The Shadow He Left || Оставленная Им Тень

      Родственные души.       Родственные души.       В этом слове есть что-то греховное — запретный плод с дерева познания, который мог бы увидеть слепой. Сладкий шёпот, который мог бы услышать глухой. Ведь что такое «родственная душа»? Это тот, кто рядом; тот, кто разделяет с тобой глубокую, необъяснимую связь. Связь, которая превосходит время, логику и пространство. Родственная душа — это тот, кто понимает всего тебя, с кем рядом ты чувствуешь себя как дома, будто вы предназначены друг для друга, и весь мир только и ждал, когда вы встретитесь. Никто, правда, не обязан быть со своей родственной душой, но вы, так или иначе, связаны. Некоторые верят в красную нить судьбы.       «Но есть ли у меня вообще душа?» — этим вопросом я задаюсь чаще, чем следовало бы. Учитывая, кто я такой, — как я был создан, — на этот вопрос было трудно ответить. Я не был рождён, как другие. Я появился на свет не по воле случая, но цели ради. Я был творением, созданием, чем-то, что должно быть совершенным, Высшей Формой Жизни. Но у совершенного создания нет места для души, верно?       Меня всегда окружали лишь стерильные лаборатории со стенами из холодной стали. То был мир расчётов, экспериментов, ожиданий. Моё существование никогда не было основано на свободе или праве выбора. Только долг, только выживание. Только сила.       Всё, что я видел, и всё, что я сделал… это заставило меня задуматься… Если у меня и была душа когда-то, уж не потерял ли я её уже? Или всё-таки её изначально не было?       Мне хочется верить, что она у меня была.       Замерев, я стою, а Роуз до сих пор стоит передо мной на коленях, словно я божество, с которым она счастлива встретиться. Зрелище не только тревожное, но и жуткое. В этом есть что-то абсолютно неправильное, что-то, что любого другого заставило бы собраться с духом и сбежать. Она смотрит не на меня; она смотрит сквозь меня, видя кого-то совершенно другого.       Она видит его.       Эту фальшивку. Того, кто исчез два года назад и позволил ей превратиться в оболочку той, кем она была когда-то: молодой девушкой, которую очень любили и в которой нуждались.       Роуз не в порядке. Любой, у кого есть хоть немного мозгов, мог понять это по тому, как она говорит, как обращается ко мне, как отчаянно звучит её голос. Но мне не нужно было ничего из этого, чтобы понять. Я уже видел признаки и чувствовал тревогу с того самого момента, как вошёл в её дом.       Снаружи рушится её мир — сад иссох, и жизнь, которую она холила и лелеяла, теперь в запустении. Но внутри? Внутри её мир нетронут, он почти слишком идеален, это лишь отражение того, что она пытается удержать всё под контролем, пока реальность ускользает сквозь пальцы. Это не похоже на неё. Всё это не похоже на неё.       И всё же, вот она: стоит передо мной на коленях, но совершенно меня не видит.       Она смотрит на меня с кривой, грустной улыбкой. Её глаза пусты, если не считать преданности, застывшей в неподвижных зрачках. Неужели она ожидает, что я улыбнусь в ответ? Улыбнусь той же дерзкой улыбкой, которой улыбался он, когда был слишком самоуверен? Настолько самоуверен, что это стоило ему жизни?       Я не могу. Разве я посмею?       Как она может?..       Как она может до сих пор любить мертвеца, когда я здесь?       Как она может видеть во мне его?       Это не просто оскорбление, а буквально издевательство над самим моим существованием! Она серьёзно приняла меня за него? За эту фальшивку?       Я сразу вспоминаю момент нашей первой встречи, когда она без колебаний подбежала ко мне, обняла со спины и радостно назвала «своим Соником». Я помню, как напрягся тогда каждой клеточкой своего тела из-за её идиотской ошибки. Любой другой назвал бы её слепой, раз она не увидела разницы между нами, и при обычных обстоятельствах я был бы с этим согласен.       Но, справедливости ради, в той комнате, где мы «встретились» впервые, было темно. Она видела лишь мой силуэт, очертания, и приняла желаемое за действительное.       Почему мне её действительно жаль?       Она всё ещё живёт в этой тьме. Даже прямо здесь и сейчас она видит лишь тень того, кого желает видеть. До чего же иронично.       