разводы кровавой пены.

скэриэл не любит. и никогда не любил; однако есть в этой жизни примеры законченной реальности в словах других. «законченность» на кончике языка, а сам он, в своей привычной дрожащей обстановке — ее воплощение. муть на дне стакана с виски (шестой, а может седьмой? он сбился со счета после пятого, а рассудок так и не потерял, какая жалость) расплывается по стеклу, пока лоу вертел в руках хоть что-то в попытке успокоить разбушевавшиеся нервы. скэриэл не любит. он вгрызается осторожно, лижет широко; скэриэл — не про нежность, не про ласку и тишину. в отголосках криков, обкусанных губах, руках, отчаянно сжимающих основание кровати. скэриэл — это сумасшедше вырывающиеся цитаты меж губ, про то, как прикусывать язык в попытке прервать свой лживый лепет и про пределы. пределы добра и зла — сказка о звездных принцах, результат виновника торжества, лживо-сардонические ухмылки и тихий смех — вот о чем говорит зло. скэриэл говорит о том же. помечает следами кривых клыков и синяками в форме мозолистых пальцев на бёдрах, заявляет права в этой животной привычке бродяжек-нищенок с запретных земель, но молчит — старается — держать язык за зубами, когда джером всхлипывает неосторожно и несет за собой лишь аромат клуба, откуда так приятно тянул запах. скэриэл слушает, слушает, слушает, но запах этот — не его. скэриэл — не о любви, ведь джерома любить невозможно. кому до статуса сказочного принца далеко-далеко, а кому в захудалых домах, потолке осыпавшемся и нелепых прикосновениях не дойти и до скэриэла. вблизи, слева-направо, сверху-вниз. он всё равно далеко. сердца у него нет, а душа продана по наличке некому парнишке с бордовыми волосами – интересно, кто это? тот, кто вечно рядом, тошнотворной тенью ходит за ним. звучать вызывающе агрессивно на грани чудотворного — еще немного, и статус местного сумасшедшего у него в кармане — ощущения где-то внутри. о, ну пожалуйста, дайте скэриэлу хоть мгновение своей жизни побыть лирическим героем с несуразными страданиями. быть может, всё исправится в лучшую сторону? или станет только хуже. с джеромом всегда так плохо. и отвратительно хорошо. скэриэл умен до больной фикции; и джером оказывается прав слишко часто, ведь не может — поверьте, не может — он быть так умен. не может человеческая интуиция видеть насквозь закутанное в объятьях железных оков сердце скэриэла. но джером прав. прав, когда говорит о его обсессивной фантасмагории в сторону чистокровных. ромус — грязь, и все в нем — сборище гадюк. джером болезненно глупо приподнимает левый уголок губ (и скэриэла тянет, тяне-е-ет в его сторону до невозможного незримо. тянет. и скэриэл чувству одержимости подчиняется); так вышло, что судьба его — смертное полотно в крови запачканное, а любовь на дне стакана с виски проливается на пол. скэриэл не любит. не любит, когда джером оказывается прав. прав в том, что готье — его связь с миром фантазий, куда попасть крайне тяжело. джером не попал: куда лучше ему в грязной реальности, в любви к этих взвихренным вискам и обросшему затылку. джерому идет эта простота жизни, а скэриэлу — нет. может, именно поэтому джером всё ещё лишь пешка на игральной доске, в то время как скэриэл униженно зависит от потребности быть ферзем, королевой — кем угодно. найти для себя статус выше: жизнь в запретных землях не для него. именно поэтому джерому всё ещё далеко до его собственности. не всё в этой жизни подчиняется скэриэлу. а может, не всем хотелось быть задушенными в отвратительной грязи этой? простейшее человеческое нежелание — его личная антитеза. человек не прост и никогда им не был. а джерома расколоть слишком сложно. у скэриэла в груди всё самое необходимое переворачивается, падает с расстояния тысячи метров и раскалывается. раскалывается, рассыпается