Когда Герой Падет

Несколько месяцев спустя, шестой курс. Запретный лес был тише, чем обычно. Тишина здесь никогда не означала покоя — она была как ожидание: вязкая, напряжённая, живущая в тенях и дыхании деревьев. На поляне, где когда-то дементоры почти лишили Гарри и Сириуса души, теперь царила иная, но не менее зловещая тишина. Здесь он впервые столкнулся с чем-то, что напоминало смерть. И теперь — сидел на холодной траве рядом с тем, чьё имя ещё недавно ассоциировалось с самой этой смертью. Том Реддл опирался спиной на ствол дерева. Тень от ветвей гуляла по его лицу, делая выражение неуловимым — где-то между усталостью, настороженностью и… чем-то почти человеческим. — Почему ты выбрал именно это место? — тихо спросил Гарри, глядя в темноту, не оборачиваясь. — Потому что здесь ты впервые увидел то, от чего не убежишь, — так же тихо ответил Реддл.— Ты стал другим после этого, не так ли? Гарри усмехнулся — коротко, почти беззвучно. — Я стал другим после каждого твоего появления. Повисла пауза. Не враждебная — осмысленная. Реддл чуть склонил голову, словно соглашаясь. — Философский камень… — начал он, голос был ровным, без лишнего пафоса. — Ты отдал его мне. Это было не решение, это был импульс. Но этого оказалось достаточно. Ты всегда знал, что Дамблдор держит тебя на поводке. А я — просто показал тебе как его оборвать. Гарри повернул голову, медленно, без резкости. — Я был мал, — тихо сказал он. — Твои слова слишком хорошо манипулировали моим сознанием. — Выходит, это была... первая трещина в образе героя.  Гарри отвёл взгляд, губы дрогнули, будто хотел добавить ещё что-то, но сдержался. В скуле дернулся напряжённый мускул. На лице отразилось нечто сложное — смесь стыда, злости и упрямой горечи. — Я хотел убить тебя, убить. Сам. — Гарри выдохнул тяжело, почти с надрывом, будто признание вытягивало из него последние остатки спокойствия. — Но каждый раз ты склонял меня на свою сторону. Он поднял глаза. Взгляд — прямой, ровный, усталый — вонзился в Реддла, как последний вызов. — И в конце концов, только у тебя получилось достичь желаемого. Пауза. И вдруг в голосе — холод. — Ты убивал людей, — произнёс он. — Моих родителей. Убивал просто потому, что они стояли у тебя на пути. Не думаю, что у тебя есть право говорить о чьих-то оковах. — Они стояли у меня на пути, потому что служили системе. Системе, которую возглавлял Дамблдор. Он не был тем, кем казался. Он не хотел равенства. Он хотел контроля. И когда я отказался склонить перед ним голову — он объявил меня врагом. — Реддл говорил почти шёпотом, но в этом шёпоте было больше искренности, чем Гарри когда-либо слышал в его голосе. Не убеждение. Объяснение. Гарри молчал, слушая, как Том, по-прежнему глядя в тень деревьев, заговорил снова — медленно, будто взвешивал каждое слово: — Завтра всё изменится. Я больше не Волан-де-Морт. Это имя... его слишком долго произносили вполголоса, как проклятие. Но оно мне больше не нужно. В Министерстве они услышат: перед ними стоит Марволо Гонт — по крови Мракс, один из священных двадцати восьми. Не беглец. Не призрак. Политик. — Он замолчал. Гарри повернул к нему голову, и только лунный свет осветил лёгкую тень усмешки на губах Тома. — Мы предложим им выбор. Мир — если примут. Война — если откажутся. Я устал прятаться. И ты, думаю, тоже. Гарри не ответил сразу. Он смотрел на него, прислушиваясь к тихому треску ветвей где-то вдалеке. В груди что-то сжималось — как от предчувствия, как от необратимости. — Думаешь, они выберут мир? — спросил он наконец. — Нет, — спокойно ответил Том. — Но теперь у нас будет право сказать, что мы пытались. — Ты не веришь в мир с маглами, — спокойно сказал Гарри. — Ты веришь в то, что нас нужно скрывать, бояться, защищать себя первым ударом. — Я верю в реальность. Если маглы узнают, кто мы такие — они не предложат нам союз. Они захотят понять. А чтобы понять, они начнут резать. Анализировать. Превращать нас в объекты. Я видел, как с этим миром обращаются даже те, кто называют тебя семьёй. Ты хочешь сказать, что ты — результат их любви? Гарри опустил глаза. Пальцы сжались в траву. — Я жил в чулане, — сказал он после долгой паузы. — С пяти лет знал, что я ошибка. Что меня терпят. Что я всегда — лишний. Я не знал, что такое дом. Только чулан с пауками. — Пауза, после которой Гарри заговорил как будто с облегчением, словно скинул груз с плеч, уйдя от воспоминаний о детстве. — А потом пришли письма. И ты. И всё началось. Том не ответил. Он смотрел на него — долго, пристально, но без обычного холода. Как будто пытался прочесть — не слова, а то, что за ними. Молчание зависло между ними — плотное, почти физическое. Листья шевельнулись где-то высоко. Лунный свет прошёлся по поляне, выхватив их лица, их силуэты, их дыхание. Они сидели близко — ближе, чем следовало. Гарри чувствовал тепло его плеча. Том — слышал каждое напряжённое движение его грудной клетки. Взгляды встретились. Не было движения. Только взгляд. Глубокий, неотвратимый. И тогда Гарри, будто забыв, кто перед ним, сдвинулся ближе. Или это сделал Том. Это уже не имело значения. Между ними больше не было воздуха. Поцелуй не был нежным. Он был сдержанным, осторожным — как шаг за черту, откуда не возвращаются.