подружкам своим не поведает всей правды, придав огласке лишь постыдную часть про его любовную немощность, над которой она посмеялась, да сама ушла. Мужеложество? Ян сжался от прошедшего по коже холодка. Не было у неё доказательств. Не могло быть доказательств у того, чего не было в принципе, а без них это были лишь слова одной обиженной девки, которые очень легко было опровергнуть. Все эти «доказательства» имелись только в его голове, а прочесть мысли не представлялось возможным ни одному смертному человеку. Если же вдруг сыщется такой доброволец, он взойдёт на костёр Инквизиции вперёд Яна как колдун или ведьма. Так что откровению этому суждено было существовать только между ним и Господом, а последнего он пока что-то не видел ни на одном судебном заседании. Ян, несомненно, предстанет перед Ним с этим камнем на душе, но позже, — когда сердце его отобьёт свой последний удар. До этого момента — Ян не настолько выжил из ума, чтобы свидетельствовать против самого себя. Он с этим даже к священнику не пойдёт, чтобы узнать, сколько раз чего ему надо прочесть или сколько грошей отсыпать в церковную казну, дабы выторговать себе прощение. Знал — не поможет. Да и за что ему просить прощения?! За одну случайную фантазию? Приятную и греховную, но фантазию. Он ещё ничего не совершил. И не совершит. Оно пройдёт. Обязательно пройдёт. Дичекрадство? Вот тут она действительно могла ему насолить, но ей нужно было делать это осторожно, чтобы не подставить отца. Для этого ей следовало остыть и подумать, а даже если она побежит обвинять его сгоряча, папаша всё опровергнет, чтобы самому не обрушить на свою голову гнев правосудия. Веских доказательств опять же не было, ведь все свои инструменты, даже лук, он оставил в лагере. Да и, в конце концов, дойди всё до расследования, он предстанет перед умными людьми, может, даже перед самим Берговым, а тот уж услышит глас разума и поверит в то, что он оказавшийся в нужде шляхтич, которому нужно помочь, а не повесить, как какого-то безродного крестьянина. Его просто не могли повесить, это абсурд. Паника постепенно начала сходить на нет, стоило Яну разобрать эту ситуацию с более рациональной стороны. У него было время. По крайней мере до рассвета, так что он мог дать себе передышку и заночевать здесь, уйдя с первыми лучами солнца. Благо, он всегда был ранней пташкой. По-быстрому сходив отлить, он вернулся обратно на своё без сомнений королевское ложе, при этом невольно скользнув взглядом по остальной части сеновала и скривившись. Там, на второй лежанке лежал мешок с вещами, а значит, у него имелся сосед. Видимо, об этом ему и пыталась сказать Бета, когда он пронёсся мимо. — Замечательно, — пробурчал себе под нос Ян и, натянув на голову капюшон чуть ли не до носа, рухнул на правый бок, аккуратно положив раненную руку в ладонь здоровой. Он уже предвкушал, как этот нажравшийся кмет будет храпеть рядом с ним, мешая сну. Если Господь будет милостив, тот хотя бы не облюёт тут всё. Ясно же было, что тот до сих пор где-то пил, да девиц по углам зажимал. Ян нервно усмехнулся своим мыслям. Хоть раз за сегодня Он вообще был милостив к нему? С чего вдруг начинать на исходе дня. Устроившись настолько удобно, насколько это было возможно, он всё же не смог уснуть. Его мысли, несмотря на дикую усталость, всё равно невольно возвращались к Здене, но теперь не к обвинениям, а к её горящим адским пламенем глазам и струящейся из неё похоти на пару со злобой. Тому, как она пыталась его соблазнить, а после жаждала лишь его крови. Тому, что она вынудила его с ней сделать. Какую ярость пробудила в нём, подобно которой он в себе ранее не замечал. Он бесился и раньше, не раз дрался из скуки, злости и уязвлённой гордости, но никогда не испытывал ярого желания покалечить. Никогда прежде он не был так груб по отношению к женщине и — даже на секунду — не допускал мысли о том, чтобы причинить намеренную боль. Они ведь были заведомо слабее — какое в этом достоинство и честь? Да даже в стычках с мужчинами у него всегда было лишь две цели: если это соперник — победить и доказать своё превосходство, если это враг — убить, выполнив свой долг как Bellatores. Это было даже в чём-то весело, но бессмысленное насилие было ему чуждо, а уж паче — получение удовольствия от него. Однако на миг, на короткий миг, когда он схватил её запястья и отстранил от себя её руки, увидев в её глазах проблеск страха, он его испытал. И это было омерзительно. Вся ситуация была таковой. Ян никак не мог объяснить себе, это она его довела до такого или это всё время тлело в нём, лишь сейчас выплыв наружу. Церковники частенько утверждали, что именно женщина была всеядным во грехе ненасытным пламенем, вечно находящимся поблизости врагом, склоняющим других совершать дурные поступки; инструментом, с помощью которого дьявол жаждал завладеть душами мужчин и оплотом греха, склоняющим их к похоти, и что терпеть женщину можно было только ради продолжения рода. Ему вспомнились все женщины, за которыми он пытался ухаживать и в особенности те, что приняли его ухаживания, только чтобы воспользоваться им ради своей выгоды. Банщицы, позволявшие делать с ними почти всё, что угодно, и это «что угодно» регулировалось только желанием самого Яна. «Один человек из тысячи может быть чистым; женщина — никогда». Они все подтверждали данное утверждение, и отчасти это его успокаивало — вина была не в нём. Хоть тут виноват был не он. Не он был таким, просто женщины заведомо пробуждали в мужчинах всё самое низкое и греховное, и вот он по своей глупости наткнулся на самую падшую из них. Однако… Он принюхался к источавшей кислый запах вина повязке. Эта девушка. Ян не мог поставить себя на одну ступень с женским родом и не думал, что они могли были быть столь же способными, сколько мужчины, и им действительно в большинстве случаев нужен был присмотр, а главным их достоинством была красота, но это однозначное утверждение относительно всех женщин на свете и все эпитеты, что он слышал в их адрес — они утешали его самолюбие, но, нет, как бы ему ни хотелось, не мог он всё же с ними согласиться в полной мере. Да, женщина была слаба, она была причиной первородного греха, однако она также была создана Богом, причём из мужчины, что и обуславливало её второстепенную роль, но также это божественное происхождение означало, что и в ней было что-то светлое. И