Я хочу вернуть тебя

Душа моя,

Где в какой глуши?

Прости меня,

Я все разрушил

      Всю неделю Нил пытался осознать случившееся и принять то, что происходит. Ведь разговор с Ники, вдруг решившим поиграть в заботливого и любящего друга, злой и ледяной поцелуй с Эндрю на крыше, больше похожий на отпечаток адского пламени, — всё это оглушительно кричало о том, как сильно Нил облажался.       И он не знал, что с этим делать.       По-хорошему, ему следовало бы поговорить с Эндрю ещё раз, попробовать рассказать, вывернуть наизнанку всё, что накопилось, как блядскую исповедь. Но Эндрю словно снова отдалился. Да, он был рядом физически: продолжал возить Нила и Кевина на вечерние тренировки, ходил на пары, стоял на воротах во время игры, ничего сверхъестественного. Но Нил больше не ощущал ставшего привычным прожигающего взгляда Эндрю. Не понимал, что сделал не так, ведь, казалось, начало было положено. И с каждым вдохом в груди что-то разбивалось вдребезги от этого. На осколки, которые продолжали душить-душить-душить Нила, пока он не выхаркнет, не выплюнет с кровью правду об Англии.       Поцелуй подарил слабую надежду: боль приносила облегчение. Это значило, что ещё не всё потеряно, что у них получится выстроить это заново, кирпичик за кирпичиком, вернуть утраченное доверие. Но. Почему на этом всё остановилось?       И пока Нил мог лишь тупо сверлить взглядом имя Эндрю в телефонной книге мобильника. Потому что не понимал, потому что было больно. Эндрю — первый человек, кому Нил позвонил сам, когда понял, что времени осталось мало, но не мог сказать ни слова, чтобы описать чувство, сжигавшее изнутри. И даже если бы он вдруг захотел забыть номер Эндрю — не смог бы. Ощущения настолько плотно вплелись во всё естество Нила, что, казалось, каждая клеточка тела помнила Эндрю, а щемящая тоска по нему была похожа на инстинкт. Непреодолимый и уничтожающий всё на своем пути.       Щёлкнув зажигалкой, Нил прикурил и затянулся: пора было перестать тонуть в жалости к себе. То, что он имел сейчас, — результат его собственных решений, его выбора. Глупого, идиотского, но его решения — уйти от Лисов, не объяснившись.       Нил думал, как бы иронично это ни звучало, но он, возможно, повторяет судьбу своей матери? Она, наверное, перевернулась в своей тесной могиле на том песчаном пляже, если бы увидела его сейчас. То, чем Нил стал. Но Нил замечал своё сходство с матерью: в конце концов, Мэри Хэтфорд отдала за него жизнь, поставила её на кон, лишь бы спасти. Так же, как и Нил был готов умереть ради Лисов. Ради Эндрю.       Такая вот жестокая форма любви, доведённая до грани, но единственная, на которую Нил и его мать были способны. Другой они не знали. Однако своими благими намерениями мать вымостила ему дорогу в самый настоящий ад, и Нил был рад, когда Мэри не стало.       В дверь постучали. Наверняка Кевин: именно он донимал Нила, вытаскивал его на вечерние тренировки с недавнего времени. Но сейчас на душе было так паршиво, что Нил не хотел никого видеть и раздражался.       Злость на Дэя, чья жизнь, казалось, крутилась только вокруг его клюшки — Нил не удивится, если узнает, что тот с ней спит, — стала невыносимой, и он рявкнул:       — Отъебись, Кевин!       Но ответа не последовало.       А потом дверь открылась — в комнату вошёл не Кевин Дэй, а Эндрю. Мать его, Эндрю Джозеф Миньярд. Почему сейчас, сегодня? Окинув Нила равнодушным и невпечатлённым взглядом, он кинул в него пакет. Нил сразу понял, что там. Не мог не понять.       Одежда. Эндрю купил ему одежду.       Прямо как тогда.       