The Shadow He Left || Оставленная Им Тень

      — Роуз? Это Шэдоу.       Один.       Два…       Три…       Нет ответа.       Я замираю у двери, затаив дыхание. Часть меня хочет уйти прочь до того, как я навяжу ей своё присутствие. Если она не желает никакой компании, то кто я такой, чтобы навязываться ей? Но сегодняшний день не такой, как все остальные, так что я отгоняю все сомнения. Мне нужно её увидеть. Но не из собственной прихоти. Я уже навестил многих его друзей, практически всех. Всех, кроме Роуз.       Это несправедливо. Ни по отношению к ней, ни по отношению к кому-либо ещё. Особенно к нему.       Тяжесть осознания заседает в груди, душит и не отпускает. Как давно кто-то по-настоящему разговаривал с ней? Как давно кто-то смотрел на неё и видел в ней нечто большее, чем просто девушку, которую он оставил? Она возвела вокруг себя стены, и с каждым днём они будто становились лишь выше и прочнее. Если я не сделаю этого сейчас, то будет ли у меня когда-нибудь второй шанс?       Я делаю медленный выдох, запоздало осознав, что всё это время фактически не дышал. Сжимаю пальцы в кулак, расслабляю, тянусь ладонью к дверной ручке. Холодный металл заземляет, и затем я поворачиваю ручку.       Скри-и-и-и-и-ип…       Входная дверь открывается так легко. Она не заперта. Всегда ли так было? Неужели всё это время она оставляла дверь открытой, потому что была слишком вымотанной — или равнодушной — чтобы ответить, если кто-то постучится? Хотя бы на ночь она запирала дверь? Эта мысль беспокоит. Это совсем на неё не похоже. Это не похоже на ту Роуз, которую я знаю. Оставлять дверь незапертой опасно. Любой мог причинить ей вред. И если она даже не осознавала этого риска… значит, что-то совершенно не так.       Возможно, она надеется, что, если она оставит дверь открытой, то он вернётся к ней.       Знает ли она вообще, что я здесь? Или она ожидает кого-то другого?       Я захожу внутрь, сразу заметив, что всё изменилось. Воздух теперь тяжёлый и холодный. Нет прежнего тепла, стойкого запаха свежих цветов или ароматических свечей — нет ничего, что раньше делало это место её домом. Здание выглядит заброшенным, но в то же время жилым, будто жительница этого дома сама больше его не узнавала.       Я всего дважды был здесь, каждый раз задерживался ненадолго, только чтобы забрать что-то для Руж, но я помню каждую мелочь, каждый уголочек и щёлку дома, который она когда-то наполняла светом. Теперь дом кажется пустым; я оглядываюсь и понимаю, почему. Повсюду голые стены. Раньше на них висели фотографии в рамках, а теперь остались лишь слабые контуры фоторамок на когда-то ярко выкрашенных стенах. Фотографии друзей убраны, и после них остались пустые гвозди, вбитые в стены.       И тогда я замечаю его. Или, точнее, его отсутствие.       Все фото, все напоминания о нём исчезли. Фотографии, которые она обожала; фотографии, которые она трепетно ставила в рамку — они исчезли. От них не осталось ни единого следа.       Я отворачиваюсь и сосредоточиваюсь на коридоре, но грудь сжимает дурное предчувствие. Она наконец отпустила его? Просто стерев напоминания о нём из жизни?       Это должно было стать первым знаком.       В коридоре много пустых ваз, хотя когда-то в них стояли свежие цветы. В некоторых до сих пор стоят увядшие растения, они выглядят настолько слабыми, будто даже лёгкого прикосновения будет достаточно, чтобы они обратились пылью. В одной вазе стоят новые цветы, которые делают это место чуть более живым. Они выглядят уже не очень свежими, потому что слегка поникли, но они живее, чем что-либо ещё в этом доме. Скорее всего, кто-то принёс их на этой неделе или на прошлой.       — Роуз?       