Неделя героев

«Идеал красоты»

      — Уф‑уф‑уф… Целых три! ТРИ! — бубнил Гимли, рычащее эхо летало по днищу лодки и пряталось где‑то в его бороде. Кай готова была поклясться, что Леголас слышит каждое слово — просто эльф делал вид, будто целиком поглощён управлением лодки. Лёгкий дрожащий изгиб губ выдавал: лучник смеётся ветру, но на самом деле развлекается восхищением друга‑гнома. Рука Гимли снова легла к груди, туда, где под кольчугой покоился холщёвый мешочек: три золотых пряди Галадриэль. Кай помнила, как он замер, когда Владычица подала ему свой дар, — будто молот кузнеца опустился, а стук сердца оборвался. Теперь гном невольно проверял пальцами: здесь ли сокровище, не растаяло ли солнце Лориэна в складках одежды.       — Гимли? — решилась Кай, когда ленивый плеск весла заполнил паузу. — Скажи… а как вообще выглядят гномьи женщины? Я… никого из них никогда не встречал. Лучник на носу лодки еле заметно вскинул бровь. Гимли оторвал руку от груди и хмыкнул:       — Ха‑а! Пол‑света думает, будто наших дам нет и в помине. Знаешь, сколько песен мы сочинили об этой глупой легенде? «Мол, гномы — из камня, и новых лепят в кузне». — Он коротко фыркнул. — А ведь они прекрасны, малец! Прекрасны, как кристалл под горным давлением: без единой трещинки, блеск — глаз не оторвать. А их бороды... как богаты и красивы.       — Бороды? — Кай не удержала смешок.       — Бороды, да, — невозмутимо подтвердил Гимли. — Мягкие, пушистые, порою до пояса; вплетают туда тонкие цепочки серебра и рубиновые шарики, чтоб ловить свет факелов. Снаружи, может, и не отличишь от мужчины, но только глупец смотрит одними глазами. Ты глянь в зрачок — там лунный камень загорается. Он прищурился, будто видел сейчас ту самую лунную вспышку. Кай представила подгорный зал: столбы‑сталактиты, мерцание факелов, хоровод гномок в платьях цвета угля и меди; бороды струятся косами самоцветов, а смех звенит, как серебро по наковальне. Картина почему‑то сделала её счастливой — словно мир стал шире на целый подземный город, скрытый от всех карт. Гимли вдруг наклонился ближе:       — Но даже у наших красавиц нет таких волос, — он коснулся груди, где под слоем металла спрятан мешочек. — Свет самого Валинора — так сказал бы мой отец, если б видел. Знаешь легенду о старом Феаноре? Он хотел выпросить прядь у Галадриэли, да не заслужил. А мне… — гном выдохнул, всё ещё не веря собственному везению, — три локона, и добровольно. Леголас не выдержал; лодка на миг покачнулась от лёгкого движения эльфа.       — Возможно, — беззлобно бросил он через плечо, — Владычица увидела в твоем сердце достойное сияние, сын Глоина. Гимли вскинул бровь: в этом комплименте не было ни тени насмешки. Он кашлянул, по‑военному громко, скрывая смущение.       — Сердце у меня, может, и каменное, — проворчал он. — Но Три Локона будут моим талисманом. Кай улыбнулась: суровый гном держит у сердца память о красоте — как мальчишка, прячущий драгоценный секрет. Чтобы отвлечься от неловкости, Кай спросила, как гномы встречают весну, бывает ли она у каменных ворот. Лицо Гимли разгладилось, голос его заливался низким баритоном, будто утёсы запели.       — Весна в Эреборе — это когда в самых дальних кузнях гасят горны и открывают все вентили, чтоб притянуть свежий воздух с озера. В первый полдень мы поём «Песню Зеркала»: в ней семь куплетов, каждый — о драгоценном металле. Последний куплет — о золоте сердца: поют только старейшие дамы рода. В их бороды вплетены литавры цепочек — представь, как звенит зал! Кай слушала, зачарованная, а Леголас краем глаза наблюдал за другом, и в его взгляде было уважение, смешанное с удивлением: будто эльф впервые понял, что внутри камня живёт музыка.       — А после песни, — продолжал Гимли, — все дети собираются в Большом Колодце. Туда кидают крошечные слитки меди — на память о времени, когда горы были молоды и медь была первой находкой. Кто найдёт свой слиток глазами не дне — того считают счастливчиком года.       — Ты находил? — спросила Кай.       — Каждый раз, — гордо выпятил грудь гном. — И ни разу не промахнулся! Правда, однажды чуть не опрокинулся туда, но это пустяки. В закатном отсвете Леголас расправил плечи; длинные волосы эльфа загорелись бронзой, и Кай вдруг поняла, что Гимли смотрит на него не так, как раньше. Не с враждой — с тихим восхищением: то же сияние, что пленило его в пряди Галадриэли, блестело сейчас на ветру.       — Странно, — прошептала Кай. — Ты живёшь в темнейших залах, Гимли, но так любишь свет. Гном улыбнулся краешком губ:       — Когда живёшь в тьме, учишься ценить каждую искру. Золото, солнце, даже блеск хорошего топора — всё это напоминание, что ночь не всесильна. Он окунул ладонь в воду; на поверхности вспыхнул круг, поймавший солнечный луч и бросивший его на щеку Леголаса. Эльф откинулся, позволив свету танцевать в волосах. И Кай увидела: две разные судьбы — подгорная и лесная — встретились в точке, где отражается одно и то же солнце. Когда берег показался лишь полоской мглы, Гимли тихо, почти шёпотом, произнёс:       — Я поклялся, что вернусь к Владычице и сотку из этих волос диадему. Украшу её камнями Эребора так, чтобы даже свет всех драгоценных металлов мира затрепетал от зависти. Леголас кивнул, и в его глазах сверкнуло понимание глубины этой клятвы: гном не говорит о войне, о славе — он говорит о даре красоте. Кай почувствовала, как лодка несёт их троих дальше по мутной ленте Андуина, а где‑то впереди маячит дым войны. Но сейчас, среди тихого плеска, ей чудилось, что берег озарён не закатом, а сиянием трёх невесомых нитей, спрятанных под кольчугой гнома. Она коснулась волос на своём плече — обычных, темных — и вдруг ясно поняла: красота не принадлежит ни одному народу. Она вспыхивает там, где сердце открыто чуду, будь то под горой, в лесу или в простой деревянной лодке, дрейфующей навстречу судьбе.