Несмотря на тяжесть их недавнего разговора, несмотря на ледяное радиомолчание последних дней, Эндрю продолжал оставаться для Нила островком стабильности и спокойствия, незыблемой скалой в бушующем море.       Как у него это получалось?       Он просто вошёл в комнату, а Нил словно вдохнул чистый воздух после удушающего смога разочарования. Такая реакция на Эндрю смущала, и единственное, что Нил смог выдавить из себя, было короткое:       — Спасибо.       — Одевайся. Вечером едем в Колумбию, — ответил Эндрю, прежде чем развернулся и вышел из комнаты.       Нил уставился на пакет. Колумбия? После всего, что произошло, после того, как Нил собственноручно разворошил их хрупкий мир, Эндрю просто предложил ему поехать в Колумбию? Словно ничего и не было.       Отбросив окурок, Нил схватил пакет и вывалил содержимое на кровать. Чёрные джинсы, футболка, толстовка — ничего особенного. Вещи, которые он мог бы купить сам. Но они были от Эндрю. И в этом заключалась вся разница.       Нил быстро переоделся, стараясь не думать о том, что ждёт его скоро, о том, что ему придётся сказать, что придётся сделать. Ведь, очевидно, в доме должен состояться разговор, и Нил одновременно и желал всё прояснить, и боялся, до дрожи. Когда Нил вышел из комнаты, Эндрю ждал его у машины. Как всегда, молчаливый, непроницаемый. Он даже не взглянул на Нила, просто открыл дверь машины. Нил послушно забрался внутрь.

***

      Нил выпил совсем немного. Алкоголь, ставший за уже почти полтора месяца привычным способом унять тревогу, сейчас не лез в горло. И хорошо, что так.       Всё внимание Нила было приковано к Эндрю, который сидел рядом — их ноги почти соприкасались, — и расслабленно оглядывал танцпол. Нил отвык от вида Сумерек, от близости Эндрю, от пьяного Кевина, пытавшегося объяснить Аарону, чем хороша последняя игра Большой Лиги, и снующего туда сюда между танцполом и столиком Ники. Один Нил не совался в Сумерки, да и в Колумбию в целом, не считая безрассудной вылазки под крекерной пылью, и сейчас поездка ощущалась странно. Чувства переплетались. Вспомнить, как все вместе здесь отдыхали когда-то, и больно, и хорошо одновременно.       Кевин встал, с грохотом протаранив стул Аарона, запнулся и чуть было не упал. Аарон, когда стул под ним ощутимо пошатнулся, поднял вопросительный взгляд на Дэя. Кевин неопределенно махнул рукой в сторону бара и молча скрылся в толпе, причём, на удивление, никого не задев.       — Я всё-таки схожу за ним, — нахмурился Аарон, поднимаясь. — Он сегодня поссорился с Тэей и как бы не упился в край.       Ники рядом не было.       Нил остался один на один с Эндрю.       Он не боялся этого, но молчание действовало на нервы. Вопросы, назойливые, острые, крутились в голове: почему ты опять отстранился и что, если нам больше не о чём говорить и так будет всегда? Виноват ли в ситуации задолженный рассказ об Англии или же хрупкие отношения в целом, сказать было трудно, и Нил совсем запутался. Выпил виски больше, чем следовало бы. Он хотел бы завязать диалог, да только не знал, как и нужно ли. Вся смелость куда-то разом улетучилась.       — О чём думаешь? — неожиданно спросил Эндрю.       — Что?       — О чём именно?       Нил посмотрел на него и столкнулся с прямым взглядом Эндрю. Наконец, суть вопроса дошла до Нила, пусть и с опозданием.       — Тебе не понравится.       Эндрю хмыкнул, и Нилу на миг показалось, что лёд дал трещину. Как давно Нил не слышал, чтобы Эндрю хмыкал, вот так, не безразлично, не холодно, а даже как-то знакомо, по-родному.       — Мне многое не нравится. Говори, — сказал Эндрю, и Нил не мог отвести от него взгляд.        Он завладел вниманием Эндрю целиком и полностью, знал это, чувствовал кожей, и от осознания начинала слегка кружиться голова.       — Молчание, — пояснил Нил. — Угнетает. Но я не знаю, что сказать тебе.       А Нил многое мог сказать. Между ними — бездна недосказанности, так много всего, что нужно прояснить, проговорить, но для этого сейчас не время, а начинать пустую болтовню с Эндрю хотелось, но не получалось. Нил желал его услышать, поговорить о чём угодно, хоть раньше и отрицал возможность глупого разговора без цели и смысла, но сейчас это было бы иллюзией, косметическим эффектом, таким необходимым, чтобы нарочно себя обмануть. Будто всё между ними точно могло быть хорошо.       Нил хотел спросить Эндрю:       «Что ты хочешь?»       Но не находил в себе сил.       — А раньше угнетало? — поддел Эндрю за больное. Нил не злился на него. Не мог злиться. Эндрю теперь весь словно состоял из острых осколков.       — Всегда угнетало, — сознался Нил и отвернулся. Стал смотреть на тёмную жидкость в своём стакане.       Неоновый свет так резал глаза.       Эндрю не успел ответить: Ники влез головой в пространство между ним и Нилом, весёлый и пьяный.       — А где Аарон и Кевин? — спросил он, озираясь по сторонам. Его кудри почти коснулись лица Нила.       — У бара, — ответил Нил, потому что Эндрю явно не собирался это делать.       — Ясно. Там такой парень, что охуеть, поэтому я больше не приближусь к бару, — Ники выпрямился и плюхнулся на стул напротив Нила. В этот же момент Эндрю встал, доставая сигареты из пачки, и без слов ушёл.       Нил смотрел, как он скрывался в толпе, и злился на Ники. Твою мать.       И снова всё с треском сломалось.       — Я чему-то помешал? — Ники проводил Эндрю взглядом.       — Не знаю, — раздражённо ответил Нил, действительно не зная. Может, Эндрю бы сказал что-нибудь. Это здорово злило — упущенные возможности. — Пойду ещё за выпивкой.       Нил не хотел сейчас здесь сидеть. Необходимость что-нибудь сделать, чтобы заглушить досаду из-за того, что Эндрю ушёл, и раздражение на Ники, побуждала уйти.       — Ладно. И мне тогда возьми, — ответил Ники, и его взгляд в темноте отчего-то показался Нилу до ужаса виноватым.       Нил неосторожно пробирался сквозь душную, танцующую толпу. Задумался. И врезался в кого-то, кто как раз шёл прямо на встречу. Нил пригляделся и в полутьме, нарушаемой только светом неона, окутанной дымкой, узнал Роланда.       — Кого я вижу? Где ты пропадал, парень? — Роланд выглядел удивлённым. Он продолжил с такой шокированно-мягкой интонацией, точно они были старыми друзьями. — Твою мать, я уже не знал, что думать.       Нил хмыкнул. И вдруг захотел спросить Роланда, почему тот не у барной стойки, но заметил у него в руках пачку сигарет.       — Долгая история, — коротко ответил Нил.       — Ну разумеется. А ведь знаешь, барменам часто изливают душу, — Роланд подмигнул, но вид у него всё ещё оставался удивлённым. — Ладно, иди, там малой сейчас наливает. Я позже подойду.       Роланд исчез между людьми в том направлении, в котором минуту назад ушёл Эндрю. Нил остановился у бара. И мысли накатили, как цунами, стремительно и разрущающе.       Ярко. Остро. Больно. Внутри по щелчку пальцев стало неспокойно, ураган незнакомых ранее чувств грозился похоронить заживо. Нил никогда не думал, что может ощущать себя так. Ну конечно. Роланд с Эндрю вновь могли спать по старой памяти. Нил как-то об этом не подумал, упустил в море бесконечных размышлений и постоянного самобичевания. Роланд пошёл в том же направлении, что и Эндрю. Это, может, и ничего не значило, однако вероятность оставалась. Ведь Эндрю ничего не останавливало, ничего больше не связывало с того момента, как Нил пропал. От осознания стало так паршиво, что захотелось исчезнуть, провалиться под землю.       