Я выглядываю из-за угла, держась за дверной косяк. Её нет на кухне. Не удивляет, но всё равно шокирует то, насколько дом выглядит прибранным. Пространство нетронуто, почти неестественно чистое. В раковине нет посуды, на столе нет забытых чашек. На самом деле несколько тарелок и кружек аккуратно составлены на сушилке. Они, похоже, только что вымыты, даже слабо блестят в тусклом кухонном свете.       Но, несмотря на чистоту, кухня кажется… неправильной. Безжизненной. Она лишена тепла, успокаивающего запаха чего-то сладкого, выпекающегося в духовке, лишена запаха свежезаваренного чая. Мелочи, делающие кухню её, — полуоткрытая сахарница, ложка рядом с чайником, пятнышко муки на столе — отсутствуют.       Кухня девственно чиста, но пуста. Совершенно. Ей не хватает уюта, который раньше в ней был.       Вопреки здравому смыслу, я открываю духовку. Она выглядит, как и всё, чистой, но ею явно не пользовались месяцами. Многие из её любимых книг по готовке и выпечке, которые обычно лежали на столе, исчезли. Я мог наблюдать за нею через кухонное окно, и она всегда открывала эти книги на страницах, которые я не мог прочитать. Она любила эти книги с загадочными рецептами. Многих теперь нет, а те две, что остались, собирают пыль. Как странно, учитывая, что всё остальное исчезло с концами. Я закрываю дверцу духовки и из вежливости смахиваю с неё пыль.       Я ухожу из холодной, пустой кухни и проверяю комнату за комнатой, ища её. Она точно здесь — она должна быть здесь. Она не ушла бы так просто, она не такая. Она никогда не покинула бы это место. Но где она?       От каждой пустой комнаты грудь сжимает лишь сильнее. Тишина давит, удушает.       «Почему она не отвечает на мой голос?»       Я иду быстрее, проверяя каждый угол, каждый шкаф, и моё беспокойство растёт с каждый шагом.       «Ради Хаоса, почему её дом изнутри как будто больше, чем снаружи?!»       Коридоры становятся длиннее, комнаты кажутся бесконечными, а стены будто сужаются по мере моего продвижения. Стойкое ощущение, что дом поглощает меня целиком, затягивает меня туда, откуда я не смогу до неё дотянуться.       Вдруг я останавливаюсь.       Её спальня.       Единственное место в этом стерильно чистом лабиринте, где она обязана быть. Может, она спала. Или кемарила? Поэтому и не слышала меня. Может, она как Эггман, проводит свои дни, лёжа в комнате с потухшим взглядом в окружении пустых воспоминаний. В лучшем случае всё так. От Эггмана её отличает то, что я не сожгу её дом и не оставлю одну в депрессии.       Но Руж не так описывала её мне. Она изменилась, но она не барахталась в тёмной воде, цепляясь за жизнь. Верно же? Хотя с того момента, как Руж рассказала мне это, прошёл год. Многое могло измениться.       «Руж солгала мне, чтобы я не волновался?»       Нет. Я не должен винить её за состояние, в котором оказалась Роуз, не тогда, когда из нас двоих я единственный, кто избегал правды. Не слова Руж удерживали меня, а мои собственные сомнения не позволяли мне увидеться с ней. Я должен был прийти раньше. Я должен был прийти сюда, когда это ещё имело значение.       — Роуз? — стучу три раза.       Ничего.       Нет ответа.       Я не поддамся панике. Нет, ни за что. Высшая Форма Жизни ничего не боится. Но на одно единственное мгновение я позволяю себе мысль: вдруг она ранена? Вдруг она что-то сделала с собой из-за того, что произошло два года назад? Вдруг случился переломный момент, последняя капля, из-за которой она шагнула во тьму?       Что ж она за дурёха такая, если она правда сделала это?!..       Мысли сдавливают грудь тисками. Я не могу избавиться от ощущения, что что-то до ужаса не так.       — Роуз?!.. — зову её по имени, и паника слышится в голосе до того, как я успеваю его укротить. Слегка приоткрытая дверь распахивается под моим натиском, и я влетаю внутрь, осматривая каждый уголок комнаты.       В воздухе больше нет её запаха — все предметы на своих местах, и всё же всё кажется неправильным.       Её кровать аккуратно заправлена, тусклые розовые покрывала накинуты сверху. Подушки в форме сердечек лежат у изголовья в строгом порядке, а не хаотично, как это всегда было. Даже её обувь, обычно брошенная у двери, сейчас аккуратно стоит в углу комнаты. Её туалетный столик выглядит безупречно, без единого пятнышка пыли или признака использования. Создаётся ощущение, что здесь давно уже никого нет.       Но её молот, забытый у стены, заставляет меня в этом усомниться. Это ведь её фирменное оружие; единственное, с чем она никогда не расставалась; единственное, что придавало ей сил и позволяло поверить, что она не просто второстепенный персонаж чужой истории. Но сейчас он просто… стоит у стены. На рукоятке видно пыль, будто она не прикасалась к нему, потому что у неё не было причины для этого. Совсем как с её кулинарными книгами. То, чем она всегда пользовалась, то, что она лелеяла, лежит нетронутым, как и всё остальное в доме.       Если вы не знаете Роуз, то подумаете, что это хорошо. Что это показывает её психическую уравновешенность.       Но я-то знаю её лучше.       Что-то совершенно не так. Это чувство, удушающее и гнетущее, витает в воздухе. Где она? Что здесь произошло? Мысли проносятся одна за другой, страх и бессилие смешиваются, пока я пытаюсь ухватиться хоть за одну.       Может, сегодня… сегодня она наконец-то вышла из дома. Может, поэтому дверь не заперта. Вероятно, она скоро вернётся домой, и мне не хотелось бы её напугать. Мне не нужно, чтобы она решила, что в её доме незваный гость.       Я поворачиваюсь, чтобы уйти.       Она стоит там.       Мы оба замираем.       У меня перехватывает дыхание. Я как будто смотрю на призрака того, кого потерял. Но она стоит прямо здесь, совершенно реальная. Уже в миллионный раз за сегодня я чувствую себя сбитым с толку. Сомнения и сотни вопросов роятся в разуме. Она только что вернулась? Или я каким-то образом умудрился пропустить комнату, в которой она была? Она всегда тут была, а я не обратил на неё внимания? Ни один вопрос не срывается с языка, прилипшего к нёбу.       Воспользовавшись моментом тишины и спокойствия, я смотрю на неё и мысленно сравниваю с Роуз из своих воспоминаний двухлетней давности. Она совсем не изменилась. Она всё ещё носит одежду своего любимого красного цвета; цвета, который отлично сочетается с её мордочкой и отталкивает других. Её ободок удерживает иголки. Её красные сапоги выглядят немного поношенными, будто она давно не покупала новую пару и при этом никогда не снимала эту. Её розовые иглы несильно отросли за два года… или она их подстригла. Логичное объяснение.       — Ты… ты здесь.       Тишина рушится.       Её голос несильно изменился, но разницу я замечаю. Он немного хриплый, более глубокий. Более зрелый, но надломленный. Два года изменили её, но она всё ещё звучит мило. Болезненно мило. Но затем её губы чуть растягиваются, и я вижу то, что не видел целую вечность: улыбку. Лёгкая улыбка появляется на её губах. Улыбка, которую я… которую я не узнаю.       Роуз всегда мне улыбалась. Всякий раз, когда мы виделись, она признавала моё присутствие, но вместо того, чтобы испугаться, разозлиться или опасаться меня, она дарила мне эту тёплую, приветливую и дружелюбную улыбку. Она не идёт ни в какое сравнение с улыбкой, которую она дарила ему, но эту крошечную часть Роуз я мог назвать своей. Девяносто девять процентов себя она отдала фальшивке, но этот один процент… Я бы закрыл глаза на её одержимость синим клоуном, если бы это значило, что я могу оставить этот один процент себе. Её объятия, её взмахи рукой, её улыбку. Но в этот раз всё иначе.       