он видел это светлое хотя бы в этой невинной девчушке, которая станет чьей-то женой, а не монахиней, и это не мешало ей вести себя словно какой-то святой. В Божене с Павленой, которые точно так же не были обязаны помогать им с Индро, но сделали это, несмотря на опасность, страх и скудные запасы. Банщицы, хоть и позволяли пользоваться собой любому, кто заплатит, были занимательными, проницательными и даже вовлечёнными собеседницами, не говоря о том, что не все из них оказывали определённого рода услуги, и именно они были интереснее ему более всего. Клара, например. Она не подпускала к себе ни одного мужчину и всегда относилась к Яну по-человечески, когда сам он вёл себя с ней как полный идиот. Да даже в этой Терезе было что-то светлое, хоть она и соблазнила Индро — всё-таки своей природы она не лишалась от добрых смелых поступков. Далеко не все они были такими, как Здена. Конечно, легко было разделить весь мир на чёрное и белое, да определить всех женщин в корыстных, лживых и похотливых блудниц, которыми можно было лишь пользоваться, да производить потомство, но это было бы несправедливо, а уж с несправедливостью он был хорошо знаком. Здена без сомнения была безумна, но и Яну явно не повезло оказаться тем единственным из тысячи. Им был абсолютно другой человек. Тот, на чьи чары он повёлся взамен женских, пожелав самому занять девичье место, чтобы обладали им, а не он. Хотя бы на мгновение, которого он ни за что не допустит, потому что настолько сильно дать себе пасть было нельзя. Он уже допустил невозможное: пустил это в свои мысли и душу. Сможет ли он вообще после всего этого быть с женщиной? Что, если нет? Что, если каждый раз, чтобы лечь у неё между ног, даже чтобы просто воспользоваться ей, ему придётся пробуждать в своём воображении греховные невозможные образы, как между его собственных возлегает Индро? Что, если он теперь вообще проклят немощью за свою слабость? Какие бы ни были причины, он ещё молод и точно не сможет обходиться без близости до конца своих дней. Она помогала забыться. Помогала почувствовать себя нужным, когда становилось совсем невмоготу, да и вообще — это было приятно. Более того, он шляхтич и когда-то ему придётся жениться, чтобы продолжить род. И одно дело — опозориться перед случайной крестьянской девкой, которую он никогда больше не встретит, и абсолютно другое — перед пани и женой. Что, если поползут слухи? Слухи подобного толка ни в коем случае нельзя было допустить: герой-любовник в мановение ока растерял всю свою мужскую силу, стоило подложить под него не шлюху, а дворянку. А говорить будут, точно будут, и кто знает, как скоро они дойдут до того, что и про шлюх он привирал. И к какому выводу они тогда придут? Мужеложец. Ян сжался, свернувшись в калачик, словно желал стать меньше. Нет, ему не хотелось об этом думать. Вообще. По крайней мере, не сейчас. Время покажет, насколько скверны отныне были его дела и во что это выльется. Зажмурившись, он попытался прогнать все мысли из головы. Ему нужна была пустота, чтобы уснуть раньше, чем он обретёт свою невольную сеновальную компанию. Стоит ему заснуть, и этот поганый день закончится. Начнётся следующий и, возможно, он будет чуть лучше, чем предыдущий. В этих бесплодных попытках Ян лишь проворочался в мутной, беспокойной дремоте, где одни унылые мысли всё равно сменяли другие, сколько бы он ни пытался их отогнать. Рана ныла. Его бросало то в жар, то в зябь, и собственное дыхание казалось слишком поверхностным. Несколько раз он ловил себя на том, что вот-вот перевернётся на левый бок и потревожит руку, и каждый раз останавливался, однако без перемены позы, казалось, сон поймать было невозможно. От этих дёрганых движений сенная труха поднималась в воздух и кружила мелкими частицами. Она забивалась за ворот, лезла в нос и горло, заставляя чихать, и от этого он снова просыпался. Хотелось пить, но вино нужно было беречь: завтра никто не нальёт ему его даром. В какой-то момент ко всему прочему стало так холодно, что он переборол брезгливость, схватил валявшийся рядом бесхозный рваный плащ и закутался в него. Ткань давно утратила запах шерсти и пропиталась конским и людским потом, старой сухой травой, пылью и древесным духом, въевшимися в волокна. От плаща тянуло густо и затхло; застрявшая в ткани труха колола через одежду и вызывала зуд — зато стало тепло. Попутно мешало и другое: напряжение, которое невольно охватывало его всякий раз, когда он вслушивался в каждый шорох, опасаясь стражи. Один раз беспокойный сон даже принёс тревожную мысль: ему не сбежать и не скрыться, а эта ошибка станет его последней. Вырвать Яна из этой дремоты смогло лишь тихое шуршание и осторожные шаги, послышавшиеся рядом. Он недовольно скривился, но глаз не открыл и ничем не выдал, что проснулся. К этому времени музыка, крики и смех уже утихли, костры погасли. Посетители корчмы разошлись, и теперь даже малейший звук казался оглушительным. Мужчина опустился на лежанку в паре шагов от Яна, громко крякнув, — так, что сердце у Яна на миг остановилось. Он распахнул глаза, но почти сразу успокоился. Нет. Показалось. На несколько мгновений воцарилась тишина, а затем послышались быстрые лёгкие шажки и тяжёлое собачье дыхание. Сосед потрепал пса по голове, отчего тот то ли тявкнул, то ли чихнул. — Хороший мальчик, — прошептал он, не подозревая, что у лежащего рядом Яна сердце второй раз за минуту словно провалилось в пустоту. Ему не показалось. Это был он. Это был Индро. И Ян более не смел пошевелиться, чтобы не выдать себя. Даже дышать стало страшно. То самое лицо, мелькнувшее в толпе во время праздника. «Пане! Эй, пане! Тут ваш…» Тут ваш…друг. Бета ведь слышала его разговор с Радованом. Встревала и знала, что Ян им интересовался, но стоило ей попытаться его предупредить, как он отмахнулся, как всегда сосредоточенный только на себе и своих проблемах. Говнище. Почему сейчас? Почему, курва, сейчас?! Господь, похоже, всё-таки разыгрывал с ним какую-то жестокую шутку. Сколько времени он мечтал и даже порой умолял его о столь желанной встрече, одновременно страшась её, и Он выбрал именно этот момент. Самый неподходящий из всех, что был. Да лучше бы Индро застал его за рукоблудством, сраньём под кустом или разделкой туши, чем в таком состоянии. Шатком, тревожном и окончательно надломленном. Ночующем на сеновале, как какой-то