Мне хочется указать на её ошибку. Чёрт, мне страсть как хочется схватить её за плечи и встряхнуть как следует, пока она не очнётся и не увидит всё как есть. Я не он! Я не эта фальшивка! Я никогда им не был и никогда не буду.       Я — это я. Шэдоу. Тот, кто сейчас молча стоит рядом, кто молча наблюдал за ней годами, но потом решил избегать её, пока она пыталась собрать себя воедино по кусочкам. Тот, кто считал, — и просчитался, очевидно, — что она видит во мне друга, а не «героя». Но если это было правдой, если она действительно видела во мне меня, то как она могла ошибиться? Как она может смотреть на меня и видеть его вместо меня?       Неужели именно это сейчас и происходит? Неужели со всеми так было: в каждом из своих друзей она видела только этого синего идиота, искажала их лица в своём сознании, пока они не соответствовали отчаянной иллюзии? Или это только со мной произошло?       Неужели она только меня решила превратить в него?       Как отвратительно.       Это сбивает с толку.       Возможно, за месяцы, что она провела взаперти в собственном доме, — даже если двери никогда не были по-настоящему заперты, — её сознание изменилось целиком и полностью. Изоляция способна сломить даже самых крепких духом, я не раз видел подобное, а Роуз всегда расцветала, будучи в компании. Она жаждала общения, всегда хотела «поговорить о чувствах» и чтобы мы все ладили, были одной большой, счастливой семьёй. Возможно, она стала вот такой, когда осталась надолго одна, а молчание тянулось сначала днями, потом неделями, годами, и не было никого рядом, чтоб заполнить образовавшуюся пустоту.       Возможно, она скорбела неправильно. Но можно ли вообще правильно скорбеть? Когда случается внезапная потеря, нет никакой инструкции о том, что делать и как быть.       Когда я потерял Марию, я не знал, что делать. Все мысли и воспоминания спутались, я был зол и жаждал мести. Я совершил то, о чём сожалению, но я смирился. Смирился с потерей Марии… Будь у неё больше времени, она бы жила так, как хотела, но я не смог предотвратить её смерть. Мне не хватило ни силы, ни скорости. И это не моя вина.       Забавно… ведь именно Роуз однажды сказала мне эти слова. В годовщину смерти Марии.       Кто-то плачет, чтобы справиться с потерей, кто-то с головой уходит в работу, кто-то пытается жить дальше, а кто-то… кто-то отчаянно цепляется за призраков. Неужели именно этот путь она и выбрала? Держится за призрак, за иллюзию того, кого больше не существовало, не желая, чтобы он навсегда исчез из её жизни?       Или причина куда глубже? Хуже?       Может ли быть, что тяжесть утраты окончательно сломила её разум, и потому у неё развился психоз? Насколько я могу судить, Роуз никогда раньше не теряла никого настолько близкого. По крайней мере, по-настоящему… Если это так, то как долго она находится в таком состоянии, скрываясь за натянутыми улыбками и пустыми заверениями?       Возможно, не впервые у неё случился срыв. Возможно, он уже был у неё в прошлом году и не один раз, и она тайно оплакивала своего героя, пока остальные думали, что с ней всё в порядке. Может, она делала так каждую ночь, шёпотом убеждая себя, что он вот-вот вернётся домой.       Ненавижу видеть её такой.       Но никто и никогда не упоминал об этом. Руж никогда не говорила об этом, и никто другой тоже. Вообще никто не предупреждал меня об этом, о ней. Если подобное и случалось раньше, то об этом замалчивали — игнорировали, утаивали, отмахивались. Может, они надеялись, что всё само как-нибудь образуется.       Так она действительно впервые ведёт себя подобным образом? Или это просто первый раз, когда кто-то заметил это? Или первый раз, когда кто-то удосужился ей помочь.       Мне хочется развернуться и уйти. Нет, убежать. Оставить всё позади, забыть то, что я только что увидел, забыть и запереть воспоминания за семью печатями, чтобы они казались просто дурным сном. Я вернулся бы завтра, сделал бы вид, что ничего не было, и посмотрел бы, станет ли Роуз вести себя как обычно. Или хотя бы более нормально, чем… сейчас.       