Я открою твою клетку

Наутро, когда первый свет проник сквозь витражи дворца, Цзян Фэнмянь сидел в тишине, глядя в окно. Когда Цзян Чэн вошёл в зал, Император долго молчал, разглядывая его, словно пытался найти в его лице ответы на мучившие его вопросы. Наконец, он заговорил. "Цзян Ваньинь ты услышишь меня." Цзян Чэн поднял взгляд. "Ты обязан встретиться с Лань Сичэнь" — спокойно сказал Фэнмянь. "Она видела вас. Её честь задета." Цзян Чэн помедлил. Он не хотел этой встречи. Он избегал Лань Сичэнь с той самой ночи, когда понял, что никогда не сможет дать ей того, на что она надеялась. Но теперь выбора не было. "Хорошо"— тихо произнёс он. "Я поговорю с ней." "Сегодня" — твёрдо сказал Фэнмянь. "В её покоях." Цзян Чэн кивнул, сжав кулаки, будто собирая волю в единое целое. Комната, куда его провели, была светлой и безупречно убранной, всё как и сама Лань Сичэнь. Она сидела у окна, спина прямая, руки сложены на коленях, лицо почти безмятежное, будто и не произошло ничего. Когда дверь закрылась, Цзян Чэн на мгновение застыл, не зная, с чего начать. Внутри всё кипело: от ярости, страха за Вэй Ина. Он сделал шаг вперёд, не зная, удержится ли от того, чтобы не прокричать всё, что так давно застряло в горле. "Ты хотела поговорить?" начал он, голос резкий, как удар хлыста. Лань Сичэнь обернулась. Лицо её было спокойным, но в глазах сквозило что-то почти насмешливое. Она встала, поправляя рукава всё так медленно, как будто она была выше его. "Я хотела понять, почему" — тихо сказала она. "Почему ты сделал это со мной. Почему с ним. Почему ты..." "Хочешь понять?" — перебил Цзян Чэн. Он подошёл ближе, и в его голосе появилась угроза. "Потому что, я никогда не хотел тебя. Ни разу. Потому что, ты мне никто. Потому что, если бы мне пришлось выбирать между тобой и даже тенью Вэй Усяня, я бы выбрал его." Сичэнь пошатнулась, но осталась стоять. "Я не просила любви" — прошептала она. "Только уважения. Ты выставил меня на посмешище." И тогда Цзян Чэн сорвался. Он шагнул вперёд и, не касаясь её, сжал кулак у её лица, как будто собирался ударить, не по-настоящему, но достаточно резко, чтобы она отпрянула. "Посмешище?" — прошипел он. — 'Ты думаешь, это всё ради игры? Думаешь, мне легко было? Ты хочешь, чтобы тебя пожалели? Знаешь что? Я могу устроить тебе такую сладкую жизнь, что ты сама попросишь, чтобы тебя забрали в монастырь, чтобы тебя забыли, чтобы ты..." Он замолчал, не договорив. Внутри словно что-то оборвалось. Лань Сичэнь стояла молча, губы её задрожали, но она не плакала. Цзян Чэн выдохнул. Его голос осип. "Или ты просто повесишься. От тоски. От стыда. Оттого, что не смогла заткнуть рот, когда нужно было." Наступила тишина. Глухая, звенящая, как после грома. Он посмотрел на неё последний раз и ушёл, не дожидаясь ответа. "Что ты сказал ей? "— голос отца был тихим, но в нём слышался холод, от которого у других подкашивались ноги. Но не у него. Цзян Чэн стоял посреди комнаты с прямой спиной, руки зажаты в кулаки, на лице насмешливое выражение. За спиной отца стояла она, Лань Сичэнь с аккуратно заплетёнными волосами и красным отпечатком на щеке. Он не прикасался. Но она умела врать так, чтобы все верили. "Она говорит, ты поднял на неё руку" — продолжил Цзян Фэнмянь, чуть повысив голос. "Здесь, в этом доме. Как ты оправдаешься?" Цзян Чэн ухмыльнулся. Без тени веселья. "Я не ударил"— сказал он, глядя прямо в глаза отцу. "Но если бы ударил… это было бы куда заметнее. Она бы не стояла сейчас на ногах." Он шагнул вперёд. Его голос стал тише, опаснее. "Если бы я захотел ударить, она бы не поднялась. Я не делаю ничего наполовину." В комнате повисла мёртвая тишина. Даже Лань Сичэнь на миг побледнела. Цзян Фэнмянь пристально смотрел на сына, как будто пытался распознать, врёт он или говорит страшную правду. "Ты угрожаешь ей?" спросил он, глухо. "Нет" — отрезал Цзян Чэн. "Я просто отвечаю честно. Не приукрашивая. Она врёт. Я бы не стал марать руки об эту мразь." Он обернулся к Сичэнь, и голос его стал ядовито мягким: "Отличный ход, конечно. Повернули всё так, будто вы жертва. Очень в вашем духе." "Хватит!" — рявкнул Цзян Фэнмянь. "Ты выйдешь. Пока я решаю, что с тобой делать." Цзян Чэн усмехнулся и вышел, не сказав ни слова. Он не чувствовал ни раскаяния, ни страха. Только отвращение. К ней. К отцу. И немного к себе. Он не хотел молчать. Когда тебя обвиняют ложно, когда от тебя отворачиваются те, кто