простолюдин, в паршивой крестьянской одежде, охваченный неподобающими желаниями, с ранением, полученным не в бою, а в дурацкой драке с девкой — таким шрамом даже не похвастаешься, если не придумаешь какую-нибудь бравую лживую историю. Словно он так ничего и не добился, бросив Индро одного у колодок в полной уверенности, что тот либо вернётся в Ратае, либо пойдёт зарабатывать ничтожные гроши в кузне, когда он, Ян Птачек из Пиркштайна, уж точно наварит целые горы монет! Иначе и быть не могло, но вот он лежит здесь — ничтожный и покалеченный — с горстью монет, которой едва хватит на более-менее приличный наряд и подкуп стражника, и то только на одного, а Индро…кто знает, в каком сейчас состоянии был Индро и какими средствами располагал. Повернуться и попробовать проверить было смерти подобно, а помимо этого треклятого сеновала ночлег здесь найти было просто негде, чтобы снять что-то поприличнее. Наверное, ему стоило расценить эту встречу как подарок судьбы со всей стойкостью и христианским покаянием, но вместо этого Ян еле заставлял себя дышать от оцепенения и злости — на себя и на судьбу. Казалось бы, сделай всего несколько простых движений — повернись, поздоровайся и поговори — и всё, абсолютно всё может вернуться назад, но он буквально не мог пошевелиться. Что он ему скажет? Столько раз он прокручивал в голове варианты их первого диалога, да так и не нашёл подходящий, тем более под такую ситуацию. Несмотря на всё желание встречи, приползти сейчас к Индро в покаянии ощущалось хуже, чем приползти на коленях к Ганушу — униженным, наказанным, как какой-то холоп, опозоренным, низведённым до черни — и признаться в своём провале. Дядя привычно поднял бы его на смех, да такой, что Ян не осмелился бы носа из Пиркштайна показать следующие лет десять, не то, что заикнуться о наследстве, но Индро… Индро ничего бы ему не сделал. Не стал бы смеяться, угрожать, запрещать, чего-либо лишать. Только посмотрел бы с жалостью и укором. Молча. И этого было бы достаточно. Ян сжал зубы, глаза стало жечь, а потом их налило предательской влагой. Пальцы со всей силы вцепились в накрывавший его чужой плащ. Один только его вид подтвердит его оруженосцу, что его пан не справляется. Что ему нужна помощь. Что ему всегда нужна чья-то помощь. Не важно, станет ли вообще слушать его жалкие оправдания, останется или уйдёт — он разочаруется. Опять. Ян и так был в его глазах каким-то бесполезным идиотом. Он буквально был свидетелем самого отвратительного момента в его жизни и с того дня мало что поменялось, а ему хотелось доказать, что он может что-то сделать сам и самостоятельно преодолеть все выпавшие на его долю невзгоды, как главный герой-рыцарь из романа. Что всё произошедшее было ошибкой мироздания. Чтобы Индро восхитился им так же, как сам Ян в тайне, несмотря на все обиды, восхищался Индро. Чтобы посмотрел на него с гордостью, а не с отвращением и разочарованием, какие порой проскальзывали в глазах дядюшки. Нет, он не переживёт ещё и этого сегодня. Ян должен был быть его авторитетом. Тем, на кого нужно было равняться, а в итоге что? Ян скользнул взглядом по пустым столам корчмы. Скула и кулаки заболели фантомной болью, словно только мгновение назад участвовали в драке, в нос ударил запах вылитого на его голову дерьма, а в ушах зазвенел издевательский надменный голос рихтаржевого сынка: «Уходи отсюда и возлюбленную свою захвати». Именно здесь всё произошло и именно здесь они вновь встретились. Именно здесь он обрушил на голову единственного верного ему человека весь свой гнев за то, что он пытался помочь и был именно таким, каким Ян и хотел — честным, а затем, как последний ревнивый дурак повёлся на импульсивные эмоции и обиделся на Индро, услышав от абсолютно незнакомых ему крестьян, что тот куда-то свалил, и впоследствии наворотил ещё больше дерьма, от которого сейчас и страдал. Что Индро вообще здесь делал? Он должен был быть в Ратае или на мельнице в Семине, а не здесь. Почему он был сейчас здесь? — Эй, куда ты, — злой шёпот прервал его мысли, и Ян сразу почувствовал, как собачье дыхание подступило к его боку. Тишину разорвало жалобным скулежом и коротким «гав», разлившимся вязким страхом в груди и жаром на шее. Быть обнаруженным нечаянно было ещё хуже, чем повернуться самому, поскольку получалось, что ему не хватило отваги даже на то, чтобы поздороваться. Если эта псина его раскроет, Ян был уверен — он просто сгорит со стыда и будет готов в то же мгновение провалиться в преисподнею. — Барбос! Хватит. Иди сюда. Сюда, говорю, иди, нечего людей будить. Ещё помявшись недолго рядом с Яном, пёс отошёл обратно к хозяину. — Ну что ты там учуял? Колбасу что ли? Это не твоя колбаса. Я тебе завтра твою куплю, — пёс издал звук, граничащий между воем и рычанием. — Нет, сейчас все уже спят, ведь ночь создана для сна, глупая ты собака, и твои жалобные глаза ничего не изменят. Пёс опять протяжно заскулил, всё ещё недовольный подобным раскладом вещей. Индро в ответ сам на это злобно зарычал. Пребывающий в полнейшем оцепенении Ян лишь мысленно поблагодарил Господа хотя бы за то, что тот среди прочих талантов не наделил Индро талантом общения с животными, ведь знай тот, кто лежал рядом, стало бы очевидно, о чём пытался сообщить ему Барбос. Нашёл-таки свою псину. Ян невольно улыбнулся уголком губ, но улыбка быстро померкла, стоило ему почувствовать, как на переносицу скатилась одинокая слеза, а в сердце вновь вонзилось лезвие из ревности, сомнений и обиды. Он сильнее сжался под плащом и нахмурился, попытавшись проглотить вставший поперёк горла ком. Дыхание участилось, став прерывистым, а губы сжались в тонкую полоску. Сбежавшую псину, значит, он нашёл, а его нет. Тот, кто любого лиходея и во вражеском лагере, и в монастыре, и у чёрта на рогах умудрялся найти, но вот Ян оказался для него непосильной задачей. Он, конечно, сам спрятался в этих чёртовых лесах, он всё ещё прекрасно осознавал это, но неужто последовательный в своих действиях человек действительно оказался более сложной целью, чем какая-то бродячая собака без стоянки и потребности покупать продовольствие со снаряжением? Вряд ли. Если бы Индро захотел, он из-под земли его бы достал. Выбил бы или вытянул информацию из того же мясника, на которого вышел ещё в первую неделю Янова дичекрадства. Это упрямство с непоколебимым желанием добиться своего всеми