Нил грубо подвинул Кевина плечом и сел за барную стойку.       — О, блять. А с лицом у тебя что? — медленно спросил Кевин, изучающе оглядывая Нила. — Как будто кто-то умер.       Аарон тоже посмотрел, заинтересованный, и вскинул бровь.       Нил забрал у Кевина стакан.       — Эй, нет, это моё, я себе брал. Да отдай ты, какого…       Нил ловко от него отбился и осушил алкоголь залпом. Однако больше зарёкся сегодня не пить — не доверял себе. Состояние, всепоглощающе мрачное, грозилось вылиться во что-то малоприятное.       — Ну пиздец. Пацан! Стой, налей мне ещё, — закричал Кевин молодому парню, снующему за барной стойкой.       Нил не уходил оттуда до тех пор, пока не вернулся Роланд. Не пил, только думал, бесконечно много, и непрошенные образы лезли в голову, отравляли рассудок. Нил чувствовал горечь на языке. Значит, вот как ощущается ревность. Если это действительно она, потому что Нил всё же пытался привести себя в чувства. Знал же, что Роланд ничего не значил для Эндрю не тогда, не, тем более, сейчас, после поцелуя на крыше. Эндрю бы не предложил начать всё заново, если бы испытывал что-то к другому, был связан неясными отношениями. Но, вопреки рациональным мыслям, Нил ощущал себя способным на убийство. Он вернулся обратно, так и не взяв Ники выпивку.       Эндрю уже сидел на прежнем месте, и Нил не знал, чего хотел больше: задать вопрос прямо или развернуться и уйти. Последнее было бы слишком глупо и по-детски, сам бы он окрестил это «истеричной выходкой». Поэтому сел рядом. Воздух казался Нилу наэлектризованным.       Ники оглядел Нила с ног до головы и вопросительно вскинул бровь. Впрочем, быстро сориентировался и начал болтать всякую чушь, пытаясь хоть немного скрасить в шумном баре повисшее за их столиком молчание.

***

      Эндрю не давил, не просил ответов, но и так ясно, почему они оба здесь. Ждал, догадался Нил. Комната, оказывается, изменилась — Нил не успел её толком разглядеть, когда в последний раз был здесь, — словно что-то отсутствовало. Какие-то признаки того, что в ней кто-то бывает. Нил помнил, что раньше здесь, в комоде, помимо вещей Эндрю, лежали его вещи, на столе были разбросаны его тетради по математике и стояла кружка с кофе, всегда разделённая одна на двоих. Тогда всё только начиналось.       Нил всё ещё был угнетён мыслями о Роланде, но не знал, хотел ли получить ответ на вопрос, мучивший изнутри. Да даже если и получит, и тот, который отчаянно не желал слышать, изменится ли что-то от этого? Но сейчас не время для выяснения отношений. Эндрю этого не оценит.       Настроения на разговор об Англии и прошлом не было совсем.       Эндрю залез на подоконник.       — Ты слишком громко думаешь, — скучающе сказал Эндрю.       — Ты ведь хотел ответов, — голос Нила был ровным вопреки всему. Не выдавал паршивого состояния.       Нил знал, что должен взять себя в руки. В конце концов, сам был всему виной, и единственное, что он мог сделать, — это попытаться исправить ситуацию.       — Да.       — Что именно тебя интересует?       — Всё. От начала и до конца, — ответил Эндрю, закурив. — И только правда. Не нужно обманывать меня, если ты захочешь что-то скрасить.       — Я не хочу ничего скрасить. И обманывать не собирался, — сказал Нил. И выдохнул, наконец, начиная. Смотрел в потолок и отдалённо подумал, что в комнате Эндрю на нём не было трещин. — Кевин сказал тебе про актив. Хикару Такахаши. Он имел несколько крупных клубов в Нью-Йорке, достаточно прибыльных, чтобы скрывать доходы, полученные от Ичиро за информацию. Просто осведомитель.       