на мелкие частицы ионов, отдает гулким эхо и исчезает. его любовь, измученная чувством потери исчезает, джером — тоже. быть может он и сам любовью скэриэлу приходится? он перестает дышать, задерживает дыхание: девять, восемь… и вновь рассыпается на клеточки тела. маленькие огоньки его падших надежд на лучшее. джерома видеть легко, но расколоть сложно. у него космический мусор в голове сгорает, блазар поворачивается ближе, ближе, ближе, а джером пропадает из мира, оставляя его наедине со своим сумасшествием мнимым и желанием исчезнуть, когда его нет рядом. энтропия размазывает чувства по полотну окровавленному; чем больше беспорядок, тем больше джерома в его жизни — постулат, невидимый многим. джером смотрит, смотрит, ищет глазами душу его, зарождающуюся из туманностей светил, растягивает удовольствие по стенам, вглядывается и находит лишь пустоту внутри него. квазары из черных дыр, забирающих всё вокруг себя. находит он лишь бездонную пропасть. и падает по своей вине. скэриэл лоу — гадес, восставший из мертвых. он вечно берет, берет, берет и никогда не возвращает обратно. вселенная не подчиняется скэриэлу, не падает безоговорочно в руки, не сделает это по причине его минутного желания — шаг в бесконечность, начало остроумия и кретинизма, если кто-то считает также. скэриэл не хочет нырять в свой собственный океан надежд и просторов, однако, каждый раз, когда джером в него попадал, был невероятным. — и сколько еще ты собираешься строить из себя страдальца? — пусть другие ненавидят скэриэла, но джером всегда верно приходят назад. может, есть в этом что-то до дрожи отвратительное. преданность. вера. псиная привычка возвращаться к хозяину. есть в этом джером и его реальная версия этого мира, в то время как скэриэл, затерянный принц — животное — в сказочном мире, потерялся, поскольку он ему не принадлежит. скэриэл отчаянно желал шепота, рваных поцелуев, нескрываемых слез — одно за другим, круговорот невиданных событий и его личный орбитальный период. смешно, ведь астрономию всегда любил готье, не джером. а скэриэл любил обоих. неизбежность — принятие. он в деталях помнит каждое обмолвленное слово, помнит наизусть — крепкие руки, темные глаза, выдох в вакуум и попытки нежности, даже если кости в теле трескались с жестокостью, даже если кожа терлась о чужую, пот стекал по лбу, а благоразумие терялось. джером — его личная квинтэссенция. — пока ты не начнешь доказывать мне обратное, — скэриэл улыбается в чеширской улыбке. раз, два — и джером тает (а кто нет?) и когда лоу протягивает руку, словно мраморную, он делает медленный шаг назад в попытке остановить игру. в попытке встать против огня, а на деле разжечь его лишь сильнее — аттракцион обмана, его личного, между прочим. даже если джером уже не ведётся на этот фальш, вглядывается в темные глаза напротив, видит насквозь неизбежность, видит бездну и взывает к ней, не отказывается принять всё на себя. таков джером в своем обличии. эффект домино — никакая панацея не спасла его от заражения этих прикосновений. страшно хочется кануть в небытие вместе. перевязанными запястьями друг об друга, даже если скэриэл не притрагивается, не обнимает и не целует. он, так или иначе, стал видеть смерть джерома повсюду. видеть ее во снах, в бредовых видениях, в мечтах, о которых признаться страшно ненавистно. приятно. удивительно для себя. несмотря на это, тот никогда не будет достаточно мертв, чтобы уйти. день, два, может неделя? лоу ни за что не поверит на слово этой фантасмагории. обман, ложь, неизбежная глубина в душе или ее отсутствие — плевать. бежать можно лишь бок о бок, не без ножа за спинами. они были частями разбитого вдребезги стекла: слитые воедино после мучительного существования порознь. и может, когда джерома не было рядом, скэриэл еще