доступными способами было ему хорошо знакомо в Индро. Ян всё-таки был прав в своих изначальных умозаключениях. Он просто не стал этого делать. Возможно, решил, что они всё равно встретятся на свадьбе, так какой тогда смысл тратить своё драгоценное время на прочёсывание лесов, деревень и сёл в поисках спесивого идиота, бросившего его на произвол судьбы? Одному удобнее и спокойнее. Конечно, Индро был его телохранителем и должен был защищать Яна от непосредственных угроз его жизни, но и сам Ян как шляхтич также должен был его защищать своим статусом от угроз глобальных, которые нельзя было решить простым взмахом клинка. Он нарушил этот договор, так что, действительно, какой тому был смысл искать такого надоедливого избалованного ребёнка, который только и умел, что требовать, да мешаться под ногами, а сам свои обязанности и обещания исполнять отказывался? Боже правый, Индро наверняка даже взрослого мужчину в нём не видел, а он тут навоображал уже себе поцелуи, ласки и совокупления. Вот же идиот. Какой он идиот. Идиот, которому просто-напросто нечего было предложить взамен, чтобы Индро ценил его присутствие, — как несколько недель назад, так и сейчас. Сейчас тем более. Только непомерную ответственность вооружённой няньки. Ян однозначно был в его глазах никем. Он даже слово своё не смог сдержать. Слово дворянина. Ещё месяц назад для него это было напыщенным пустословием старого пердуна, который, прикрываясь им, отпустил человека, заслуживающего смерти, но теперь, потеряв всё, он осознал — это реально то единственное, что у него было. И он пообещал помочь Индро найти эту треклятую собаку, дал слово, что сделает это, если Индро перетаскает эти дурацкие мешки. Но вот Индро их перетаскал, а Ян своё слово нарушил, и пришлось тому делать всё самостоятельно. Как обычно. Эта встреча — чистая случайность. Дурацкая и удивительная, но случайность, а не Божье проведение. Или наказание и испытание, которые он выдержать был не в состоянии. Странно только, что Бета, зная о вопросах Яна, не сказала ничего Индро. Или сказала, но тот просто…проигнорировал. Или снял лежанку через её помощниц. Или много ещё каких «или». Он видел его на празднике и не подошёл. Может, он даже видел его со Зденой и не сделал ничего. Он мог найти Яна, но решил потратить эти ресурсы на поиск своей собаки. Даже какая-то вшивая безродная дворняга по итогу оказалась для него важнее и нужнее. Что ж, если он так хотел воссоединиться на свадьбе, так тому и быть. Если Индро вообще на неё попадёт, а если и попадёт, то без Яна он всё равно ничего сделать не сможет. Ян крепко сжал челюсти. Нечто злорадное поднялось из глубины его существа: что бы тот всё это время ни делал, сколько бы в реальности грошей ни заработал, насколько бы лучше ни оказался и как бы ни открещивался от своего господина, ему всё ещё нужен был настоящий пан, чтобы переговорить с Берговым, и уж этого права у Яна никто отнять не мог. Хоть эта власть у него ещё осталась. Индро тем временем, всё ещё не знающий о своём соседстве, лёг на лежанку и спустя некоторое время тихо засопел, что позволило Яну хоть немного расслабиться. Он не был готов к тому, чего желал всё это время всем сердцем, и от этого ныло в груди. Закрыв глаза, он решил последовать примеру своего оруженосца. Всё равно ждать от этого дня было нечего, а утром ему следовало встать раньше остальных. Ровное дыхание Индро рядом убаюкивало, веки тяжелели, и он почти провалился в сон, когда плеча коснулось тёплая ладонь. Дёрнувшись, Ян резко обернулся. Индро сидел чрезвычайно близко, даже не шелохнувшись в ответ на это движение. Его рука так и осталась лежать на плече Яна, слегка сжимая и оглаживая его сквозь грубую льняную рубаху, что порождало ворох мурашек по телу. Его глаза — тёмные провалы, однако взгляд ощущался физически: тяжёлый, прямой, проникающий под кожу, словно лесной холод перед рассветом, только вместо озноба разливающий жар по венам. — Я чувствовал, что это ты, — прошептал Индро. — Чего не сказал? Повисла пауза, вязкая и тягучая. — Я спал, — сипло отозвался Ян. Горло пересохло, а лживый язык прилип к нёбу. В ответ раздался тихий смешок. — Врёшь. — Вру, — согласился Ян, сам удивившись лёгкости своего признания, и перевернулся на спину. Рука поднялась, — тело само потянулось навстречу, — и легла на плечо Индро. Под рубахой мышцы напряжённые и горячие. Пальцы скользнули вниз по рукаву, осторожно, почти робко оглаживая в ответ, но Индро не отпрянул — наоборот, наклонился ниже. — Я тоже скучал, — выдохнул он, оперевшись рукой у бока Яна. — Я так скучал по тебе. Каждый день и ночь. Особенно ночами. Никогда не думал, что можно так сильно по кому-то тосковать. Дыхание Яна перехватило, грудь вздыбилась, а нутро затрепетало в сладком предвкушении. Он ничего не ответил. Лишь заворожённо наблюдал, как Индро постепенно накрывал его, опускаясь всё ниже размытым в полумраке силуэтом, и присутствие его тела становилось всё более осязаемым по мере того, как он прижимал Яна к земле. Просачиваясь сквозь тонкую ткань одежды, его жар смешивался с запахом нагревшегося за день сена, кружа голову и словно обволакивая Яна самым мягким на свете одеялом. Казалось, весь огромный, непознанный и удивительный мир сузился до крошечного расстояния между ними, став абсолютно несущественным и неинтересным. Нестерпимо захотелось коснуться его кожи. Руки скользнули вверх, встретившись на затылке Индро. Ласково огладили, даря наслаждение тем, как жёсткие короткие волоски на загривке сменялись мягкими прядями, стоило запустить пальцы в тёмно-русую копну, от которой струился едва уловимый излюбленный Яном аромат лаванды. Он улыбнулся. Лицо Индро было так близко, почти на расстоянии вдоха. Нереально чёткое в такой темноте, будто луна светила ярче обычного, выхватывая дрожащие длинные ресницы прикрытых от удовольствия глаз, контуры гладко выбритого подбородка, беспокойную морщинку, легшую между бровей. Ян не мог налюбоваться, и он был не один такой. Не разрывая контакта глаз, Индро невесомым движением убрал светлую прядь, упавшую Яну на лоб. Руки мозолистые, привычные к луку, мечу и молоту, сейчас были такими нежными, когда он провёл большим пальцем по брови, а затем указательным очертил лицо и линию челюсти. Наклонился, скользнул кончиком носа по скуле, выдохнув прямо в губы. Дыхание горячее, щекочущее, с дурманящим духом