Кучики Бьякуя дождался весны

Ткань формы шуршит, когда Бьякуя развязывает пояс. Раздевалка почти пуста — поздняя тренировка, как он и предпочитает. Меньше шума, меньше разговоров. Он не любит, когда его отвлекают. Кроме… него. Рендзи снова задержался. Движется немного неуклюже — то ли уставший, то ли смущённый, как всегда. Почему он никогда не уходит первым? Бьякуя скользит взглядом по его силуэту. Старается не показывать этого. Хотя сам знает — взгляд слишком прямой. Это неправильно. Это слишком. Татуировки на ключицах, на шее, на спине, прячущейся под белой майкой — всё это должно бы говорить о дерзости, о нарочитости. Но при этом он каждый раз отворачивается, когда нужно переодеться. Ловит взгляд — и краснеет. Немного. Быстро. Но Бьякуя замечает. В этом человеке всё парадоксально. Наглый язык, дерзкие высказывания — и неизменное «Кучики-тайчо», будто Рендзи всё ещё первокурсник, будто не смеет быть с ним на равных, даже если они теперь оба считаются старшекурсниками. Яркая внешность — и смущённое дыхание, если их взгляды встречаются в тишине. Хмурый лоб — и сердце, которое, кажется, дрожит от малейшего проявления доброты. Он контрастный. Он яркий. Он — как раскалённая сталь: обжигает, но и греет. Бьякуя ловит себя на мысли, что снова смотрит. Слишком долго. Слишком... откровенно. Рендзи чувствует это. Поворачивается. И снова — это выражение лица. Взгляд снизу вверх, чуть растерянный. Чуть настороженный. Но не отвергающий. "Почему ты не отворачиваешься, Абараи? Почему ты позволяешь мне смотреть, как будто не замечаешь? Или замечаешь — но не возражаешь?" Он вспоминает, как год назад отбросил его в финале спарринга и сказал холодно: «Обезьяне не достичь луны». Это была граница. Слова, за которыми обычно следует тишина и дистанция. Но Рендзи — остался. Вернулся на следующую тренировку — с тем же прямым взглядом, с тем же «Кучики-тайчо» на губах. Словно ничего не случилось. Или — словно случилось, но он выбрал не отступать. Он не спорил. Не жаловался. Но стал дольше задерживаться после занятий. Иногда задавал странные, неловкие вопросы. Иногда будто ждал взгляда, прежде чем уйти. Порой краснел от собственного голоса, но всё равно говорил. В его восхищении не было умения скрываться — оно было живым, как огонь. И будто не поддавалось его же воле. Бьякуя не знает, как к этому относиться. Может, это просто наивная благодарность. Или глупое преклонение перед чужим мастерством. Или... Или он сам запутался. Может быть, это он — дурак. Он, чья сдержанность трещит по швам в чужом присутствии. Он — обезьяна, которая пытается поймать в ладони отражение солнца на воде, думая, что сможет удержать его тепло. Рендзи тем временем натягивает куртку. Опять лёгкую. Опять не по погоде. Бьякуя вздыхает. — Одежда не по сезону. Промёрзнешь, — говорит он. Рендзи поднимает глаза. Улыбается смущённо. — Привык уже, Кучики-тайчо. Бьякуя протянул шарф. Белый, тонкий, дорогой. И Рендзи замер, сжав ладони, будто боялся даже прикоснуться. Отказался, как всегда — с горячим румянцем, с бормотаньем, с суетливыми жестами. Слишком яркий. Слишком живой. И всё равно — всегда стесняется своих чувств. Бьякуя уже хотел отвернуться. Привычно. Холодно. Но вдруг застыл, всё ещё держа шарф. И позволил себе подумать то, чего давно избегал. Три года… Три года, как ушла Хисана. Его единственная любовь. Его тишина. Его потеря. Он прожил эти годы, как обещал себе — достойно. Без привязанностей. Но как долго он ещё должен расплачиваться? За что? "За то, что всё ещё жив?" Бьякуя смотрит на Рендзи. На его опущенные глаза... И голос внутри — впервые за долгое время — не звучит ледяным. "А если я не хочу быть один?" Он делает шаг вперёд. Шарф всё ещё между ними. — Или ты боишься, что кто-то что-то подумает? — произносит он чуть тише. В голосе — игра, почти насмешка. Почти. Рендзи поднимает голову. Краснеет под цвет своих волос. — Н-нет... то есть... просто... это ведь твой шарф, такой... ну, ты знаешь… Он бормочет, явно желая провалиться сквозь пол. Прячет шарф под курткой, как будто он — улика. Бьякуя продолжает смотреть. — И что же они подумают? — спрашивает он