не мог надеяться так много. не мог видеть в чьих-то глазах опоры, обманчивой и нереальной. вместе они ощущали одну и ту же плоть, принадлежности друг другу, обладатели фэнтезийных снов. кто-кто, но скэриэл всегда углублялся в эскапизм чересчур обыденно, взрывая и взвывая над миром за страницами книг. был там, где быть никогда не смог бы, а потому страстно зависел от сказки по ту сторону галактики. ему предначертано умереть с джеромом. сумбурно, странно, зависимо до дрожи в пальцах и так по-глупому влюбленно. — джером-джером, пройдем, может? — скэриэл по-щегольски особенно сегодня одет: готовился всё-таки. возможно, кого-то ждал. одна мысль об ожидании джерома рвала на его голове половину и без того вздернутых ломких волос. есть детали, что в жизни ни раз не меняются — ожидания, ожидания и ложь. ложь в дельных, незначительных и глупых вещах. иногда он врет, потому что это стало привычкой, а иногда по необходимости. необходимость молчать, бежать от собственных мыслей, скрываться где-то на глубине своей собственной ямы. скрываться от джерома необязательно, но и сейчас он стал покров за покровом терять себя в словах с другими. скэриэл думает, что джером его любит. напрасно, ведь любовь не стоит бок о бок с ненавистью. вес этой любви — веревка обещаний, которой совсем скоро они задушатся. обреченность, незнание и беспечность. его вера в настоящее. вера в то, что джером не откажет. — если ты приглашаешь, — он склоняет голову, словно аристократ, а затем кругом в триста шестьдесят градусов оборачивается и проходит наверх, в вип-комнаты глубокой ямы. будь джером сейчас в настроении, он бы назвал это место блядотником, но, судя по всему, очередная алко-зависимая идея скэриэла затеряться в бреду завела его в тупик. огромный, неизмеримый руками. скэриэл думает, что хочет целовать джерома, пока тошнота не подступит к горлу. он бы хотел представить руку джерома в своей, но никогда не держал его за так, если лживо отметать попытки остановить бьющее о грудную клетку сердце. раз-два, и вот скэриэл уже не дышит. в своих самых темных мечтах. и мечтах джерома, если быть честным. — ты порадуешь меня сегодня? — скэриэл самозабвенно хватает бутылку с оставшейся гордой половиной виски, идет вверх за джеромом и хочет, хочет, хочет, чтобы каждый в глубокой яме потерял дыхание на следующий час. хочет рвать, кусать, сжимать и целовать джерома так, как не мог никогда. хочет тишины, молчания и, возможно, хоть какой-то душевности в этих знакомых выверенных действиях. — не называй это радостью. — а как, по-твоему, мне это называть? — неизбежностью, скэриэл, — джером, кажется, замирает на миг, прежде чем достать из кармана классических атласных брюк (тех, что выбирал сам скэриэл, прошу заметить) ключ от самой дальней комнаты. темной, с красно-бордовой обивкой кровати, ковром на полу для удобства, приглушенном свете и аромате последствий, о которых думать еще так ничтожно рано. скэриэл не хочет, не знает и не видит смысла отвечать, однако джером хмуро добавляет напоследок: — неизбежность с чувством жалости. — тебе никогда не было меня жалко, — скэриэл выплевывает горько, с ненавистью где-то на корке своей души. грязно. пусто. пыль повсюду: туда не заглядывали давно. — а мне — тебя. — туше. он приоткрывает дверь чуть шире, пропускает скэриэла внутрь, а затем внезапно охает, когда тот втягивает его за порог, захлопывает дверь и чуть ли не сметает с петель (о, какое недоразумение). скэриэл прижимает его к двери — рука свирепо у шеи, глаза в глаза и взгляд животный, голодный, совсем немного походящий на враждебность сырую, далёкую от правды. скэриэл сам по себе. далёк от правды. но она ему и не нужна. не нужны слова, вздохи, стоны, когда есть джером, вглядывающийся во взгляд, будто сам не знает что ищет в них