эля. Ян приоткрыл рот, и долгожданный поцелуй случился. Губы мягкие, поначалу осторожные, словно их обладатель опасался, что Ян спохватится и отпрянет, но стоило ему больше раскрыться, как язык Индро скользнул внутрь и во рту разлился горьковатый, чуть терпкий от выпивки вкус слюны, а сердце заколотилось чаще. Его собственный язык дрогнул в ответ и толкнулся навстречу, коснувшись чуть шершавой, влажной поверхности чужого, на что Индро тихо, но довольно промычал в поцелуй. Это отозвалось вибрацией на их сомкнутых губах. Ласки, поначалу аккуратные, становились всё увереннее. Пальцы Яна гуляли в коротких тёмно-русых волосах то гладя, то впиваясь короткими ногтями в кожу, то оглаживая горящие заострённые уши, пока жаркое дыхание опаляло его щёку. Охмелев от поцелуя, он думал только о том, как ему хотелось, чтобы Индро стал ещё смелее и тут же не без радости ощутил, как по рёбрам заскользила широкая ладонь, начав жадно исследовать непривычно податливое тело под собой. Не дожидаясь разрешения, он уверенно протиснул ногу между ног Яна, отчего твёрдый бугор чужого члена упёрся тому в бедро — горячий и пульсирующий. Ткань натянулась от этого движения, и Ян почувствовал своё собственное мучительно настойчивое возбуждение. Тихий звук — не то стон, не то выдох — сорвался с его губ, вибрируя в груди. Он вдохнул глубоко, жадно втягивая запах Индро, и, обхватив его поперёк талии, вплотную прижал к себе, вжавшись пахом в ответ. Волна жара разлилась по низу живота, наливая его сладкой томительной тяжестью. Ожидаемое смущение не пришло. Ему просто не нашлось места в этом коконе из окружающих запахов и тесноте меж двух тел, идущих навстречу друг к другу в нестерпимом желании познать. Мысли о достоинстве, статусе, грехе и священниках с их проповедями против содомии также испарились, оставив только голод: прикоснуться, почувствовать эту силу под руками, этот запах — терпкий дух мужского пота, как после боя, перемешанный с едва заметным шлейфом лекарственных трав. Такой чужой по сравнению с лёгкими нежными ароматами женских тел и одновременно столь родной. Язык Индро скользнул глубже, потом отступил, дразня, давая пространство для ответа. Ян продолжил эту игру, подавшись вперёд, а затем отпрянул, мягко прикоснувшись губами к губам и почувствовав играющую на них улыбку. — Что, нравиться лобызаться со своим паном? — прошептал Ян и провёл самым кончиком языка по нижней губе Индро, поцеловал верхнюю и снова скользнул в приоткрывшийся жаркий рот, не дав возможности ответить. Сам поцелуй уже был его ответом. Самым сладким и желанным ответом. Всё тело горело. Пах инстинктивно потёрся о бедро Индро, ища трения. Вырвавшись из заточения, всё же мелькнула мимолётная мысль о грехе и открытом пространстве вокруг них, но тут же утонула в ощущениях. Губы ныли от поцелуев, язык — от ласки, слюна густая, словно мёд, уже стала общей, а вкус Индро — запретный плод на его устах, который он вкушал без всякого сожаления, словно Ева яблоко в Райском саду. Индро отстранился на миг. Припухшие губы блестели, дыхание тяжёлое, глаза полуприкрыты — какой же он красивый — и снова прильнул. Ян протяжно застонал ему в рот, и звук утонул во влажном тепле, отражаясь дрожью во всём теле, кричащей о желании большего. Намного большего. Индро ещё сильнее вжал Яна в лежанку, как девку на сеновале, отчего солома зашуршала громче под спиной. Да и плевать. В конце концов, они действительно были на сеновале, а подчинение своему оруженосцу, другому мужчине, всё ещё отзывалось не унижением, а чем-то другим. Чем-то, напоминавшим облегчение. Непривычным, но настолько сладким и долгожданным, что на руки и ноги снизошла сладкая истома, а в центре тела, напротив, всё дрожащим узлом завязалось. Ощущения стали пугающе яркими, обострившись до боли. Его тело уже не просто отдавалось, оно жило собственной жизнью, изнывая под Индро. Он тёрся о плотно прижатое к его паху бедро ритмично, ощущая как сам Индро делал то же самое, и каждый такой толчок посылал искры вверх по позвоночнику, вытравливая из головы любые мысли, кроме: Возьми меня. Это казалось и смешным, и восхитительным одновременно: столько таскаться за ладными девицами с пухлыми губами, налитыми грудями и влажным лоном, чтобы вот так просто терять самообладание от мужского густого терпкого запаха, любоваться словно высеченным из камня лицом и тереться друг о друга, как два неопытных подростка на заре созревания. Мощь вместо мягкости, сила вместо податливости и меч, готовый вырваться из ножен, чтобы схлестнуться в поединке с его собственным. Оторвать Индро от себя сейчас казалось невозможным, но Ян всё же разорвал поцелуй, чтобы дотянуться до подола его рубашки дрожащими пальцами. Тот, чуть пошатываясь, поднялся на колени, стянув мешающую ткань через голову — движение быстрое, не терпящее промедления, — и жадному взору Яна открылось натренированное тело. И он смотрел, не таясь, что разглядывал каждую деталь. Ни излишней тяжеловесности, ни сухости — всё в меру. Именно таким Ян его и запомнил. Именно таким он отпечатался у него в сознании после пруда. Ни одного заметного изъяна. Его рука потянулась навстречу и легла на широкое плечо. Подушечки пальцев коснулись горячей кожи, очертили плавную линию ключиц и, не останавливаясь, скользнули ниже — к мускулистой груди, что ходила ходуном от тяжёлого дыхания. Прошлись по колючей растительности, задержались на твёрдом соске. Индро едва заметно вздрогнул, прикрыл глаза, но не отвёл голодного взгляда от Яна. Улыбка тронула его губы, тёплая и чуть вызывающая. — Нравится вид, пане? — прошептал он, склонив голову на бок. — Более чем, — отозвался Ян, вздёрнув бровь. — Хорошо накачался, выкорчёвывая репу. — Я никогда не корчевал репу, ваше высокородие. Я был помощником кузнеца. — Поговори мне тут. Если я говорю, что корчевал, значит, корчевал. Индро рассмеялся — тихо, низко, с хрипотцой, отчего по телу Яна прошла дрожь. Как же он скучал по этому смеху. Его взгляд заскользил ниже, а вместе с ним и пальцы — по выемкам рёбер к дорожке тёмных волос, что шла от пупка под натянувшуюся ткань брэ. Он коснулся живота легко, почти невесомо, отчего мышцы, до этого проступавшие мягко и без лишней резкости, напряглись под кожей, очертившись лёгшими на них тенями. В каждом его движении, в каждом вдохе и во взгляде читалось, что Индро был на грани, но всё же