Неделя героев

«Сорняк»

Два зрачка, чернее самого безлунного неба, уставились ей прямо в душу. Они принадлежали орку, только что рухнувшему к её ногам. Из разрубленной груди выплеснулся тёплый пар — и на миг показалось, что сама земля содрогнулась, вбирая в себя эту чёрную кровь. Кай видела ярость в орочьих глазах сотни раз: слепое пламя жадной смерти, выплюнутой из колыбели тьмы. Но сейчас, когда жизнь угасала, блеснула иная искра — тонкая, как волос: то ли страх, то ли непостижимое изумление, будто существо в последний миг узрело за своей яростью собственную конечность. Меч Кай дрогнул в пальцах; клинок всё ещё пел жаром боя, а сердце уже хрипло, пытаясь догнать смысл увиденного. Последний вздох орка вышел, будто порвавшийся мех кузнеца; тяжёлое тело осело, глаза потускнели — две мёртвые бусины, зарывшиеся в грязь. «Было ли в них когда‑нибудь хоть тлеющее крупица света?» — пронеслось в голове Кай. Она вытерла сталь о грубую ткань плаща, но пятна размазывались, словно сами хотели остаться. Время жалости ускользало: клинки звенели вокруг, битва ещё требовала крови. И всё же в ту ночь, когда лагерь стих под ранним жужжанием кузнечиков, сон Кай разорвался тем же взглядом. Она проснулась в липком холоде — и вновь увидела те бездонные провалы, в которых маячило что‑то почти … человеческое? Она слышала слова эльфов: орки рождены из поруганных теней — у них нет ни души, ни памяти, только жажда убивать. Слышала и проповеди людей, и насмешливое бу‑бу гномов. Но хрупкий отблеск сознания в чужих глазах разламывал стройную простоту ненависти. На рассвете, бродя под сводами молодой листвы, Кай ловила себя на нелепых вопросах: что делают орки, когда не размахивают топорами? Как выглядят их дети? Есть ли у них песни, кроме боевых? Сталактитовые колыбельные? Она вздрагивала от собственных фантазий — представив, как орчиха, хрипло урча, баюкает дитя под рыжими факелами пещеры. Слова Гэндальфа всплыли эхом: «Ни один народ не начинается со зла; тьма лишь калека, а не создатель». Но мага больше не было. И даже Леголас, с тысячелетней уверенностью в голосе, отмахнулся бы. Кай шла, опустив взгляд, и мысленно перебирала придуманные сцены: орк‑матка, тяжело дышащая во тьме туннелей; крохотные, серые, с беззубыми ртами детёныши, тянущиеся к сырому теплу груди; иссечённые шрамами самцы, что выбивают друг у друга чёрные клыки, ещё не успев выучить собственные имена. Среди этих картин вдруг мелькнула одна — костяная флейта, вырезанная грубой рукой. Может, и на ней есть мелодии, которые не раскалывают сердце, а утешают?       — Ты чего блуждаешь, будто призрака ищешь? — раздался сзади обеспокоенный, тёплый голос Сэма. Хоббит придерживал котелок, из которого тянулся аромат сваренной каши. Кай вздрогнула, сбивая мысли.       — Размышляю о враге, — призналась она после паузы. — О том, чего мы не знаем и, может, не хотим знать. Сэм вскинул густые брови.       — Зло есть зло, — медленно сказал он, помешивая кашу. — Но вот мой сад учит: сорняки тоже растут к солнцу. Дай им волю — задушат весь розарий. Приходится срезать.       — Но разве все сорняки одинаковы? — прошептала Кай, вспоминая жёлтые шапки одуванчиков на весеннем лугу. Сэм усмехнулся, но без злости:       — Одуванчик — радость весны, пока не заполонит грядку. Полезный или красивый, но садовник должен решать, сколько ему радости выдержит земля. Иногда лопата — милосерднее поучений. Он протянул ей деревянную миску, и пар от овсянки коснулся лица, будто мягкая ладонь. Кай приняла еду и кивнула. Простые слова садовника были тяжёлой правдой: выбирая сад, ты выбираешь и трудную обязанность — выдирать корень, даже если он кажется живым. Но когда ночь снова упала на их походное ложе и ветер пронёс далёкое уханье орочьего рога, Кай увидела перед закрытыми веками не выкатившиеся бусины, а глаз, в котором на миг дрогнула искра — и эта маленькая искра, будто детский крик, всё ещё звала её по имени там, где враг считается безликим.