Вопреки всему

— Сколько было сорванных свадеб из-за резни? Внутри неё клокочет ярость, сдерживаемая лишь тонкой, почти иллюзорной нитью самоконтроля, который трещит по швам с каждой секундой. Сарасвати вздрагивает под ней, пригвождённая к мягкому бархату покрывала, и невольно дёргается от чужого напора. Дыхание срывается, грудь вздымается прерывисто. Всего лишь какие-то жалкие секунды назад Сара ахнула, скорее от неожиданности, внезапного толчка и выбитого воздуха из лёгких, чем от боли, когда её самовольно подвели к кровати и, не церемонясь, грубо опустили на неё, а родные руки сомкнулись на запястьях совершенно не характерным для её любимой девушки жестом, вжимая их в мягкие подушки над головой с такой мощью, что Сара почувствовала, как нежная кожа под чужими ладонями протестующе заныла. Это не человеческая сила. Это сила той Дивии, что вернулась из объятий смерти, отмеченная Тёмной Матерью. Сарасвати не отвечает — не может и не хочет, — когда голос Деви, непривычно низкий, хриплый, вибрирующий от сдерживаемого рыка, скользит по коже ледяным огнём, заставляя задрожать всем телом. Эта дрожь кажется сложным сплавом — страха перед той тьмой, что клубится в глазах напротив, возбуждения от грубой власти, от этого собственнического гнева, и предвкушения неизбежного пожара, который всегда вспыхивал между ними в подобные моменты близости. — Деви, прекрати… — всё же выдыхает она, пытаясь унять волнение, но голос не слушается. — Молчи, — шипит в ответ Деви, наклоняясь ниже. Губы в опасной близости от уха опаляют кожу горячим дыханием. — Ты думаешь, я позволю? Ему? Этому слизняку Прасаду? Хоть коснуться тебя? Взять то, что принадлежит только мне? Деви чуть ослабляет хватку на одном запястье, но лишь для того, чтобы пальцами другой руки впиться в нежную кожу плеча, сминая тонкий шёлк сари и сдвигая его к предплечью. А глаза горят. Один — привычный, тёмно-карий, полный душевной боли, надломленности и нескрываемой ревности. Другой же… словно подсвечивается изнутри лунным, потусторонним светом, радужка приобретает неестественный, ледяной оттенок, а у виска ярче проступает седая прядь, знак Её касания. Голову пронзает острая боль — предвестник надвигающегося безумия, — но девушка игнорирует её, сосредотачиваясь на хрупкой фигуре под собой. — Я убью его, моя милая Сара. Если понадобится — прямо голыми руками, — каждое её слово высекается в сознании острым желанием, пропитывается ядом и клятвенным обещанием. — Я вырву его сердце прежде, чем он успеет произнести твоё имя рядом со своим, и тогда сорвётся ваша свадьба. Госпожа Шарма отстраняется ровно настолько, чтобы заглянуть Сарасвати в глаза, и кривая, злая усмешка искажает её полные, искусанные губы против воли. В светлеющем глазу плещется безумие — чистое, незамутненное, и младшая наследница Басу внемлет ему так же, как внемлет зову самой Матери. — Если бы я владела кистью так же искусно, как ты… о, я бы написала его агонию. Его же кровью. Чтобы ты помнила, — она наклоняется вновь, их губы почти соприкасаются, и Деви дразнит, обжигая её дыханием, — кому ты навеки принадлежишь. — Деви… — повторяет снова, но уже совсем другим тоном — сдавленным, практически хныкающим, полным отчаянной потребности. Имя, произнесённое так — сломанно, моляще, — становится последним толчком. Безумие и желание сливаются воедино, затапливая остатки разума. Деви впивается в её губы — не невинным и даже не страстным поцелуем, какими они промышляли ранее, а грубым захватом. Язык властно проникает внутрь, исследуя, требуя ответа, заглушая любые попытки протеста или дальнейших слов. Дивия упивается её сдавленными стонами, её дрожью, её страхом, смешанным