терпеливо ждал, тонко улавливая желания своего господина. Всегда такой внимательный. Всегда такой послушный. Ян медленно поднял взгляд к потемневшим, затуманенным желанием глазам и снова опустил. Руки крепко обхватили бока, прямо над косточками. В ответ Индро взял его за откинутое в сторону бедро, медленно провёл ладонью вверх, сминая ткань, и с силой сжал ягодицу. Пальцы впились в кожу сквозь ткань, и Ян шумно выдохнул. С губ сорвался низкий тихий стон. Пальцы тут же скользнули ниже — к завязкам шоссов Индро — и замерли, дрогнув. Нечто тревожное вновь колыхнулось внутри, возвращая сомнения. Вот он, поворотный момент, после которого ничто не будет как прежде. Все их ласки до — лишь ребячество. Отнюдь не невинное, конечно, но всё ещё в рамках того, что Ян для себя допускал. Индро замер следом. — Если ты не уверен…. — прошептал он с ноткой тревоги, зеркальной колыхнувшемуся в груди Яна волнению. — Я не буду делать того, что тебе не по душе. Забуду, коль этого пожелаешь, и всё будет как прежде. Он вновь поднял взгляд. Глаза Индро блестели холодным белым светом, вторя звёздам в небе, яркими точками протыкающими небосвод над ними. Поднявшись к лицу напротив, он вплотную приблизился к столь желанным губам. Провёл по ним пальцем, с наслаждением наблюдая за тем, как потянувшийся за лаской Индро склонил голову вслед за его движением. Дыхание, коснувшееся его кожи, было прерывистым и горячим. Мгновение назад такой напористый, он покорно сидел, ожидая вердикта. Ян мог это всё остановить без последствий. Всё ещё мог остановить их обоих, не дав окончательно поддаться греховному влечению. Похоронить плотскую страсть, оставив место лишь высоким чувствам, как и следовало двум питающим друг к другу любовь рыцарям. Одного его слова хватило бы, чтобы прекратить это безумие здесь и сейчас, как и стоило сделать, как нужно было сделать, как он обязан был сделать, как было правильно сделать. Правильно. Слово отдалось в голове пронзительно мерзким ударом колокола. Всю свою жизнь он пытался быть «правильным», поступать так, как от него ожидали все вокруг, но получал в ответ в лучшем случае холодность, а в худшем — неприязнь, унижения и критику, ведь быть этим «правильным» у него никогда не получалось. Всегда не к месту. Всегда не такой. Лишь неправильное поведение привело его к Индро, рядом с которым он наконец-то перестал ощущать, что занимаемое им пространство не пропадало зря. Индро, в чьих глазах, в отличие от вечно мечущейся души Яна, не было сомнений — только тихая, уверенная решимость. Осознание, что точка невозврата на самом-то деле уже пройдена и как раньше между ними уже быть не может, и это отнюдь не должно было ощущаться как нечто плохое. Всего лишь неизбежная перемена. Возможно, столь же неизбежная и предопределённая, как неотвратимая греческая трагедия, с которой стоило просто смириться и принять катарсис. Медленно, сквозь кончики пальцев, это осознание перетекало из Индро в Яна, словно он сливался с какой-то частью себя, с которой всё это время неосознанно враждовал, заперев в самой тёмной и дальней комнате своего ветхого домика. Той забитой частью, которую даже не желал признавать осколком себя, оставляя непознанной, но сейчас, в этих крепких объятьях, нашёл с ней мир. — Я желаю тебя, — выдохнул Ян, и цепи внутри лопнули. — Именно тебя. Хочу почувствовать тебя всего. Не хочу как раньше. С секунду Индро не шевелился, а затем улыбка облегчения мелькнула на его губах и, стянув с Яна рубаху, он наклонился, вновь прижав того к земле и припав к впадинке под ухом. Зубы прикусили мочку, язык скользнул по солёной коже шеи, под которой вновь ошалело забился пульс. Тепло, болезненное и блаженное, разливалось волнами, заставляя подаваться навстречу и скапливаясь в паху, где уже становилось предельно тесно. От этой близости становилось тесно даже в собственной коже. Всё его тело, едва не замёрзшее от сомнений, вновь пробуждалось этим чувством. Ему хотелось впиться пальцами в плечи Индро. Прижать его ещё крепче к себе, но единственная цель, оставшаяся в его голове, не давала этого сделать — раз уж решился, нужно было разобраться с этими дурацкими завязками. Но руки дрожали. В этот раз не от тревоги, а от нетерпения. Дыхание сбивалось, прерываясь тихими стонами. Тёплый, терпкий запах буквально впивался в ноздри. Ничего другого в мире больше для него не существовало. Даже шорох сена от их возни звучал глуше. Наконец со злосчастными завязками было покончено, и Ян скользнул ладонью под ткань брэ. Основание ствола — гладкое среди жёстких волос — скользнуло между пальцами. Неосознанно Ян отдёрнул руку, встретив в глазах напротив испуг. На мгновение он и сам испугался. Хоть он прекрасно понимал, что именно ждало его под тканью чужих брэ, всё-таки сложно было избавиться от привычки находить между ног влажное лоно. Более того, он знал, что скрывалось под одеждой у Индро, ведь буквально видел его обнажённым. Правда, не в таких обстоятельствах. Обмякшим, но даже не в боевом состоянии достаточно внушительным, широким. Совсем не подходящим тому стеснительному неотёсанному пареньку, что с красными ушами снимал исподнее перед паничем, чтобы затем быстро шмыгнуть в воду. С этой своей дурацкой неровной стрижкой, будто сам обкорнал свои волосы, неровной щетиной и залитым синяками после стычки с половцами и Бернардом несуразным крестьянским телом. Совсем не таким, как сейчас. Извиняющимся жестом проведя языком по губам Индро, он вернул руку обратно и, обхватив его всей ладонью, освободил от плена ткани. Смело, будто ему это было не впервой, но, Боже правый, это было впервой. Впервые он прикоснулся к члену другого мужчины — и не просто какому-то члену какого-то другого мужчины, а возбуждённому на него, на Яна, члену Индро. Одно это прикосновение, одно осознание, что оно произошло, ощущалось лучше и ярче, чем любая близость, что у него была. — Хонза, — выдохнул он Яну прямо в ухо, и лучшего звука тот в своей жизни не слышал. Интимнее любого стона, который Индро мог издать, ведь никто в жизни не называл его именно так, даже родители, а ему всегда хотелось стать для кого-то достаточно значимым, чтобы этот кто-то осмелился к нему так обратиться. Приподнявшись, Индро внимательно всмотрелся в лицо Яна, но ничего больше не сказал, и в этом молчании было больше признаний, чем в сотне слов. В его глазах горела