помимо съедающей бездны. скэриэл дышит, дышит, дышит. слушает запах джерома — сигареты безвкусные, квелая затхлость, запах проливного дождя с улицы, собирательный из всех людей на первом этажа глубокой ямы. сам скэриэл никогда не ощущал, не пытался поймать момент их взаимной неизбежности, однако сейчас… сейчас он знал, что любые попытки поиска приведут лишь к находке джерома. скэриэл пуст, как сферическая дыра, войд волопаса, область между галактическими нитями. ни-че-го. жив в нем только джером, остальное намертво сгинуло. воздух звенит, электризуется, покусывает замерзшие скулы на лице джерома, а кончики пальцев жалит слегка ленивыми зарядами. у скэриэла в глазах по-прежнему ничего. неизбежная аксиома, его личное полчище. и даже облив его красками разных цветов — всë равно в душе ни-че-го. черно-белые картинки сказочных мультфильмов, глупая рисовка, да и сам скэриэл тоже. глупый. потому что уходит туда, где нет кислорода. уходит без джерома. и целует медленно, поддается волеизъявлению вкусить окончательно, убедиться, что джером состоит из крови засохшей насквозь, из ножей кухонных в попытке сохранить собственную жизнь. джером состоит из животного страха, а тот, в свою очередь, напоминает скэриэлу об одном. беспомощно твердит о бездне и о том, как легко в ней тонуть. джером сам поддается вперед, когда скэриэл не ждет его на обратном пути, остается ровно там, где был до этого. и хочет, хочет, хочет целовать до беспамятства. — знаешь, — джером честно, отдавая голову на отсечение, знать не знает и не желает об этом. скэриэл видит по глазам. видит то, как он свое тело отдает в чужие руки. и…о, бинго. — мне не нравится, что твои руки болтаются без дела. — скэриэл ухмыляется горько губы в губы, кусает джерома за челюсть, зализывает без какого-либо энтузиазма и жалости. ему никогда не жалко, а его никогда не жалеют. он лишь пробует на прочность — выстоит ли джером следующий? если так, то он с огромной радостью попробует ещё. возможно, даже несколько раз. всë, только бы проверить — насколько его хватит? джером понимает. и даже не думает ничего говорить. задумчиво склоняет голову к правому плечу, приближает руку к ремню на брюках скэриэла и медленно — медленно — стягивает. касается незажившим пальцем ширинки, гладит указательным пальцем совсем немного и грубо сносит со шлëвки, придавливая ладонь к низу живота. внушительно, хотя хотелось бы сильнее. скэриэл упрямый. но упрямство — прерогатива его лживо-феерического краха. и такие мысли создают в нем новые вселенные, ожидающие беспомощный взрыв. скэриэл никогда не просит нежнее, джером никогда не требует остановки — в их маленьком уголке жестокости и правды сложилось чистое понимание друг друга. сложилась бессердечность, отсутствие эмпатии, озлобленная любовь к контролю и его отсутствию. джером может и не понимает. но не просит того, чего скэриэл не сможет дать. тихонько убирает бутылку из чужих рук на пол, стискивает ремень в руках, прежде чем беспечно протянуть скэриэлу. опасно. желанно. не глядя на последствия забытых глубоко в памяти снов. ему снилось множество до стыда раз, как не приходилось терять контроль. как выпадала возможность держать его в руках бесконечно, даже после смерти. джером всегда знал, что скэриэл придет после окончания жизненного цикла своего. вернется, как возвращался всегда. — откровенно говоря, я в полном удивлении, сэр, — скэриэл деловито улыбается, перекладывает ремень с руки в руку, а затем хлещет раз, два, и джером не моргает, не дергается, не решает даже взглянуть чуть ниже его лица — отчаяние. куда бы он не пустил взгляд, все мысли будут заняты скэриэлом. зависимо до позора и жестоко, что давно стало привычным. — хватит своей аристократичной чуши, — он хмурится прелестно и поднимает голову чуть выше. — дай