с растущим жаром, и чувствует, как тёмная сущность внутри, поселившаяся в ней со дня гибели, довольно урчит, насыщаясь чужими эмоциями. Поцелуй настолько рваный и жадный, что на губах вдруг ощущается металлический привкус, словно она боится, что Сарасвати растворится, исчезнет, будет отнята, если ослабить хватку и отпрянуть хоть на мгновение. Младшая Басу слабо стонет в покрасневшие губы, когда одна ладонь от плеча нагло перемещается ниже и оглаживает ключицы, доходя до ложбинки между грудей, — вырывается звук смешанный, испуганный и одновременно жаждущий. Ткань сари не становится преградой. Деви рвёт её там, где пальцы путаются в мешающей ткани, а после скользят по обнажающейся коже, оставляя красные следы, которые на следующий день будут служить ярким напоминанием об этой ярости и страсти. Не было ни ласк, ни прелюдий в обычном понимании — только отчаянная потребность доказать право собственности, заглушить душевную боль и страх потери в грубой, первобытной близости. Деви первой отрывается от её сладких губ, тяжело дыша. Посветлевший левый глаз горит льдом и пламенем одновременно. Прядь волос, тронутая сединой — ещё один знак Матери — падает ей на лоб и привлекает внимание — Саре до ужаса хочется дотронуться и убрать её локон за ухо, но железная хватка не позволяет и двинуться. Дивия с извращённым удовольствием смотрит на раскрасневшееся лицо, на следы слёз и возбуждения в её глазах, на припухшей губе капельку крови — не разобрать, чью именно, — и ликует от восторга. Её хищный восторг не имеет ничего общего с нежностью, которую она клялась дарить в их первую близость. Представшая картина пьянит сильнее любого вина, заглушая боль в виске и нарастающий гул полнейшего безумия в голове. Тьма внутри неё завораживающе поёт. Деви понимает — смутно, на периферии сознания, где ещё теплится прежняя она, — что пересекает черту. Что этот первый раз, момент которого обе так долго ждали, представляя его трепетным, полным украденных вздохов и ласковых касаний под покровом ночи, робких признаний, перерастающих в обжигающую страсть, сейчас превращается в акт чистого обладания, грубый и яростный. Обе они мечтали об этом иначе. Деви помнит тихие вечера в Англии, украденные взгляды, случайные касания рук, которые заставляли сердце замирать — в их фантазиях первая настоящая близость представлялась таинством, благоговейным исследованием, открытием друг друга, где их запретная любовь могла бы расцвести в безопасности объятий. Возможно, Дивия будет жалеть об этом завтра. Возможно, будет вымаливать прощение у своей прелестной, острой на язык художницы, когда сущность внутри неё насытится и позволит разуму вернуться. Но сейчас… тьма требует утвердить своё право. Сарасвати смотрит в горящие любимые глаза, и её мир сужается до этого момента, до боли в запястьях, до гудящей кожи на плече, до вкуса крови на губах. Она тоже ждала этого. Ждала с трепетом, со смесью стыда и предвкушения. Мечтала о касаниях кончиков пальцев, скользящих по коже, как кисть по холсту. О шёпоте, сплетающемся с чужим дыханием. Но реальность обрушилась на неё всей своей жестокой, неотвратимой мощью: и самое страшное, самое противоречивое — это то, что её тело, предав все её нежные мечты, отзывается на чужой напор со жгучим желанием. Другая её часть, та, что слышит зов Махакали, та, что во снах трепещет от ужаса надвигающихся бедствий, та, что однажды заставила её руки обагриться кровью служанки, помнит ритуал и пролитую на смертельную рану Шарма кровь, связывающую их незримыми узами, — эта часть узнаёт и откликается на исходящую от Деви тёмную силу с необъяснимым, почтительным трепетом и жаждой беспрекословного