“Где лес шепчет”.

Дорога к деревне была разбита в хлам, как и его представление о загородной жизни. Сначала поезд, потом автобус, потом попутка с дедом, у которого в машине пахло брусничной наливкой и собакой. А потом — тишина. Глухая деревня, почти вымершая. Покосившиеся избы, мокрые от сырости доски, петух, крикнувший в четыре часа пополудни, будто утро. Максиму было не по себе. Он-то думал — приедет, заберёт бумаги, покрутится пару дней и обратно в Питер, в свои бетонные стены и кофе на вынос. Дом бабушки встретил его тяжёлым, затхлым воздухом. Пахло травами, пылью и чем-то сладковато-гниющим. На чердаке скрипело. В сенях кто-то хлопнул дверью, хотя он точно знал, что никого нет. Максим положил рюкзак, осмотрелся. Всё стояло, как при жизни: медные миски, иконы, веник в углу, сушёные травы под потолком. Было страшно трогать. Ночью он проснулся от того, что кто-то ходил по кухне. Настоящие шаги. Мягкие, как у босых ног. Он схватил фонарик с телефона, вышел — пусто. Только кресло-качалка чуть качалась, будто в ней только что кто-то сидел. — У тебя кривые руки и короткая память, — раздалось хриплым шёпотом. Он вздрогнул. За печью, между метёлкой и лохматой шалью, сидело нечто. Маленькое, мохнатое, с огромными глазами и ручищами. — Я… тебя знаю? — Домовой я, чё ж. Не ты мне нужен, ты пустой. Но кров твой, по материнской линии. Потому и терплю. А дом я берегу. — Что ты знаешь о бабушке? Домовой мотнул головой в сторону чердака. — Книга там. И вещица. Но смотри: не каждый, кто предлагает цену, говорит, зачем она. Максим долго не мог уснуть. Утром, ещё не успев сварить кофе на старой плитке, услышал стук. Открыл — и замер. На пороге стоял мужчина. Высокий, бледный, в длинном чёрном пальто, будто с чужого времени. Лицо спокойное, голос бархатный. — Максим. С возвращением. Ты… похож на неё. — Вы кто? — Друг семьи. Я хотел бы обсудить выкуп дома. Он мне очень… дорог.