мне своë самое ужасное. — если только ты просишь. и он просит, желает, вожделеет. а скэриэл благосклонно даёт. прижимает джерома лицом к стене. как заведено правилами, связывает руки за спиной толстым кожаным ремнем. будь у него возможность, он бы связал его у чужого рта, однако это — другое. это то, о чем просит сам батлер. просит и дает в руки, пока скэриэл беспощадно берет. присаживается на край дивана с бордовой обивкой, раздвигает ноги чуть шире и оставляет джерома ожидать. как заведено. жизнь циклична, смерть — само собой. одно не имеет смысла без другого, также как и скэриэл: не имеет ничего, пока джерома нет рядом. он хорошо знает о неизбежности, но мало что известно о закономерном конце. возможно, конец застанет его после смерти джерома. возможно, ему самому придется совершить убийство причины его собственной жизни, но не сейчас. не около желающих глазах, не когда у джерома руки за спиной связаны ремнем туго, проверено несколько раз, а сам батлер, как и положено собственности, сохраняет полное молчание. поддается вперед и лед в глазах у него тает, истекает мазками, заканчивая своё существование. скэриэл приказывает опуститься к ковру — всë такому же мягкому, даже если в комнате холодно до закалывания кристаллов. даже если вкус металла во рту не пропадал с тех самых пор, как он впервые дал согласие. язык зудит, режет, жжется от нескольких укусов; на шее у джерома парочка пятен красно-коричневых, не спадающих с покрова кожи ни-ког-да. есть в этой жизни что-то болезненно постоянное: скэриэл, кусачий во всех своих проявлениях, и джером. джером, что извечно терпит, чувствует насквозь прорезанную кожу и никогда не издает ни звука. шаг за шагом. цикличное повторение сцены его смерти под похоронный марш из стонов и хлопков. отчаяние. и джером с этим отчаянием в глазах остается на месте своем: около раздвинутых ног скэриэла, там, где ему самое место. он медленно опускается ниже; тонкая ткань классических штанов скользит по плитке пола, за спиной — руки в кожаном ремне, а перед лицом распластавшийся на диване с бордовой обивкой скэриэл. гад и самозванец, его медленная смерть и, разумеется, причина тонкой грани желания, окутывающего тело. такой родной. одно за другим — аттракцион невидимой реальности в больной голове, его связь с настоящим и тем, что так не терпелось познать от «а» до «я». то, что никогда не было знакомо, по крайней мере, пока скэриэл не перешел тонкую грань бордово-кровавой ленты. его опустевшие руки больше не дрожат, глаза не наливаются слезами, губы окровавленные с мелкими ранками невидимыми остаются привычными. неизменными. таков он — отвратителен. отчаявшийся, с порезом на шее. у вселенной нет высоты и глубины, а у скэриэла лоу души никогда не имелось. он это знает. кровь на лице в очередной раз докажет об обязанностях, правах, о том, что в глазах у него — ничто. всепоглощающее, мертвенно-немое, и привычное до боли ни-че-го. джером — это просто ужасно. ужасно красив. нужна секунда, две, десять, прежде чем руки впиваются в шею. вселенная не подчиняется горячим поцелуям скэриэла, у вселенной на этот вечер другие планы. джером хочет, хочет, хочет сказать, что ему необязательно любить. необязательно поддавать свой взор на его тело, и пускай всë останется как есть. ничего неизменно, ничего не станет более испорченным, чем уже есть. в их движениях грязь прослеживается — печально, привычно и спокойно. спокойно, ведь джерому необязательна любовь в чужих словах: он растянет ее, натянет на длинную резинку, если потребуется. будет любить достаточно, чтобы хватило на двоих, ненавидеть — тоже. любить так, что с головой хватит, и ненавидеть достаточно, чтобы голова кружилась. он бы хотел вонзиться ногтями в бедра напротив, сжать и провести вниз-вверх, пока мурашки не