подчинения. Узнаёт и тянется к ней, жаждет быть подавленной, сломленной, отмеченной этой божественной, пусть и искажённой яростью, мощью. Подчиниться Деви, ставшей сосудом Матери, кажется почти естественным, пугающе правильным. Одним резким движением она переворачивает Сарасвати на живот — та вскрикивает, инстинктивно стараясь упереться руками, но Деви вновь перехватывает её запястья, теперь уже прижимая их к спине. Сара оказывается беззащитной, распластанной на кровати, с уткнутным в подушку лицом, заглушая рваные вдохи, смешанные со сдавленными всхлипами — от страха ли, от унижения, или от разгорающегося внизу живота огня, она и сама до конца не может понять. Поза кажется унизительной, но одновременно невероятно возбуждающей. Вид её обнаженной спины, изгиба талии, беззащитно подставленных ягодиц под тонкой тканью — разжигает в Дивии новый приступ ярости и желания. Секундная пауза, во время которой она оглядывает дрожащие лопатки и выступающие позвонки, и холодные пальцы медленно очерчивают изгиб позвоночника, спускаются к пояснице, заставляя девушку выгнуться и задрожать ещё сильнее от предвкушения. Младшая Басу успевает лишь слабо пискнуть, прежде чем её бёдра оказываются чуть приподняты, а чужая ладонь властно ложится на внутреннюю сторону, удерживая на месте. Она чуть поворачивает голову, щёкой всё ещё утыкаясь в подушку, но так, чтобы можно было дышать и попытаться что-то сказать, хотя слова застревают в горле, когда она замечает изучающий, жадный взгляд. Безумство в глазах подтверждает опасный белый блеск. — Асуры тебя дери, Деви, разве тебе нужно подтверждение этому? — голос приглушается, но в нём слышится привычная колкость, смешанная с дрожью и надрывной нотой. — Мне претит даже мысль о нахождении его рядом с тобой, — выдыхает Шарма тихо, но твёрдо. И с этими словами Деви отпускает её запястья. Не из милосердия. О нет. Это — жест высшего собственничества: она больше не нуждается в грубой силе, чтобы удерживать. Она уверена в той невидимой цепи, что сковала их — цепи крови, любви и воли Тёмной Матери. Сара инстинктивно отдёргивает руки, потирает ноющие запястья, на которых наверняка останутся тёмные отметины, но она не пытается оттолкнуть Деви, не пытается уползти, а лишь искоса наблюдает за ней влажными, потемневшими от желания глазами. Вместо сопротивления пальцы судорожно впиваются в покрывало, а тело остается напряжённым, покорным надвигающейся буре. Освобождение не приносит облегчения, скорее наоборот — подчёркивает её уязвимость, её покорность, которая теперь кажется почти добровольной. Зато освободившиеся руки Деви не знают покоя. Сначала пальцами ведёт от плеч до шеи, слегка её сжимая, затем наклоняется и мягко целует позвонок у основания шеи, через мгновение отстраняясь. Одна рука очерчивает талию и ложится на низ живота, чуть приподнимая и прижимая Сару плотнее к себе, не позволяя отстраниться, а другая уже скользит ниже, оглаживая упругие изгибы ягодиц сквозь остатки тонкого шёлка, дёргает ненужную ткань и ведёт между напряженных расставленных ног. Дивия сминает ткань, задирает её выше, обнажая гладкую кожу, и дыхание становится тяжелее. Взгляд её светлеющего глаза гипнотизирует, приковывает, обещает боль и наслаждение в равной мере. Её собственное тело горит от желания, но сейчас ей важнее подчинить и довести до исступления ту, что посмели попытаться у неё отнять. Секундное промедление — и два пальца, смазанные естественной влагой, которую возбуждённое тело предательски много выделяет, скользят внутрь с постыдным мокрым звуком, от которого в районе живота завязывается тугой узел. Медленно, но неумолимо. Сара стонет от наслаждения — протяжно