Говорить было сложно, как и вспоминать те первые дни в Англии. Но Нил продолжал:       — Почти пешка, но скрытая. О его постоянном местонахождении почти никто не знал. И палач Ичиро прикончил его. В качестве предупреждения. Он разрезал ему горло и вытащил язык через глубокую рану — колумбийский галстук, так это называется. Все звали палача просто Юта. Даже Стюарт не знал его реального имени.       Нил замолчал на пару секунд. Пытался прогнать образ убитого из головы, который увидел на фотографии, положенной Стюартом на стол в качестве доказательства год назад. То, что предстало глазам Нила, действительно вызвало ужас. Нил не по наслышке знаком с тем, что делали с людьми садисты, и от увиденной тогда вновь картины крови, жестоко изрезанной плоти тошнота подкатила к горлу. Кровь до сих пор стыла в жилах от воспоминания. Пик насилия, неоправданного никакими целями. Стюарт не церемонился, желал запугать, чтобы Нил не рвался обратно, не сообщал никому информации, и это подействовало. Даже лучше, чем планировалось, потому что это напомнило и об отце, подвале. Выбило из равновесия.       И Хикару нашли через знакомых, тех, кто знал о его местоположении. Получили информацию путём извращённых пыток. Нил не мог забыть об этом ни на минуту своей жизни в Англии.       — Юта садист, такой же, как мой отец, — продолжил Нил, ощущая себя нехорошо.— Не знаю, что именно он не поделил с Ичиро. Но знал он достаточно информации, чтобы попробовать свергнуть, как и успел обзавестись связями с теми, кто не доволен долей, получаемой от Ичиро. Иерархией, выстроенной им.       Эндрю зажёг новую сигарету.       — Кевин не знал, но дальше были ещё убийства, — Нил чувствовал горечь во рту. Говорить о том, что было, становилось с каждым словом только тяжелее. — Двое крупных приближённых Ичиро и множество мелких работников на складах с наркотиками. Ещё – кражи архивов с деньгами. Было две перестрелки, на юге Нью-Йорка, одна в соседнем штате, но им не придали огласки. Люди Ичиро вымыли всю кровь и убрали трупы. Ты понимаешь, к чему я веду.       Нил посмотрел на Эндрю. Встретился с его взглядом.       — Юта знал и о том, сколько дохода будет получать Ичиро от меня. От Кевина. Было проще сделать вид, будто я снова сбежал. Тогда он начал бы меня искать и ушёл бы дальше от Пальметто. Моей картой расплачивались в разных штатах. А Кевин…       Нил умолк. А Кевин остался. Но Кевин, быть может, слишком знаменит для того, чтобы его убить и не вызвать шума. Но и Жан, блять, остался. А Нил не мог вернуться не только потому, что не позволял себе этого сделать, но и потому, что Стюарт не дал бы сбежать. Нил помнил первые месяцы, проведённые на верхнем этаже дома, запертый, чтобы, по-мнению дяди, не глупил.       И помнил другое.       Стюарт никак не мог отделаться от мысли, что Нилу необходимо отточить навыки, выученные давно, вновь повторить приёмы, довести их до рефлекса, чтобы в нужный момент защититься от опасности. И плевать, что Нил спокойно и вполне сносно управлялся с 26-м «Глоком» и, что важнее, умел уворачиваться, убегать, спасаться. Жертвовать кем-угодно, но только не собой: это было первым правилом, которое мать буквально вбила кулаками и остервенелыми пощёчинами в голову – она не могла позволить Нилу вот так просто сдохнуть, когда поставила на карту собственную жизнь ради побега. И потому научила обращаться с пистолетом.       Идея взять в руки оружие вызывала лишь неприкрытое отвращение – образ отца возникал мгновенно, фантомно обжигая повреждённую и воспалённую кожу шрамов на искалеченном теле Нила. Натану всегда хотелось проверить остроту лезвия излюбленного топора на собственном сыне в качестве наказания.        