пробегут по коже, однако лоу сразу дал понять, что лишнее прикосновение приведет его к ножу у горла. жестоко, реалистично и всяко лучше, чем проводить очередной вечер с девочками из борделя, выступая подушкой для слез и плечом, на которое можно опереться. — ну же, джером, что тебя останавливает? — скэриэл невинно улыбается ему из под прикрытых глаз, в которых так и таилась жестокость, озлобленность, власть и то же чувство, что вырывалось у него самого. джером хочет ответить: «иди ты к черту», хочет сказать: «если я не смогу снять наручники, то ударю тебя с помощью них», хочет укусить и оттолкнуть, но вместо этого широко лижет, опускается ниже, ниже, ниже, пока скэриэл не дрожит, резко хватая его за челюсть с тяжестью в расширенных глазах. — медленнее, — и этого достаточно, чтобы также внезапно и грубо отпустить его. достаточно, чтобы джером сделал вид, — постарался, будто способен на такое — что он послушный, словно пес. и всë же ждал уверенного кивка и удовлетворенности на чужом лице, когда вновь скользнул ниже, выцеловывая внутреннюю часть бедер и посасывая, смотрел прямо в глаза. конец их зрительного контакта — финал и убийственная неудача, чего джером старательно избегал, вопреки всем своим принципам и ожиданиям. он слышит, видит, чувствует. скэриэл наслаждается этим контролем в своих руках. джером слышит тихий стон сверху, когда берет полностью и увеличивает скорость, нарушая все просьбы скэриэла в миг. он, может и верный, но клятвы на крови недостаточно, чтобы заставить джерома подчиняться. не настолько. не когда тамблер с виски был разбит ещё двадцать минут назад, а жгучие поцелуи всë также обжигали кожу шеи. не когда скэриэл прижал его лицом к стене, заламывая руки за спину, будто он — помеха, неспособная сопротивляться. батлер ожидал всего, но не закрывающегося замка на двери, рук скэриэла на шее и убийственной, разбивающей на мелкие осколки стекла фразы: «на пол», словно ему там самое место. словно он жаждал этого больше, чем было на самом деле. и закономерность доказывала, что отдается он по собственному желанию. хочет. хочет синяков на руках, хочет мозолей на запястьях, саднящее горло хочет. и запах их тел, сливающихся, словно галактики под весом темной материи. ничего отвратительного. простое человеческое желание отдаться с потрохами, потерять всё, что было приобретено раньше. закономерность. и беспечная грязь. всё это заводит его в тупик. вновь, циклично, бесконечно грубо и наспех. джером лижет широко, медленно — всё так, как скэриэл любит. как любит видеть его под собой, аккуратно рассевшегося на ковре. когда дело касалось лоу, всё было пиздецки запутанно, жестоко, рвано и непонятно. он в этих шероховатых действиях давно перестал принимать реальность. давно перестал видеть пределы разумного, хлесткие: «быстрее», динамичные: «на колени». желание — не слабость, он это знал. как и знал то, что его в компании скэриэла никогда не жалеют. никто из них не был жалким, а иначе они бы просто не сошлись одной дорогой. он чувствовал, как чужие колени дрожали каждый раз, когда джером надавливал чуть сильнее, брал медлительно-мучительно глубже, гладил, растягивая по стенам кровавые следы их мнимого желания. дыхание учащалось, стоны становились громче, а толчки скэриэла не придавали никакого облегчения. он прижимался ближе к паху, выбрасывал адреналин, жажду, чувства, дымкой обвившие воздух. его становилось меньше и джером не дышал. слизывал с квелым энтузиазмом предэякулят с головки члена, опускался ниже — батлер, поясница болеть будет — оставлял небольшие следы на задворке сознания. оставлял ощущение дежавю, словно он уже приноровился быть чьей-то собственностью. приноровился принадлежать. джером смотрел, смотрел, вглядывался с нетерпением: у скэриэла нижняя губа покраснела