и сдавленно, податливо откликаясь на прикосновения, и Деви сама не сдерживает глухой низкий стон. — Вот так, — выдыхает Деви, наклоняясь ближе, прямо ей в шею, начиная двигаться — грубо, рвано, задавая темп, который заставляет Сарасвати со всхлипами насаживаться на пальцы, двигая бёдрами в такт её толчкам. В её глазах — и в тёмном, и в светлеющем — плещется хищный огонь, от которого Сара выгибается и поджимает пальцы ног. Боль в виске отступает, вытесненная первобытным удовлетворением власти и обладания, безусловной и непередаваемой любовью к младшей Басу. — Чувствуешь? Это моё. Ты — моя. Мы связаны кровью, связаны самой Тёмной Матерью, и я сожгу дотла всех, кто дотронется до тебя. Рука поднимается с живота и скользит по спине Сары, оглаживает лопатки, зарывается в тёмные шелковистые волосы, оттягивая их у корней, заставляя девушку запрокинуть голову, обнажая шею, чтобы повернуться лицом к ней, насколько это возможно в такой позе, и издать уже не резкий стон, а почти вскрик. Их взгляды встречаются. Влажные звуки наполняют комнату, смешиваясь с тяжёлым дыханием обеих. В глазах блестят слёзы — от не отпускающей боли в запястьях, от переполняющих эмоций, от остроты наслаждения и сокрушительного удовольствия, смешанного с осознанием необратимости происходящего — уже не разобрать. Щеки пылают, губы припухли и слегка кровоточат, дыхание сбито. Не сдерживаясь, кончиком языка Деви мягко касается её влажной щеки, и она медленно, почти ритуально, слизывает манящую дорожку слёз, чередуя с короткими поцелуями. Привкус соли смешивается с металлическим привкусом крови на её собственных губах. Жест собственнический и интимый — Деви впитывает её боль, её страх, её наслаждение, делая их своими. — Я убью его, моя милая Сара, как убила леди Суинфорд и наёмника, — повторяет Деви почти ласково, шёпотом, от которого веет могильным холодом и неумолимой решимостью, пока её пальцы продолжают безжалостно двигаться внутри — грубо, требовательно, не давая передышки, находя чувствительную точку, от нажатия на которую Сарасвати выгибает поясницу, сокращая мышцы и тая от ощущения наполненности, и невольно от жестоких слов возлюбленной и безмерного удовольствия закатывает глаза. — Утоплю его в его собственной крови, прежде чем он посмеет назвать тебя своей. Больше нет попыток дразнить или испытывать — только неумолимое, отчаянное стремление к пику, к той точке невозврата, где останется только их переплетённая, искажённая страсть. Обещание смерти Мохану Прасаду звучит в ушах Сарасвати почти как любовное признание, извращённое и страшное, но такое… принадлежащее Дивии. Её Деви. Жуткая ласка, смешанная с угрозой, находит отклик где-то глубоко-глубоко внутри, там, где утробно смеётся и довольно шепчет Махакали, отражая свой триумф. Пальцы находят твердеющий от возбуждения клитор, скрытый между складками плоти, и начинают ласкать его — мягкими круговыми движениями, надавливая. Контраст между глубоким, грубым проникновением внутри и этой точечной, острой стимуляцией снаружи оказывается почти невыносимым. Деви чувствует приближение её разрядки — мышцы внутри непроизвольно сжимаются вокруг её пальцев, словно пытаясь удержать, вобрать глубже, и она уверена, что тугой узел напряжения внизу живота Сарасвати вот-вот лопнет, когда её бедра сводит судорогой от подступающего пика, а сама она отчаянно скулит в ей губы. Пальцы её собственных рук, до этого сжимавшие покрывало, теперь судорожно скребут по шёлку, будто пытаясь зацепиться за реальность, ускользающую в вихре удовольствия и боли. Деви чувствует это каждой клеточкой — нарастающую дрожь чужого тела, пульсацию вокруг своих пальцев, горячую волну, поднимающуюся