Нил тогда обещал себе, что обязательно станет лучше.        Он больше не будет совершать ошибок.        Он перестанет быть разочарованием.        Пожалуйста, прекрати.        Но Стюарт был непреклонен, и вот Нил узнал, как выглядит оборудованная для тренировок по ножевому бою и для спарринга комната. Напротив Нила всегда стояла Вивиан, его инструктор. Она казалась неплохой девушкой: когда Нил увидел её в первый раз, то сразу же вспомнил стойкость и волевой дух Дэн, мягкие подначивания и острый взгляд Элисон, сбитые костяшки и добрые улыбки Рене. Вивиан была так похожа и одновременно так не походила на его подруг. Нил не мог не тосковать по ним. Сердце тогда мучительно изнывало от осознания, что Нил пропустит долгожданный выпускной девочек, который должен был доказать всему чёртовому НССА, что Лисы, несмотря на всё дерьмо, через которое они прошли, несмотря на блядскую судьбу, перемоловшую их в труху, достойны светлого будущего; не увидит их слёз радости, не увидит гордой улыбки Ваймака, не увидит Эндрю.        Нил знал, что не увидит ничего из этого, так как гребаный Стюарт – в целях безопасности, конечно же, – буквально запер его в этом огромном особняке семьи Хэтфорд, отрезав от всего мира. Но понимание поведения дяди всё же было: после инцидента с Хикару Такахаши Стюарт переживал за Нила.       Только нужна была эта его забота?       Ведь сам Нил не боялся умереть. Кровь стыла в жилах от одной лишь мысли: на месте этого актива мог оказаться кто-то из команды. Смерть была знакомой спутницей Нила и старой подругой: он видел её отражение в глазах каждого, кто оказался помехой на пути его матери, отца. Чувствовал дыхание смерти и за своей спиной, всю жизнь, особенно остро, ощутимо – в свой первый год в Пальметто, когда на телефон начали приходить сообщения с обратным отсчётом. Ведь Нил только начал по-настоящему жить, а не существовать. А после смерть приблизилась слишком близко, когда Нил оказался в подвале.       Нет, Нил боялся того, что из-за него пострадают люди, ставшие ему семьёй – той, которую он выбрал сам. Что на краю этой пропасти он утянет Эндрю за собой.        Единственное, что пугало ещё больше этого – навсегда лишиться возможности снова взглянуть в глаза Эндрю. Нил тогда хранил надежду, но она была слишком слабой.       К удивлению Нила, Вивиан начала его обучение не с повторного изучения техник владения холодным оружием, а с упражнений на общую физическую подготовку: по её мнению, он был слишком тощим. Нил лишь скептически вскинул бровь на такое заявление – что было, пожалуй, самым ярким проявлением эмоций за все время его пребывания в Англии, но он принял условие набрать немного мышечной массы.       В конце концов, всё же лучше, чем торчать в четырёх стенах без дела, наедине с мыслями. Нил никогда не страдал клаустрофобией, но дома у Стюарта чувствовал, как замкнутое пространство предоставленной комнаты – да почти целого этажа временами, – душит-душит-душит, а стены становятся всё ближе-ближе-ближе. Словно хотели доказать ему, что Нил никогда не вернётся домой. Позже Вивиан учила Нила правильно держать атакующую и защитную стойку, показывала, как уклоняться, чувствовать ритм боя – и в этом было что-то успокаивающее. Обнадеживающее. Помогало отвлечься от гудящих в голове мыслей.        Но. Стоило Вивиан предложить Нилу взять в руки нож, как в самой глубине души, в чернильной бездне, запульсировала ледяная пустота – такая огромная и необъятная, что даже если он попробует сжаться в комочек, спрятаться будет негде.       Один миг – и Нил снова там.       