от множества укусов, голова запрокинута на спинку дивана и рука беспечно дрожит. он легонько пинает джерома ногой, приказывая продолжить, к чему тот тут же приступает. заслуживает этим парочку новых стонов, а затем вновь и вновь — цикличная картина перед глазами. водоворот укусов самозабвенных, медленных неторопливых действий и бесконечных чувств. то, к чему привыкли оба. именно поэтому они помнят вдоль и поперек каждую встречу, каждую драку в интернате. джером знает как взять, чтобы у скэриэла закатились глаза, знает как двигаться, чтобы пальцы у него на ногах поджались, знает как повернуть запястье на чужом члене: ровно под головкой, медленно, в темпе. знает всё-всё-всё. и доводит до грани. доводит, пока ему это позволяют. скэриэл иногда шепчет со сладкой издевкой, в своей привычной реальности безумной. шепчет так, что зубы во рту сводит, глаза от слез щиплет, а в горле предательски першит. шепчет, шепчет. тягуче. не щадит и не жалеет. и джерому нравится. скэриэл скулит где-то сверху отчаянно, царапает обивку дивана, кусает щеки изнутри и теряется, теряется, погибает в своем собственном пространстве. кажется, слишком мало ему поцелуев. всегда мало. слишком мало джерома рядом, покорного изредка, грубоватого по краям. мало всего, чтобы исправить наружность отвратную, исправить его навсегда. даже если джером тянет его на дно: скэриэл оказался там намного раньше. джером зубами царапает, — не нарочно — а скэриэл не просит остановиться. лишь издает приглушенный звук, руку кладет на волосы и сжимает до боли, прежде чем джером широкой линией языка проходится по нижней части члена. скэриэл безудержно стонет, желает и не щадит ни-ког-да. чувствует лишь ритмичные действия: вверх-вниз, вплетенные в волосы пальцы, скрежет зубов друг о друга. он извивается, затем берет чуть глубже — знает же, как скэриэлу нравится больше — и ему остается держаться недолго. руки дрожат, а джером глотает всё до последней капли, не думая ни о чем. не думая о ремнях на запястьях, о следах по той же причине. не думая о скэриэле, черт бы его побрал. думает лишь об одном. что будет, когда его выставят за дверь? каково это — потерянность безвозвратная, непринадлежность остальному миру. полная пустота и звуки в голове, оглушенные тишиной его личного вакуума? забудет ли он о нем? о вспененных темных-темных волосах на плечах, о фразочках с издевкой, вкинутых беспричинно, глупо и так привычно. забудет ли о доме, к которому только-только привык спустя несколько лет? забудет, наверное. джером снимает без особых проблем ремень с рук. туго, больно и беспощадно. покрывающие пятна красные-красные напоминали огонь от сигарет. совсем мелкий блеск у фильтра и обжигающие прикосновения. он дышит дымом, дышит скэриэлом напротив и понимает: перед смертью не надышишься. отводит взгляд и хватает бутылку с оставшимся виски. ему хватает части благоразумия не отчеканить что-то противно-глупое. что-то, что скэриэл вряд ли оценит. привычка или зависимость? сигареты — зависимость, запах дождя — тоже. вот только скэриэл давно стал годами нажитой привычкой. панацея от смертных болезней. его невообразимое чувство правды, сокрытое в самом лживом дьяволе с небес. таков он — отвратителен. и типаж у него соответствующий. каждый раз натыкаться на большие горы, чтобы в особенный день упасть о мелкий пенек. к черту. джером тушит сигарету прямо о диван, подходит к двери: не хочет слушать, не хочет видеть, не хочет чувствовать. — попроси меня остаться, — джером хватает ручку двери с остервенением, бросает последний взгляд на маленькое окно. дождь льет с большой силой. его бьет мелкая дрожь, ноги подкашиваются, желание спадает на ноль. — уходи, — последнее, что бросает скэриэл перед его уходом. это и есть смерть вселенной. его собственная смерть.