затмившая всё остальное нежность, а на губах играла лёгкая глуповатая улыбка. Свет падал на них слишком ровно, тени на обнажённом теле лежали слишком красиво, словно ненастоящие, но этой мысли не нашлось достаточно места, чтобы задержаться, ведь ему было слишком хорошо. Ему неистово хотелось опустить взгляд и посмотреть. Он мог посмотреть — на этот раз не украдкой, — но не посмотрел. Что-то удерживало его от взгляда. Вместо этого он неотрывно глядел в дикие глаза напротив, пока их обладатель развязывал завязки на его шоссах уверенными чёткими движениями. Теснота одежды постепенно ослабевала. На короткое мгновение его обдало холодом, тут же сменившимся жаром шершавой ладони. Он сжал его у основания крепко, затем медленно и размеренно прошёлся несколько раз по всей длине, чтобы в конце задержаться на головке. Ян открыл рот в стоне — сначала беззвучном, через мгновение переросшим в хриплый всхлип, и впился пальцами в колено Индро. Тот понял намёк правильно. Приподняв ногу, он дал Яну сделать то, на что в здравом уме он бы не разрешил себе решиться: широко раздвинув ноги, он обвил бедра своего оруженосца, и потянул ими на себя. Ян чувствовал, как его тело, прижимаясь, хотело быть ещё ближе, хотело большего. Это было не просто желание, а необходимость — встретиться с этим, окончательно убедиться, что всё, что он чувствовал было не угрозой, а ответом на его самые глубокие желания. Частью его природы с самого рождения, хоть это и противоречило всем известным догмам. Всем известным правилам и представлениям Яна о себе. Индро покорно лёг на него, изогнувшись в пояснице и плотно прижав к земле. Ян не мог сдержать дрожь, которая прошла по его спине. Он чувствовал напряжение в мужчине на себе, силу, которая давила на него, чужую твёрдость, вдавившуюся в его живот рядом с его собственной под весом опустившегося на него сверху тела. Их дыхание на мгновение замерло от этого прикосновения, а затем стало глубже. Все тело нестерпимо пылало. Из тяжело поднимающейся груди Яна вырвался уже совсем несдерживаемый ничем долгий стон, который никто из них даже не подумал заглушить — лес вокруг никому не расскажет, что он видел и слышал. С трудом открыв веки, он вновь взглянул на Индро. Его осоловело блестевшие глаза были похожи на тёмные колодцы, в которых отражался бледный лик луны, хотя никакой луны не было. Лишь россыпь звёзд, недвижно взиравших на них из-за нависающих мрачными пятнами крон деревьев, что плавно раскачивались на ветру. Ладонь Яна легла на грудь Индро, отчего волоски защекотали пальцы. Сжал, словно грудь была девичьей, но под его ладонью были лишь мышцы, напряжённые и горячие. Где-то под ними бешено колотилось мощное сердце, которое теперь принадлежало ему. Только ему. Резким, совсем не нежным движением, Ян прошёлся рукой по шее, запустив пальцы в тёмные пряди, и потянул на себя. Снова мягкие губы. Снова протяжный сочный поцелуй и переплетённые языки, и в нём не было место ничему, кроме неутолимой жажды. С каждым движением, с каждым прикосновением она становилась всё более нестерпимой и неумолимой. Даже если бы захотел, Ян не смог бы остановиться. Сейчас — точно нет. Он хотел именно этого. Хотел того, что происходило, осознавая это, как никогда прежде. Прерви их кто-то, Ян убил бы этого человека на месте, если бы тот не сгорел раньше от разгорающегося между ними в густом плотном воздухе пекла. Не разрывая губ, Индро приподнялся. Просунув руку между их телами, он взял оба их члена в ладонь и, прижав друг к другу, плавно двинул бёдрами. Ян со всей силы сжал его в объятьях сильных ног. Впился пальцами в гладкую кожу лопатки. Жалобы не последовало. Только протяжный взаимный стон в очередной раз завибрировал на их плотно сомкнутых губах. Несмотря на царящую в гроте темноту, свет продолжал играть на их коже, выхватывая контуры переплетённых в ночном мраке тел и создавая причудливые тени. Воздух пропитывался запахами пота с желанием, смешивался с духом хвои и лаванды. Каждый тяжёлый вздох, шуршание одежды и лежанки под ними казались нестерпимо громкими в звенящей тишине ночи. Индро двигался всё быстрее. Шептал что-то на ухо, когда прерывал поцелуи, в которых терялись сдавленные низкие стоны. Казалось, это должно было облегчить жажду, но она только нарастала. Губы всё чаще замирали, будучи открытыми, так и не завершая поцелуй. Блуждали по щетинистым щекам и шее. Ян то скулил, то задыхался, чувствуя, как всё это желание, всё удовольствие скапливалось внизу живота. Ещё одно «кончи со мной, Хонза» среди бессвязных фраз, ещё один жёсткий толчок бёдрами, ещё одно скользящее движение внутри, и обжигающим потоком оно хлынуло непосредственно к члену. Содрогнувшись, Ян шумно выдохнул и раскрыл глаза. Яркий свет больно резанул по ним, заставив вновь закрыть. В ушах шумело. Сердце колотилось как бешеное. Лёгкие горели. Проморгавшись, он наконец смог различить над собой деревянные доски настила, после чего к нему вернулись и звуки — переливающийся щебет птиц, истошный крик петуха вдали, шелест деревьев. Воздух был пропитан утренней свежестью, от которой холод морозил горячую кожу. Одежда насквозь пропиталась потом, а в паху ощущалось не просто напряжение — всё изнывало от болезненной неудовлетворённости. Казалось, прикоснись, и от одного этого он изольётся прямо в брэ. Всё ещё не придя в себя, Ян повернулся в сторону Индро. Тот лежал к нему спиной, тихо посапывая в обнимку с Барбосом. Не понимая, почему тот был так далеко, Ян потянулся к нему рукой, но её тут же прострелило болью, которой только что не было. Ян уставился на повязку, ощутив, как всё внутри сжалось. Всё, как он желал. Всё, как он мечтал. В ужасе Ян вскочил, отчего в глазах на мгновение потемнело, а голова закружилась. Даже возбуждение отошло на второй план на фоне осознания произошедшего. Живот скрутило. Он бросил короткий, испуганный взгляд на Индро. Тот не шевелился. Спал спокойно, глубоко, по-прежнему не реагируя ни на что вокруг. Лишь Барбос дёрнул ухом в ответ на зашуршавшее под Яном сено, но глаз не открыл. Он не слышал. Если Ян издавал какие-то звуки, Индро не слышал, впав в мёртвый сон. Это успокаивало, но не сильно. Положив ладонь на грудь, Ян обратился всем своим существом к колотящемуся сердцу, которое всё никак не могло успокоиться. Оно билось так сильно, что это вызывало физическую боль. Всю грудь жгло, распространяя