Стоит перед входом в подвал. Когда дверь открылась, Натаниэль инстинктивно зажал нос рукой: на полу расползлась вязкая лужа крови, пузырящейся липким багрянцем, и лежал труп искалеченного животного. Выпотрошенные органы источали тошнотворный запах гнили, а рядом с уже разлагающимся телом валялись отрубленные конечности.       Это был щенок.       Щенок, которого Натаниэлю подарили.       И которого он не мог отыскать несколько дней, блуждая по коридорам дома в надежде.       Когда вручили коробку с подарком, Натаниэль очень сильно удивился: это был первый раз, когда он получал что-то на свой день рождения. Отдавшая в руки коробку женщина, обманчиво милая, гостья Натана, радостно щебетала, когда щеночек выпрыгнул из коробки и облизал лицо мальчика. Это было очень липко, грязно, странно, неожиданно, но на лице расцвела мягкая – лишь одними уголками губ, – настоящая улыбка при виде сияющих глаз и счастливо виляющего хвостика.        Натаниэль пообещал самому себе, что позаботится о щенке.       Но теперь, в подвале, взгляд щенка застыл навсегда, остекленевший. Словно покрытый льдом. Неестественный. Жуткий, настолько, что по телу прошлась крупная дрожь. И когда-то вертевшийся туда-сюда весёлый хвостик лежал теперь в метре от тела, отрезанный.       Подняв тогда взгляд, полный еле сдерживаемых слёз, Нил не увидел Вивиан. Перед ним стояла Лола Малькольм, с ослепительной улыбкой, растянутой на лице, на губах, очерченных ярко-красной – кровавой – помадой.       — Ну что, Младший, как тебе мой подарочек? Нравится? — Силой вложив оружие в маленькую ладонь, Лола продолжила: — Давай же, возьми нож в руку. Ты ведь не хочешь разочаровать своего дорогого папочку?       Нож выскользнул из дрожащих, непослушных пальцев. Вивиан испугалась, но Нил этого не видел. Ничего не замечал. Все рецепторы заполнил лишь смердящий запах разлагающейся плоти, смешанный со сладко-приторным ароматом духов.       Воспоминания.       Нил не хотел сейчас об этом думать, не время, здесь Эндрю, но не мог себя остановить, как бы ни старался. Образы мелькали перед глазами, и даже стены дома Колумбии не дарили успокоения.       Отвратительно.       К горлу подкатила тошнота, а сердце забилось так быстро, словно хотело пробить грудную клетку. Нилу нужно было вдохнуть, нужно, но лёгкие словно обожгло: воздух вокруг точно раскалился. Из груди вырывался лишь судорожный кашель, заглушая молотивший в висках барабанной дробью пульс, который гремел, как пулеметная очередь. Стук, стук, стук. Внутри всё сжималось в тугой, нарастающий ком.        Воспоминания заставляли чувствовать себя не в безопасности, настолько, что острая необходимость куда-то забиться, спрятаться, стать тише, незаметнее, заполняла всё сознание. Но воспалённые нейроны в мозгу вспыхивали безумной иллюминацией, посылая хаотичные сигналы по всему телу. Нил не мог сосредоточиться ни на одной мысли, их цепочки рассыпались прахом, едва коснувшись сознания. Белый шум набатом звучал в ушах. И пространство вокруг начинало размываться. Словно Нил проваливался в глубокую бездну. Комната — он почти не различал её.       Нил не понимал: неужели это сбитое, хриплое дыхание — его собственное? Не мог думать, потому что тревога — море ледяной тревоги — сковала грудь. И страх. Нил чувствовал, что сейчас, вот-вот, случится что-то ужасное, непоправимое, такое, от чего будет невозможно оправиться, а перед глазами сменялись образы крови, ударов, и перерезанное горло с высунутым языком, подобно галстуку. И пули. Так много пуль в чужих головах.       Воздуха не хватало. Лёгкие словно забиты пеплом.       — Прекрати, — ровно сказал Эндрю, и его голос донёсся до Нила сквозь гул в ушах. Словно из-под толщи воды.       