Может, в следующий раз мне стоит взять с собой Руж. Не потому, что я боюсь, — в жизни я сталкивался и с гораздо худшим, — а потому что мне нужен был кто-то ещё, кто увидел бы её. Подтвердил бы, что мне не мерещится. Неужели только я вижу, как она разваливается на части? Все остальные упустили это из виду или решили проигнорировать?       Или ещё хуже — может, это мне мерещится.       Может, это я с ума схожу.       А потом из глубин моего сознания доносится едва слышимый звук. Тихий голосок. Множество голосов, каждый из которых звучит как незнакомый мне. Голоса, которые я сам вызвал, чтобы убедить себя, что бегство — не лучший выбор. Останься.       Остаться?       Она в отчаянии. Она больна.       Я должен отвести её к лису. Он знает, что делать. Он справится лучше.       Ей нужен ты.       Ей нужна помощь.       Не оставляй её одну. Нельзя оставлять её одну. Ты действительно хочешь понести ответственность за ещё одну смерть? За смерть, которую ты можешь предотвратить?       Я сказал себе, что в том не было моей вины. Роуз сказала мне то же самое.       И посмотри на неё сейчас. Ты позволишь её мудрости стать причиной провала?       …       Я смотрю на неё. По-настоящему смотрю.       Роуз всегда была, ну, цветущей розой среди сорняков. Я никогда не стремился дружить с кем-либо. Ни с лисом, ни с ехидой, ни уж тем более с фальшивкой. Даже Руж я не могу назвать подругой, она скорее была соучастницей преступлений. Конечно, мы не преступники, по крайней мере теперь. Но я поддерживаю её, а она поддерживает меня. Ещё есть малышка Крим. Невинная маленькая девочка, которая всегда видит свет даже в самых тёмных ситуациях и вселяет в остальных надежду. Может, поэтому я ценю её больше остальных.       А ещё Роуз.       Я вспоминаю то, что произошло очень давно.

***

      Вечером начинается дождь. Поначалу я не придаю этому особого значения — просто ещё одна гроза надвигается на город, окутывая улицы мраком и смазывая городские огни. Я планировал уйти, раствориться в ночи, как и всегда. Вернуться на базу, к Руж и Омеге, которым было всё равно, вернусь ли я вообще.       Когда первые капли дождя падают мне на лицо, я глубоко вздыхаю и включаю двигатели аэроботинок. Сосредоточиваюсь, готовясь помчаться стремглав.       Но вдруг слышу её голос.       — Шэдоу, подожди!       Я оборачиваюсь и вижу её в дверях собственного дома с нерешительным выражением лица. Она одета явно не по погоде: на ней только свободный свитер и леггинсы, а носки едва касаются порога, перед которым уже промокла земля.       Она окликнула меня не из-за чего-то срочного. Не было никакой опасности, кризиса, внезапной просьбы. Она просто стоит и смотрит на меня взглядом более мягким, чем я привык видеть.       — Зайди, — говорит она с улыбкой и машет рукой. — Хотя бы ненадолго.       Не знаю, почему я послушался. Может, всё дело в том, как она это сказала — не требовательно, не умоляюще… просто предлагая.       Поэтому я и зашёл в её дом.

***

      Она ведь никогда не приглашала меня в гости, верно? Не из чистой доброты, не без скрытого умысла.       Но я помню, что пробыл у неё около часа, пока буря не стала тише. Потом Роуз одолжила мне зонт — розовый с красными клубничками, — чтобы я не промок, пока буду возвращаться на базу. Вопреки здравому смыслу, я воспользовался её зонтом. Я рассчитывал, что доберусь до дома за десять секунд, а не за два часа, но не мог же я ей отказать.       На следующее утро, ещё до того, как она проснулась, я оставил зонт на крыльце её дома.       Я продолжаю копаться в воспоминаниях, перебирая бесчисленные мгновения нашего общения, пытаясь понять, когда она дарила мне тепло без причины. Я помню её улыбки. Её приветствия, её прощания. Я помню, каким лидером она была.       Не может быть. Я всё помню. Моя память безупречна. Никаких сомнений, никакой забывчивости. Никакой сентиментальности, из-за которой воспоминания могли бы быть искажены, и у меня нет причин выдумывать воспоминания. Если бы такое случилось раньше, я бы знал.       И всё же почему-то это кажется… знакомым.       