изнутри Сары. Она не сбавляет темп, наоборот — движения становятся ещё более требовательными, безжалостными, собственническими. Желание вырвать этот пик силой, запечатлеть его в памяти младшей Басу навсегда, как клеймо своей любви, отпечатывается глубоко в сознании. Сара резко вдыхает, тело её напрягается до предела, а затем её пронзает первая дрожь, прокатывающаяся по всему телу. Протяжный хриплый стон вырывается из её горла, не сдерживаемый больше ничем. Каждый спазм вырывает её имя с губ Сарасвати — то мольбой, то утверждением, то просто бессмысленным звуком на пике удовольствия. Деви не отстраняет руку, но отпускает её волосы, пока последние ритмичные сокращения мышц и отголоски оргазма не затихают, пока обессиленное тело под ней не обмякает, тяжело дыша. Сдавленный стон затихает в подушке, превращаясь в тихое, прерывистое дыхание и бессвязный шёпот. Безумие в светлеющем глазу слегка отступает, сменяясь тёмным, хищным удовлетворением. Медленно, почти нехотя, Деви извлекает пальцы, и утыкается носом в её спину, вдыхая запах, остаётся так на мгновение, прижимаясь лбом к Сарасвати, чувствуя её прерывистое дыхание и биение сердца под своей ладонью. Ярость отступает, оставив после себя гулкую пустоту и странную, болезненную нежность, смешанную с пеплом безумия. — Не отдам тебя никому после того, как твоя кровь вернула мне жизнь. — Я и не собиралась уходить, дурёха, — шепчет Сарасвати в свою ладонь, голос её глух и ослаблен, но в нём звучит упрямая верность, пробивающаяся сквозь пелену истомы. — Ты ведь знаешь, мы не раз обсуждали это. Последние слова звучат почти нежно, усталая усмешка смешивается с отзвуками только что пережитого шторма. В них нет упрёка, только констатация факта, принятие этой тёмной, всепоглощающей одержимости, переданной Матерью, которая давно стала частью их обеих. Дыхание постепенно выравнивается, хотя сердце всё ещё колотится где-то в горле, отбивая рваный ритм. Дивия медленно проводит ладонью по влажной от испарины коже спины, от плеч к пояснице, очерчивая каждый позвонок с заново обретённой, почти благоговейной нежностью, которая кажется неуместной после только что проявленной жестокости. Контраст обжигает. Свет луны, пробивающийся сквозь щель в тяжёлых шторах, серебрит спутанные волосы Сарасвати, упавшие на подушку, и предательски подсвечивает тёмные пятна, уже проступающие на нежной коже её запястий. Синяки. Оставленные ею синяки. Тишина длится ещё несколько мгновений, наполненная лишь их общим дыханием. А потом, почти беззвучно, ломаясь на последнем слоге, Деви шепчет прямо в изгиб её шеи, туда, где ещё ощущается жар недавних поцелуев: — Простишь меня? Вопрос повисает в воздухе, тяжёлый и хрупкий одновременно. Ответ не звучит словами, но Сара находит её ладонь и осторожно переплетает их пальцы. Деви сжимает в ответ — хватка нежная, вопрошающая, полная невысказанных извинений. В молчаливом прикосновении звучит больше правды, чем в любых словах. Правда их искалеченной нежности, их запретной связи, освященной кровью и тенью Тёмной Матери. Правда о том, что даже в самой пучине безумия, Сара, как и Деви, видела ту, кого любила, и ту, к которой всегда бессознательно стремилась. Прощение — слишком бледное слово для этого общего падения; это обоюдное принятие, взаимная капитуляция перед той дикой, прекрасной и разрушительной истиной, что отражается в глазах друг друга. Выкованная в смерти, скреплённая кровью и тенью богини, их любовь не могла остаться тихой гаванью; она становится изысканным, неизбежным штормом, которому они рождены поклоняться. Ибо в этом мире или ином, их путь был предначертан — гореть лишь вместе, дотла, навечно.