Нил не сразу понял, что Эндрю держал его. И взгляд карих глаз – внимательный и взволнованный – тоже не сразу заметил. Только сбито дышал и…       — Всё кончилось, — донёсся до Нила голос. — Ты дома. Больше нет опасности.       Нил попытался сосредоточиться на ладони Эндрю в своих волосах, держащей крепко, но не больно, на руке, лежащей на его плече. Эндрю держал, не давая отвести взгляд. Помогал прийти в себя, отвлечься. И это начинало работать. Потому что Эндрю больше не был соткан изо льда. Не был безразличен. Нил стал различать это, медленно, сквозь тьму, окутавшую его сознание.       — Извини, — сказал Нил сипло, пытаясь успокоиться. Получалось слабо, но мир наконец обретал грани, переставал казаться мрачным. Больше не состоял целиком из страха.       Эндрю нахмурился, но его лицо сразу разгладилось. Только было очень бледным.       — Ты идиот. За что извиняешься? — спросил Эндрю, и его пальцы сомкнулись на плече Нила сильнее.       — Я не смогу. Не смогу продолжить сейчас, — Нил говорил про Англию.       Эндрю кивнул.       — Потом. Дыши глубже.       Нил кивнул, рассматривая Эндрю, не отводил от него глаз, стараясь собрать себя по кускам. Знакомые светлые волосы, карие глаза, шея, изгибы плеч. Нил сосредотачивался на его образе, слушал дыхание Эндрю. Ровное. Почти ровное. Тяжесть ладони помогала почувствовать себя в безопасности; Нил знал, что сейчас не один, не заперт где-то в комнате большого дома насильно. Именно в ней чаще всего и накрывало.       Тогда Нил помимо страха чувствовал ещё и одиночество. Которое вынести было даже труднее, чем страх. Нил знал, что никого, кто бы не заставлял делать что-то против воли, не причинил бы боль, не манипулировал, не было рядом. И он, находясь в доме Стюарта, отчётливо осознавал, что, наверное, больше никогда не почувствует себя в безопасности. Мысль ломала рёбра и обещала свести с ума.       А сейчас, здесь — Эндрю. Он никуда не уходил, был близко, но не настолько, чтобы его присутствие давило и пугало. Нил делил с ним одно пространство, не ощущая себя загнанным в угол, не чувствуя угрозы. Он давно забыл, каково это — когда не хотят причинить боль, осторожны, и не нужно ожидать ножа в спину.       Нил не знал, как справиться с тем, что испытывал, смотря на Эндрю. Не мог дать чувствам, вспыхнувшим в груди, название. Нечто, похожее на преданность, благодарность, и ещё много переплетённого тёплого, но неясного.       — Почти порядок, — слабо улыбнулся Нил, желая хоть что-нибудь сказать.       Как продолжить разговор, удержать Эндрю поблизости подольше? Ведь скоро Эндрю отстранится. Может, минута или чуть больше времени есть в запасе, до того момента, когда Эндрю поймёт, что Нил достаточно успокоился, и нет гарантий, что не появится прежний холод. Нил не мог подобрать слов. Правда на сегодня исчерпана, а он не хотел просить сейчас её в ответ у Эндрю. Не был готов услышать.       Только не уходи.       Единственное, что стало крутиться в голове, но Нил не имел права этого сказать.       — Хорошо. Постарайся дальше дышать глубоко, как можно дольше, — ответил Эндрю.       Нил не хотел, но Эндрю вскоре отпустил его. Потеря контакта, ощущения ладоней причиняла боль. Невыносимую. Яркую. Но этого стоило ожидать. Ничтожно мало времени прошло с того, когда было принято решение начать всё заново. О большем проявлении заботы Нил не мог мечтать.        Зато – Нил пытался себя успокоить, – случившееся, наверное, послужило достаточно убедительным доказательством того, как много он испытал страха за Лисов и что выбор дался ему тяжело. Безумная мысль.       Нил чувствовал себя паршиво. В гостиной, лёжа на диване, ещё долго не мог уснуть.