этот болезный жар по всему телу. Он чувствовал, как лицо и уши покалывало, заливая краской. Вцепившись в плащ до побелевших костяшек, он попытался найти в нём хоть какую-то опору, когда голову вновь закружило, а к саднящему от пыли пересохшему горлу подступила тошнота. Только после реакции тела пришло окончательное осознание разума. Мысль о том, что всё это — всё до последнего ощущения — происходило лишь у него в голове в паре шагов от того, кто… кто даже не подозревал, что стал невольным соучастником этого видения, казалась почти невыносимой. Понимание, что всё это было не по-настоящему — убивало. На что он вообще надеялся, приказывая голове выкинуть эти греховные желания и мысли? Забыть, как страшный сон, не вынуждая ставить его перед невозможным выбором. Бесполезно. Все его усилия, как всегда, оказались бесполезными. Это видение. Слишком ясное. Слишком откровенное. Он не просто видел — он чувствовал: горячее дыхание на коже, хватку сильных рук, мягкость поцелуя, каждое прикосновение. И это была не просто реакция истосковавшегося по ласке тела, это было его желание. Он сам почти без колебаний, считая это явью, раздвинул ноги перед Индро, полностью отдавая себе отчёт в происходящем. Сознательно согласился абсолютно на всё. Первым снял рубаху. Полез к тому в брэ. Самозабвенно нарисовал у себя в сознании, как это должно было ощущаться и выглядеть, потеряв от этого голову. Голосом Индро сам дал себе возможность отступиться и отмахнулся от неё. Там не было ни борьбы, ни попытки остановиться, ни даже той привычной внутренней тяжести, которая сопровождала его всякий раз, когда мысли заходили слишком далеко — лишь томление и лёгкость, с которыми исчезло всякое колебание. Всё было так… естественно. До этого он надеялся, что хотя бы разум и понимание всей неправильности подобного желания удержит его от необдуманных действий, но стоило воображаемому Индро поманить, как все принципы и те немногие оставшиеся у него моральные ориентиры полетели в пекло. Он ведь знал, в глубине души с самого начала знал, что стоит дать этим фантазиям волю и выкинуть их из головы будет уже невозможно. Отмахнуться, словно от назойливой мухи, не выйдет. Он и так держался очень долго. Кого он вообще обманывал всё это время, уговаривая себя, что не сумеет решиться на что-то подобное и что дружба ему важнее? Что даже дойди всё до взаимности, он не скатился бы к этому, ограничившись малым — тоже грех, но не столь тяжкий. Более того — маловероятный, сколько бы абстрактных картин он у себя в голове не нарисовал за это время. Было лишь вопросом времени, когда он сдастся, ведь сколько бы он ни сопротивлялся, он всегда — всегда — поддавался своим желаниям. Всю свою жизнь. Мысль, до этого лишь свербевшая на краю сознания, обрела плоть, и от неё перехватило дыхание: он сделал бы это в реальности. Сделал бы. Какой бы мерзостью и падением ему бы это ни казалось, он бы отдался Индро, если бы тот его захотел. Не во сне, а наяву. Мгновенно. Теперь он знал это наверняка. «Чем более падок человек ко греху, тем более вероятно его падение к самому страшному из них», — так, кажется, поговаривал обучавший его священник, а Ян его не слушал, нажираясь до свинячьего визга, прелюбодействуя и гневаясь на всё подряд. И вот он здесь — в точке, из которой действительно не было возврата. Он был порочен. Порочен до глубины души. Он и только он один сам себя к этому привёл, всей своей порочной душой считая по-настоящему невыносимым только то, что это было неправдой; только то, что стоило ему обрести желаемое, почувствовать, как это могло было быть, он мгновенно его потерял. Всё, чем была его жизнь — это череда потерь. Подбородок с губами бессильно задрожали. Взгляд бесцельно уставился в землю, сузив мир до той расплывчатой точки, на которую он смотрел. Даже звуки исчезли. Эта чёртова Здена. Эти чёртовы гуляния. Он распахнул дверь туда, куда не стоило, и отныне она отказывалась закрываться. Оставалось только гадать, как долго эти страстные ночные томления будут его изводить и сойдут ли на нет до того момента, как Индро догадается об их наличии. Лишь бы он никогда не узнал. Если узнает, то мгновенно отвернётся от меня. Каким же дураком надо быть, чтобы поверить в то, что это могло быть правдой. С трудом поборов накатившее оцепенение, Ян огляделся по сторонам. Медленно в нём пробуждалось непреодолимое желание двигаться. Нужно было действовать. Чем дольше он сидел, тем сильнее и глубже его затягивало. Нужно было уйти. Не важно, куда, главное, идти, дабы оказаться подальше, — где угодно, лишь бы не здесь. Лишь бы не рядом с тем, с кем он желал встретиться все последние недели. Закрепив на себе чужой плащ, который, видимо, отныне принадлежал ему, Ян быстрым механическим движением нащупал в сене свои вещи. Вытащил их — нервно и резко. Отыскал внутри бурдюк с водой. Достал и жадно выпил, намочив тунику. Поборов дрожь в пальцах, перелил туда вино. Немного пролилось, разнеся кислый запах, но его сейчас это мало волновало. Убрав бурдюк с подаренными запасными повязками в торбу, он ещё раз взглянул на Индро. Барбос проснулся и теперь, не в силах вылезти из-под приковавшей его к земле мощной хозяйской руки, просто смотрел на него большими грустными глазами. Яну бы хотелось, ох, как хотелось бы, оказаться на месте этой псины. Глаза защипало, и он сгорбился, не в силах удержать опустившуюся на него тяжёлым камнем горечь. Эту собаку Индро любил. Он о ней заботился. Искал. Обнимал во сне. Даже окровавленный, убегая от преследователей, пёс был первым, о ком он подумал. Называл глупым, но это ведь было любя. Барбос был верным и нужным. А что было у Яна? Вчера — тысяча причин не встречаться с Индро. Сегодня их стала тысяча одна. Он еле находил в себе силы, чтобы смотреть на его спину, что уж говорить про то, чтобы посмотреть ему в глаза. Не сейчас. Сейчас он не сможет. Встав, он чуть не упал вновь — тело ослабло, как после болезни. Пёс жалобно заскулил. Ян проигнорировал. Еле передвигая ноги, он вышел сначала во двор корчмы и оттуда — на площадь. Бедняга в колодках всё ещё стоял с оттопыренной задницей. Помимо него вокруг не было ни одной живой души, ведь рассвет только занимался, и селяне явно не собирались просыпаться рано после такой попойки. Мужик было дёрнулся на звук шагов, собираясь что-то сказать, но Ян уже был далеко, убегая со всех ног.