мягко. И видит, как уши Рендзи краснеют, будто вспыхивают. — Ну… всякое, — мямлит он. — Типа… что мы… — Встречаемся? Рендзи запинается, как будто это слово ударило его по губам. И тогда Бьякуя делает ещё шаг ближе. В голосе — уже не тепло. Сдержанность. Холод. — Это расстроит тебя? Если они подумают, что мы встречаемся? Рендзи вскидывает взгляд. В глазах — шок, смятение, нерешительность. — Нет… — говорит он тихо. — Не меня. Тебя. Он снова опускает глаза. — Ты ведь Кучики Бьякуя. Репутация… Рендзи ерошит волосы, сбивается с дыхания. — Я не хочу, чтобы из-за меня на тебя смотрели… как на кого-то, кто… опустился. Он замолкает. И потом, почти шёпотом: — А я… если честно... польщён бы был. Если бы кто-то подумал. Будто я… достоин тебя. Молчание. Тонкое, почти невыносимое. Бьякуя смотрит на Рендзи, затаив дыхание — и впервые за три года чувствует, как внутри него что-то не просто дрогнуло, а потянулось наружу. Как будто та самая зима, в которой он жил всё это время, вдруг дала трещину. Он не мог не заметить этого раньше — просто не позволял себе признать. Как Рендзи, громкий, резкий, с этими дерзкими татуировками и честными глазами, шаг за шагом рассеивал холод вокруг него. Словно первое весеннее солнце: не обжигающе, и не сразу — но неотвратимо. Согревал, даже если сам того не знал. Он проникал сквозь лёд. Терпеливо. День за днём. И сейчас — уже не первый раз, и точно не случайно — он остался. С этим шарфом в руках, с румянцем на щеках, с робким признанием, в которое, кажется, сам едва верит. Бьякуя выдыхает. Три года. С тех пор как умерла Хисана. Три года, как он замер, как приказал себе не чувствовать. Из верности. Из боли. Из страха снова потерять. Но ведь никто не живёт в вечной зиме. Даже дерево, стоящее в снегу, ждёт весну. Он протягивает руку, медленно поправляет шарф на груди Рендзи. — А если я тоже не против, чтобы кто-то так подумал? — говорит он спокойно. Но внутри — нештормовая тишина, а предвкушение. Рендзи смотрит на него широко распахнутыми глазами. И Бьякуя вдруг ясно чувствует: весна началась давно. Он просто только сейчас позволил себе это заметить. *** Они вышли из раздевалки молча. Тишина между ними была не гнетущей — скорей зыбкой, как лёд на воде в марте. Вроде бы ещё держится, но в любой момент может треснуть. Бьякуя шагал чуть впереди, не оборачиваясь, не спрашивая. Но чувствовал — Рендзи рядом. По тому, как тот сбивался в дыхании, как куртка слегка шуршала на ветру, как шаг его замедлялся на полшага, будто бы он боялся спугнуть хрупкое что-то, родившееся в той тишине между словами. Прошли пару кварталов. На перекрёстке Рендзи уже открыл рот, чтобы, наверное, попрощаться — но Бьякуя вдруг остановился. Повернул голову через плечо и, не подумав, сказал: — У меня дома остался вчерашний карри. Вполне сносный. Слова вырвались просто. Почти машинально. Без расчёта. Без задумки. Он осознал их уже после. Рендзи моргнул. — Эм… карри? — Да, — чуть суше, уже пытаясь отыграть назад. — Домашний. С белыми грибами. — Ты… готовишь? Бьякуя медленно развернулся. Смотрел спокойно, но внутри — странное волнение. Он не собирался. Он не планировал. Но почему-то в этот вечер перспектива тишины в доме — впервые за долгое время — показалась… неуютной. — Временами, — коротко. Пауза. — Если тебе по пути, можешь зайти. Рендзи не ответил сразу. Щёки опять залились румянцем. Он сглотнул, почесал затылок. — Ну… если угощаешь. Было бы глупо отказываться, да? А потом улыбнулся — чуть смущённо, по-прежнему неуклюже, как будто всё ещё не верил, что может быть рядом. И Бьякуя вдруг понял: возможно, он уже и зацвёл. Весна, может, пришла не сейчас, а тогда — когда этот упрямый, шумный парень впервые остался после тренировки, притихший и внимательный. Когда смотрел снизу вверх с тем странным выражением — будто видел в нём не просто капитана команды. С каждым неловким замечанием, с каждым разгорячённым спором на татами, с каждым "Кучики-тайчо", в котором было больше тепла, чем положено. Он просто раньше не смотрел. Или не хотел видеть. А теперь — посмотрел. И всё вокруг будто бы стало немного ярче. И путь домой — не таким тихим.