Она снова говорит:       — Т-ты вовремя, знаешь… А то я уже начала думать, что тебе всё равно. Что тебе всё равно… на меня. Что тебя заставило наконец прийти, а? Не смог долго оставаться в стороне? Закончил со своим маленьким планом? Понял, что я нуждаюсь в тебе? — её голос слегка дрожит. Последние слова — всё равно что разрушенная плотина. Совсем на неё не похоже.       Я делаю шаг к ней.       — Роуз…       — Ой! Я только что поняла, м-мне так жаль! Я не ожидала, что ты придёшь! О Хаос, о Хаос… У меня дома беспорядок. И я ничем не лучше! Тут сплошь и рядом бардак! Я не была готова, ты не должен был увидеть меня такой… ха-ха-ха… — напряжённо. Её руки дрожат так же, как и голос. Она как будто… напугана?       Я оглядываюсь, чтобы лучше понять, что нас окружает. Её дом какой угодно, но точно не в беспорядке. Здесь всё чисто, упорядоченно, организованно, все вещи на своих местах. Ну… другие бы так и решили. Я знаю лучше. Здесь царит беспорядок, но свой, особый.       — Два года прошло…       Эти слова… Она произносит их так, будто это я исчез, как будто это я пропал без следа. И… может, так и было. В каком-то смысле.       Два года я держался от неё на расстоянии, как и он. Я не общался с ней, не навещал её, не сказал ей ни словечка за всё это время. Я убедил себя, что так будет лучше и для неё, и для меня. Но теперь, стоя здесь и слыша тяжесть в её голосе, я больше так не думаю.       Что-то тревожное оседает в груди. Стоит ли мне извиниться?       Но будет ли это вообще иметь значение, особенно сейчас? Изменит ли это что-то?       Я колеблюсь, разрываясь между гордостью и чувством вины, между логикой и чем-то гораздо более человечным. Действительно ли сейчас подходящее время, чтобы сказать, что мне жаль, или это лишь ухудшит ситуацию? Ей нужно было с кем-то разделить своё горе, но где я тогда был?       — Мне…       — Нет-нет! Не извиняйся! — вдруг говорит она. — Я знаю, каким занятым ты можешь быть. В смысле, миру ведь нужен его герой. Не могу же я ожидать, что ты бросишь всех людей на произвол судьбы просто чтобы увидеться со мной!       «Герой?»       Роуз видит во мне героя? Нет, это невозможно. Не после всего, что я совершил, не после того выбора, что я сделал. Герой не сделал бы то, что сделал я. Герой не оставил бы за собой разрушений, герой взял бы ситуацию в свои руки.       Она должна была это знать. Она не могла не слышать шёпота, слухов, правды, что погребена под страхом. И всё же она видит во мне героя. Всё ещё говорит так, как будто в меня стоит верить.       Как она может? Как она может всё ещё видеть во мне что-то хорошее? Как я могу быть для неё героем?       — Но ты… теперь ты здесь! Ты, действительно, пришёл, чтобы увидеть меня! Это что-то да значит, верно?       — Ро…       — ВЕРНО?!       …Я делаю шаг назад.       Она делает шаг вперёд.       — П-прости-прости! Пожалуйста, не уходи, — молит она, а её голос дрожит до того сильно, будто с каждым словом она отчаянно пытается удержать что-то, что ускользает сквозь её пальцы. Она скрещивает руки на животе, сжимая бока, будто инстинктивно пытаясь унять невыносимую боль. Это не её обычный жест — в нём чувствуется почти неистовая потребность облегчить дискомфорт, который она испытывает сейчас.       — Я не… — осознание накрывает с головой. Я никогда прежде не видел её такой, ни разу за всё время, что мы знакомы. Её широко раскрытые, умоляющие глаза смотрят на меня, на её лице смесь уязвимости и чего-то более глубокого, почти первобытного. Кажется, что голод внутри проявляется не только физически, но и эмоционально, будто он полностью овладел ею.       — Просто… — она падает на колени в мольбе. Я смотрю на неё. Она выглядит жалко, и это… очень грустно. — Я так сильно скучала по тебе…       Это неожиданно. Эми, стоящая передо мной сейчас, совсем не выглядит сдержанно и отстранённо, как мне сказала Руж. Эми, которую я знал, — по крайней мере, та, которую я думал, что знаю — всегда была собранной, она умела держать эмоции под контролем даже в худшие времена. Но сейчас? Сейчас она совсем не такая.       Её движения были дёрганными, почти истеричными, как у того, кто находится на грани срыва. Я вижу, как напряжены её плечи, как дрожат её руки, пока она обнимает себя. Её вздохи короткие, прерывистые, а глаза панически мечутся по комнате. Кажется, что она разваливается на части прямо сейчас передо мной, а я не могу это полностью осознать.       — Ты представляешь, сколько ночей я провела в мечтах, что ты рядом?.. Каждый раз, когда кто угодно приходил, — Крим, Тейлз, Руж, Наклз — я всегда спрашивала, как ты и где ты. Никто никогда не давал мне прямого ответа, но они говорили, что ты в конце концов вернёшься! Я даже дверь не запираю! Просто на случай, чтобы, если ты когда-нибудь вернёшься, ты смог сразу прийти ко мне, и никакие двери, замки и утраченное время не разлучили нас!       Неясное чувство змеёй сжимает грудь, выжимая весь воздух из легких. С трудом мне удаётся дышать, её напор невыносим, будто меня медленно душат невидимые руки.       «Вернёшься?»       Слова эхом отдаются в голове, отчаянные, словно мольба. Что, во имя Гайи, она имеет в виду?       Неужели она…?       — И вот ты здесь! Готова поспорить, что ты ни к Наклзу, ни к Крим не пошёл, да даже к Тейлзу не заглянул, чтобы сообщить о своём возвращении! Чтобы рассказать обо всех безумных приключениях, которые у тебя были. Рассказать о том, что случилось с тобой в тот день, и как ты сумел вернуться. Вместо всего этого ты пришёл сразу ко мне! Потому что ты любишь меня, верно?       Она дрожит. Её немигающий взгляд прикован ко мне, глаза широко раскрыты, но совершенно пусты; смотрит так, будто она не полностью здесь. Её взгляд мерцает, не в силах зацепиться ни за меня, ни за какую-то далёкую мысль. Её улыбка дрожит, а брови не то хмурятся, не то расслабляются, как будто она не может решить, какую эмоцию ей оставить. Она дрожит всем телом.       Она?..       Нет.       Неужели она действительно?..       — Я бы хотела сказать, что ненавижу тебя за то, что ты бросил меня, хотела бы я сказать, что я двигаюсь дальше, как и, кажется, все остальные… Они перестали верить, что ты вернёшься, они говорили, что это безнадёжно. И ведь они твои друзья. Они говорили, что прошло слишком много времени, и они отказались от тебя, но я нет! Я никогда-никогда не переставала любить тебя! Не переставала ждать. Хаос… О, я никогда не переставала… Я осталась верной. Тебе. Нам! Пожалуйста, не отрицай этого больше.       Роуз, стоя на коленях передо мной, берёт меня за руку. За руку в перчатке, так похожую на его. Её прикосновение нежное, но смотрит она на меня так же, как раньше смотрела на него: с тем же лихорадочным блеском, с обожанием, граничащим с одержимостью.       — Ты любишь меня… А я люблю тебя… Пожалуйста, скажи это со мной…       Нет, не так же.       Хуже. «Любовь» всё ещё есть в её взгляде, но она сломлена, она другая, более отчаянная и более хрупкая. Более преследующая, будто держанием за руку она пытается привязать себя к чему-то. К чему угодно. Привязать себя к воспоминаниям о нём.       Затем она говорит это… И всё рушится.       — Мы ведь родственные души, Соник…       …       . . .       . . . . . .       Что.       За.       Херня.