Внезапно меня одолевают другие воспоминания о Роуз — те, которые я намеренно запер за семью печатями. Я вспоминаю, когда во время своего дня рождения она приберегла кусочек клубничного торта специально для меня, хотя я сказал, что не хочу его. Ещё я вспоминаю, что она дарила мне кофейные зёрна по поводу и без. И я помню, что она приносила цветы к могиле Марии… Она не была обязана, но всё равно сделала это. В тот день у нас и состоялся разговор. В тот день она помогла мне понять, что в случившемся не было моей вины.       И я не мог сопротивляться ей. Такой уж она была. Роуз всегда несла миру доброту, будто мерцающее пламя, что способно осветить даже самые тёмные места.       Она была наивна до боли. Безрассудна, что хоть стой, хоть падай. Но также она всегда была добра.       Она была добра ко мне, как никто другой. До чего же странно…       У неё никогда не было причин быть доброй ко мне. Я же никогда не был с ней мягок, никогда не поддакивал её мечтам и не разделял её оптимизма. Я скорее был просто стеной, в которую она врезалась раз за разом, не в силах пробиться. Другие держались от меня на расстоянии, вели себя настороженно, недоверчиво. Но только не она. Ни разу она не сомневалась во мне.       Может, именно поэтому я и дал молчаливый обет защищать её. Может, именно поэтому нет-нет да и позволял себе расслабиться рядом с ней и даже улыбнуться.       Роуз и Крим… в них было то, чего мне не хватало с уходом Марии. Доброта. Надежда.       Эти вещи когда-то казались такими недостижимыми для меня, такими невозможными. Но в те редкие, мимолётные мгновения они казались вполне реальными, недалекими. Роуз казалась не такой уж и далёкой.       Ни тогда, ни сейчас я не настолько глуп, чтобы верить, что так будет всегда. Этот мир не создан для таких, как она. Её свету всегда будет угрожать всепоглощающая тьма, притаившаяся под поверхностью.       Но пока я рядом, пока у меня есть силы, я буду сдерживать эту тьму, даже если она не будет знать об этом.       Вот, что я пообещал ей.       И я нарушил это обещание…       …       — Почему ты молчишь?       Резко я возвращаюсь в настоящее, заставив всепоглощающие мысли замолчать. Сначала я смотрю в окно, в отражении которого ловлю собственное лицо, а затем сосредоточиваю взгляд на ней.       Она выглядит паникующей, куда более испуганной, чем раньше, если такое вообще возможно. Её дыхание поверхностное, неровное, а пальцы, дрожа, сжимают ткань красного платья. Если бы она захотела — разорвала бы его влёгкую.       Та Роуз, которую я когда-то знал, — девушка, полная тепла и оптимизма, — исчезла.       Нет больше добрых глаз, некогда источавших непоколебимую веру в мир, нет понимающего взгляда. Нет больше тихой, стойкой доброты, которой она щедро делилась, даже если кто-то её не заслуживал. Нет больше той девушки, которая видела настоящего меня за всеми стенами, что я возвёл.       Нет больше… воспоминаний обо мне. О нас.       О мимолётных, нежных мгновениях, которые мы разделяли когда-то — мгновениях, которые я считал незначительными и от которых сознательно отмахивался. Убеждал себя, что смысла в них нет, но теперь, когда они всплыли на поверхность, будто старые, так и не зажившие шрамы, я чувствую, как что-то незнакомое формируется в груди. Нежные, любимые воспоминания…       Тупая боль. Тяжесть, которой я не ожидал.       Может ли это быть?..       Могу ли я любить её?       Сама мысль об этом кажется полным абсурдом. Годами я держался на расстоянии от всех, старался не поддаваться подобным чувствам, чтобы больше никогда не испытать ту же боль. Боль от потери кого-то важного. Привязанность, а не любовь; внимание, а не одержимость — всё это лишь слабость, которая способна отвлечь, а мне это ни к чему. Но другие считают, что это придаёт им сил. Даёт повод продолжать сражаться. И всё же, стоя здесь и наблюдая, как она разваливается прямо на моих глазах, я чувствую что-то, чему не могу дать точного названия.       Всегда ли я чувствовал это? Может, прежде я был слишком упрям, чтобы признаться в этом даже себе? Она никогда раньше меня не привлекала. Как и я не привлекал её. Да ради Хаоса, она видит во мне чёртову фальшивку прямо сейчас!       …       Это не имеет значения. Не сейчас, во всяком случае. Важна лишь девушка передо мной. Однако остаётся открытым вопрос, не слишком ли поздно её спасать. Если буду играть с огнём, непременно обожгусь. Она тоже может пострадать, а я не могу этого допустить.       — Соник?.. Это ты? Это ведь ты, верно?.. Соник?..       Теперь я замечаю то, что не заметил раньше. Фотография, которую она сжимала, выпала, когда она взяла меня за руки. Даже в темноте я вижу, кто изображён на фото. Это очевидно, но даже так я удивился.       Фальшивка.       Ничего особенного, ничего грандиозного. Просто синий придурок, улыбающийся в камеру и показывающий большой палец, как будто всё у него в порядке. Зная его, осмелюсь предположить, что он совершил какой-то безумный трюк и кое-как остался жив, но заявил, что всё это было частью плана. Вот таким он был: беспечным, а любые свои ошибки умудрялся обратить себе на пользу.       Но когда ошибаюсь я, всё выходит мне боком, и страдают другие!       Не в этот раз.       Даже если это будет ошибкой, я постараюсь, чтобы Роуз осталась невредима. Она ведь назвала меня своей родственной душой, и кем я буду, если разорву соединяющие нас узы?       Есть в родственных душах что-то такое, о чём я никогда не задумывался, чего не признавал до сих пор. Когда две отдельные нити порваны, когда две души брошены гнить, можно взять потрёпанные концы нитей и связать их, чтобы связать и души, которым не суждено быть вместе. Роуз потеряла своего героя. Я потерял свою дражайшую подругу, Марию.       Сломленная девушка, ищущая что-то знакомое, и я, одинокий солдат, ищущий что-то, что достойно моей защиты.       Равновесие мира нарушено, и мы находимся на противоположных сторонах, смотря в пустоту, где когда-то было наше прошлое. Если мы найдём друг подругу здесь, если ухватимся за то немногое, что у нас осталось, будет ли это так ужасно?       Или я просто ищу оправдание?       Но разве это важно? Возможно. Но сейчас связать концы наших нитей — может стать решением. Временным.       Она так и не поднялась на ноги. Она всё ещё стоит на коленях на полу, и мир вокруг нас темнеет, становясь лишь тенью. Я и есть эта тень. Я — Ёжик Шэдоу. Высшая Форма Жизни. Спаситель мира.       Спаситель Роуз.       Помоги ей. Голос вернулся на мгновение.       Впервые с тех пор, как я вошёл в этот дом, мои мысли ясны, а зрение чёткое. Я глубоко вздыхаю, натянуто улыбаюсь и называю её так, как называл он.       Потому что я — это он.       — Да, это я, Эми.       Фальшивка…       Наклоняюсь, протягиваю руку, и она принимает помощь изящно и жадно, будто не знает, что делать, если я — если он — отвергну её порыв и заявление о «любви», о преданности, граничащей с одержимостью. Её касание холодное. Пустое. Совсем как несколько минут назад, когда она назвала меня своей родственной душой. Раньше я бы отстранился. Сейчас я прижму её к себе.       Я помогаю ей подняться с холодного пола, на котором остаётся фотография её героя, за которого она цеплялась Хаос знает сколько времени, и обнимаю. Не колеблясь ни секунды, прижимаю крепче, заключив в крепкие объятия, не оставляющие места ни для побега, ни для вопросов — хотя не то, чтобы она собиралась уходить или что-то спрашивать. Её худое тело дрожит, а собственная хватка будто колеблется между отчаянием и неуверенностью, словно она боится, что если отпустит, даже на секунду, то я исчезну, как и она. Пальцами она вцепляется в мои иглы, не решительно, но умоляюще, будто хватаясь за реальность. В ответ я провожу ладонью по её розовым иглам и зарываюсь в них лицом. От неё пахнет увядшей розой.       Тяжесть горя, безмолвная, но оглушающая, давит на меня, и хотя я годами избегал чужой боли, избегал привязанности, я не двигаюсь. Не отталкиваю её.       В этот раз я понимаю её, и когда она хватается за меня, словно я последнее, что осталось в этом мире, я лишь крепче обнимаю её в ответ.       Я — всё, что у неё осталось.       На мгновение мой взгляд задерживается на фотографии. На другом конце её нити. Её «родственной душе», так внезапно исчезнувшей из её жизни. Но она нашла мою потрёпанную жизнью нить.       И, кажется, сама связала концы.