Неделя героев

«Салют»

Сумерки стекали по стволам маллорнов, как жидкий янтарь, когда Братство наконец вступило в пределы Золотого Леса. Воздух казался застывшим в прозрачной чаше — ни ветерка, ни скрипа ветвей, только рассыпчатый шелест листьев‑корабликов, что плавали над тропой. И всё‑таки покой не приходил. В памяти была Мория и падение Гэндальфа. Каждый нёс утрату, как умел. Арагорн прислонился к серому корню, стискивая в ладони замок.  Леголас стоял среди певчих Галадрим, подхватывая эльфийскую элегию о Митрандире, и серебро его голоса плавилось в золоте высоких нот. Гимли развёл крохотный костёр. Искры вспархивали, словно пьянели от лориэнского воздуха, а гном, щурясь, бурчал: «Свет надо держать внутри камня, а горе — внутри груди». Но настоящим сердцем лагеря стали хоббиты. После первых тихих рыданий они собрались ближе к краю луга — там, где лунный свет ложился на траву хрупкой пелериной. Сэм первым поднялся: плечи ещё дрожали, но голос прозвучал неожиданно твёрдо.

Струился в небесах ночных

Каскад невиданных шутих

И с громом вспыхивал на миг

Горящий золотом цветник.

Слова сбились, потеряли ритм. Сэм потёр затылок, смутился: — Эх, не выходит у меня как надо после долгой дороги       — Продолжай, — шепнул Пиппин. — У фейерверков тоже есть место в великой истории. И тогда начались рассказы.       — Вам ли не помнить, — заулыбался Пиппин, присев на каблуки, — как Гэндальф выстроил двенадцать “гномьих миномётов” на Праздничном поле! Я тогда помогал ему, между прочим.       — Ты? Ты же лишь верёвку запутал, — хмыкнул Мерри.       — Позволили запутать, — важно ответил Пиппин, и глаза его блеснули. — А как иначе успели бы зарядить ту самую «Золотую Хризантему»? Кай прищурилась, пытаясь представить, что такое хризантема, если она сделана из огня. Пиппин продолжал:       — Сначала вспыхнули три кольца — красное, синее, зелёное, словно радужное ожерелье, а потом бах! — и изнутри вылетел змей с крыльями, каждая чешуйка сверкает. Дракон‑то поднялся над Полем Высокой Травы выше башни мельницы! Пол Шира упало на спины. Сэм покачал головой:       — А Змей‑то плюнул огнём на копны сена возле Брендивайна. Мы с мистером Фродо тушили потом до полуночи.       — Зато как светилось! — мечтательно вздохнул Мерри. — Целый октябрь пахло жжёным сахаром.       — А я, — вмешался Фродо, впервые за всё время улыбаясь, — всегда любил бабочек из зелёного огня. Гэндальф говорил, что это самое простое его заклинание. Он отпускал их, когда малыши начинали скучать.       — Простое? — фыркнул Пиппин. — Он щёлкал пальцами, и бабочка вспрыгивала прямо с кончика ногтя! Кай закрыла глаза и увидела: весенний вечер, склон Хоббитона, маленький Фродо вперевалку бежит по траве, а над ним, словно живые звёзды, плывут огненные крылья. У домика с круглой дверью стоит Бильбо, улыбаясь при виде племянника, а Гэндальф заведует таинством, притворно ворча. И вдруг Кай осознала: для этих малышей маг был не просто серым странником — он был самой первой сказкой, что выпорхнула из камина. Тут Мерри с Пиппином переглянулись.       — М‑м, — кашлянул Мерри, — можно рассказать историю, которую мы обещали никому не рассказывать? Всё равно Гэндальф уже не спросит с нас долга. Сэм закатил глаза, но спорить не стал.       — Мы, понимаешь ли, — начал Мерри, — решили опробовать фейерверк до праздника. Пробрались к гномьему фургону, а там ящик с клеймом «ПЖО».       — ПЖО? — переспросила Кай.       — «Пущать, да ЖаркО!» — перевёл Пиппин, отчего все эльфы удивлённо подняли брови. — Ну, мы выкатили одну коробку, зажгли… и она рванула зигзагом через пол Поля, пока не улетела прямо в пруд Старого Тука.       — Вода закипела пузырями, — с сожалением вспомнил Мерри, — и карпы ровно неделю боялись всплывать. Хохот перекатился по лужайке; даже Леголас перестал петь и тихо улыбнулся, слушая на своём краю. Когда смех улёгся, Лориэн снова наполнился музыкой: вдали нежный женский хор взял высокую ноту. Галадрим пели на синдaрине о звёздах, что плакали, когда Олорин пал в тьму. Прятались в стихах имена Валара, сквозь строки свивалась печальная нить былых эпох. И вдруг голоса переплелись: Леголас подхватил припев, а Пиппин — не зная слов — насвистел колыбельную из Шира. Удивительно, но мотивы сплелись: у одной мелодии вырос хвост другой, словно огненная бабочка соединилась с лориэнской звёздою. Кай почувствовала, как что‑то в груди оттаивает. Память — это тоже защита. Пока хоббиты могут смеяться над собственной шалостью, а эльфы — петь о звёздах, сила Гэндальфа жива. Позднее, когда у самого края луга вспыхнули серебряные фонари, появилась Галадриэль. Маковый свет поймал её волосы, — золото на золоте, — и дробился в камне её перстня. Она подошла не к Арагорну и не к Леголасу, а к хоббитам:       — Дети Долгих Равнин, — сказала она, и её голос был шелестом дождя среди колосьев, — ваши сердца легки словно пух, но в них живёт стойкость крепче мифрила. Сохраняйте огонь веселья — он поможет вам пройти даже сквозь прах. Она коснулась ладоней Фродо, и в них отразилось сияние фейерверков, которых уже не было. Сэм кивнул, смахивая новую слезу: теперь не от горя, а от странного тепла, будто в нём самом запылала крошечная искра той самой «Золотой Хризантемы». Ночь опустилась на Лориэн. Хоббиты один за другим улеглись у корней деревьев, однако тихий смех и рукоплескания ещё долго витали над лугом. И там, где звучит рассказ о бабочках из света, смерть мага не властвует полноценно. Так думала Кай, поднимая взгляд к шапкам золотых листьев, — и каждый лист шептал ей серебристым языком: дорога продолжается.