должен был хотя бы выслушать, молчать становится слабостью. Цзян Чэн не кричал. Он просто начал говорить. Но не прямо. Он говорил так, как это принято среди старших, через тех, кто слушает. Слухами, полушепотами, намёками. Слишком тонкими, чтобы упрекнуть в клевете, и слишком яркими, чтобы не поверить. "Говорят, Лань Сичэнь слишком хорошо ладит с охраной," — лениво бросил он в разговоре с одним из гостей на пиру. "Каждого помнит по имени. Не приятная девушка." Он улыбнулся, когда его собеседник ухмыльнулся в ответ. Потом это повторилось снова, уже в разговоре с кем-то из Цзинь. Потом среди слуг. Потом между учениками. И вскоре всем стало "неудобно" оставаться с ней наедине. Кто-то начал избегать её взглядов. Кто-то шептался за спиной. А один страж вдруг был отправлен на дальний пост и больше не вернулся. Слухи не требовали доказательств. Они просто жили. Росли. Цеплялись за детали. Один намёк Цзян Чэна оказался сильнее, чем любая пощёчина. Он сидел в своей комнате, прислушиваясь к шагам за окном. Кто-то остановился у его двери. Поколебался. "Что тебе нужно?"— бросил он, не оборачиваясь. "Ты…" — Лань Сичэнь вошла. Голос её дрожал. "Ты это сделал?" Он поднял глаза. "Я? Сделал что?" "Этот страж… ты распустил слухи! Меня теперь… меня сторонятся! Меня презирают! "— в голосе её звучала паника. "Зачем? Что я тебе сделала такого, чтобы ты… чтобы ты мстил так низко?" Цзян Чэн медленно поднялся на ноги. Подошёл близко. И, не повышая голоса, сказал: "Это был не удар. Это предупреждение. Следующий будет настоящим." Она отступила. Он смотрел на неё, как смотрел бы на любую змею в траве. "Ты хотела войны? Ты её получила. Добро пожаловать." Он закрыл за ней дверь и долго стоял, прислонившись лбом к деревянной раме. В висках стучало. Сердце чужое, тяжёлое, будто налитое камнем. Он не знал, чего от себя ждал: облегчения, злости, раскаяния. Чувств не было. Оставалась только цель. Избавиться от неё. Цзян Чэн сел за стол, зажёг лампу и начал писать. Не письмо, расчёт. Он вёл переговоры с собой, в каждом слове проступала усталость. Но он был сыном Императора. Он знал, как сводить счёты, не нарушая ни одной статьи. "Ты хочешь отослать её?" — Вэнь Цин склонилась над столом, рассматривая список имён и дат. — " Господин, это не просто глупо. Это опасно." "Это необходимо," — спокойно сказал он. — "Я не позволю, чтобы она продолжала разыгрывать этот фарс. Пока она здесь, она угроза. Не только мне." "Ты знаешь, что твой отец этого не одобрит." "Он меня уже вычеркнул. Какая теперь разница?" "А если она что-то расскажет?" Цзян Чэн поднял глаза. В голосе его была сталь. "Тогда я сделаю так, что ей никто не поверит. Никогда." План был прост: приглашение в монастырь как путь очищения. Вежливая ссылка, тщательно завёрнутая в благородные формулировки. Женщины из клана Лань не могли отказываться от призыва к внутреннему очищению. Особенно после слухов. Особенно когда Императорская семья предлагала спокойное уединение вдали от мира, «пока страсти не утихнут». Он отправил бумаги утром. Фэнмянь молчал. Ни подтверждения, ни отказа. Но сам факт молчания значил, что ход принят. Цзян Чэн почувствовал вкус победы, горький как полынь. На третий день к нему вошла Лань Сичэнь. Без стука. Без поклона. "Ты высылаешь меня?" — сказала она, не спрашивая, скорее как факт. Он кивнул. "Это лучшее для всех." "Лучше… для тебя?" "Для всех. Ты можешь поехать как гость. Или как позор. Выбирай сама." Сичэнь медленно подошла ближе. Её лицо было бледным, губы дрожали. "Ты сломал мою жизнь." "Я просто перестал играть." "Я скажу Императору." "Скажи. Посмотри, поверит ли он тебе больше, чем мне. После всего, что слышал." Он поднялся. Между ними было всего полшага. Он не касался её, не угрожал. Но взгляд говорил за него. "Скажи ему. И отправляйся в монастырь с громом. Или тихо. Решай сама, Лань Сичэнь." Она смотрела на него, словно надеясь найти в нём хоть крупицу сострадания. Но там было только стекло. Через неделю её проводили в сопровождении троих служанок и кареты. Всё как полагается знатной дочери: медленно, достойно, со склонёнными головами. Лишь одна деталь была лишней, пустой взгляд, которым она смотрела в сторону дворца. Цзян Чэн наблюдал с балкона. Он не улыбался. Он не чувствовал торжества. Он чувствовал, как возвращает себе дыхание. И как впервые за долгое время мир под его кожей перестаёт шевелиться. Но знал, это было только начало.