Арканум

Прошлое – это лишь пролог.

***

Что-то не так. Есть пение птицы за окном, легкий шорох ткани от дуновения ветра. Есть тихий скрип дерева, и нет никакого шума в комнате. Что-то определенно не так. Эндрю ощущает это на подкорке сознания, еще не выйдя из сна полностью, еще не почувствовав ничего, кроме воздуха вокруг себя и мягкой поверхности кровати под ним. Тело ватное, но тревога бьется под ребрами, заставляя проснуться быстрее. Он шевелит руками и ногами — совсем немного, просто проверяет чувствительность. Он ощущает сухость во рту и запах воздуха — слишком свежий, чтобы быть привычным для общежития Южной Каролины. Его веки тяжелые и сухие, что только усложняет задачу. Когда он наконец может открыть глаза, картинка обретает четкость не сразу, по кусочкам, которые заставляют его нервничать сильнее. Голова начинает болеть, из-за чего Эндрю не сдерживает резкий вдох. Он заставляет себя сесть и покачать головой, прежде чем впадать в панику из-за незнакомого места — у него нет сотрясения, но виски пульсируют, а на затылке он находит шишку. Он напоминает себе простые истины: — Эндрю Миньярд. Студент университета Пальметто. Вратарь. Это не его комната. Он определенно не знает этого места — кровать изогнутыми черными прутьями прижалась к стене напротив окна. Массивный шкаф из мореного дуба занимает угол комнаты. Его дверца слегка приоткрыта, внутри висит несколько черных комплектов. В зеркале на подставке отражается часть комнаты — изображение слегка волнообразное, будто поверхность устала, как и вся мебель, словно украденная из музея, в который его водили, когда он был гораздо моложе. На потолке расходится сеть мелких трещин, похожих на речную дельту на карте. Стены местами покрыты нечеткими пятнами — то ли от сырости, то ли от давно исчезнувших предметов, долго висевших здесь. Эндрю вдыхает глубоко и размеренно, пытаясь унять дрожь, пробегающую по спине — в комнате пахнет старыми книгами, древесным воском и чем-то еще, едва уловимым запахом трав. Тишину нарушает только тиканье часов на стене. 6:45. Что-то шевелится на краю зрения, и Эндрю резко оборачивается — плотные бордовые шторы почти полностью закрывают окно, оставляя лишь узкую полосу вечернего света, которая падает на ковер с персидским узором. В этом луче медленно кружатся пылинки, и Эндрю смотрит на них, будто в них может быть какой-то смысл. В конце концов он выдыхает, дрожь полностью проходит, и он думает о том, что ему рано или поздно придется что-то сделать. Эндрю проверяет запястья — повязки есть, нож тоже, однако все немного иное: повязки — скорее плотный бинт, не слишком эластичный; нож всего один, простой, больше похожий на заточку из-за неровного лезвия, и крепится в маленький кармашек, образованный в связке бинта. Его рубашка — Боже — будто из исторических мелодрам, которые смотрит Ники: рукава большие и с завязками на манжетах, шнурок на груди и цвет серого, застиранного льна. Брюки черные и на высокой талии с излишком пуговиц, а обувь рядом с кроватью выглядит слишком тонкой. Эндрю едва удерживает сознание в границах тела — кто-то переодел его, перенес, а он не помнит ничего из этого. Кожа чешется и горит от невидимых касаний. Он методично проверяет себя: сгибает конечности, прощупывает ребра, ерзает на заднице — нет совершенно никаких повреждений, никакой боли, он чувствует себя нормально, не считая головы. Он проверяет острие ножа и, убедившись в том, что сможет нанести им вред, позволяет себе встать. Старые доски на полу вздыхают под его весом. За окном светло и немного пасмурно — видно небольшой сад и ворота, а за воротами аккуратная брусчатка. Дома дальше каменные, в европейском стиле — теперь Эндрю даже не уверен, что он все еще в Америке. Мысль обрывает скрип за дверью и звуки приглушенных голосов — двух, если кто-то еще не предпочитает молчание. Когда дверь толкают с другой стороны, Эндрю уже держит нож, готовясь отбиваться или задавать вопросы, или показывать, почему не стоило оставлять ему оружие, по крайней мере. — Эндрю, доброе утро. Ха. Запустить человека, против которого нож будет бесполезен, — умно. Рене стоит в дверях — не его Рене. Темные волосы, собранные в низкий пучок, длинное платье, корсет, перчатки. Словно маскарадный костюм, декорация ко всему вокруг, но ее глаза остаются прежними — темными, оценивающими, будто всегда ждущими удара. — Рене. — Голос звучит ровно, хотя костяшки белеют от силы, с которой он сжимает рукоять. — Это что, вечеринка на Хеллоуин? — Спрашивает он, не в силах сдержать раздражение, — Либо мне забыли прислать приглашение, либо я уже пропустил всё самое интересное. Рене понимающе улыбается, что выводит его из себя еще сильнее. — Эндрю, позволь объяснить тебе последние пару дней без оружия, приставленного к горлу. — Она делает шаг вперед. — К тому же, ты должен знать лучше — тебе ведь не так сильно отшибло память, да? Это была Рене, конечно, та же Рене, что роняла его на лопатки каждый второй спарринг, та, что не боялась драться действительно грязно. Это была привычная Рене в непривычной одежде — он мог с этим работать. Нож исчезает в бинтах, слегка зацепившись — не слишком ловко, но он привыкнет. — Тогда объясни. — Он не садится, прислоняясь спиной к стене. — Где я. Почему мы оба здесь. Что за одежда на мне. Он не произносит, что больше всего хочет знать, кто и как его переодел, но это не приоритет. Может, Рене уловила, что он не подставит ей свою спину, а может, она просто ведет себя естественно. В любом случае, она садится на край кровати, не отводя лица от Эндрю. — Доктор Бетси Добсон из Истхейвена. — Она произносит имя, будто проверяя, но Эндрю не дает ей никакой реакции. — Три года лечения. Два из них не слишком-то удачны. Выписали на прошлой неделе. Ты действительно не помнишь? — Она склоняет голову к нему, заинтересованная. — Врач говорил, что ты можешь быть плох первые пару дней, но твоя память была безупречна, когда мы виделись в последний раз. — Перестань нести чушь, Рене. Ты не говоришь ничего полезного — мы знакомы всего полтора года, я помню это. — Эндрю помнит, потому что память Эндрю — медвежий капкан, в который попадает все, что проходит мимо. Его разум держит воспоминания в тисках, а Эндрю мирится с этим и помнит. — И ты не мой друг. — Решает он уточнить. Рене что-то отвечает, но Эндрю не слышит этого, потому что его череп пронзает резкая боль, как удар раскаленным гвоздем. Пустой желудок сводит спазмом, он ощущается так, будто его перекрутили в тряпку. Эндрю оседает на пол с громким стуком коленей. За пеленой боли он слышит эхо Рене, которая мечется по комнате. Он слышит звон стекла, темное пятно, которое должно быть лицом Рене, смотрит на него, сквозь него. Он не может различить ее лица, но он различает колбу с жидкостью цвета янтаря, прямо перед его носом. — Пей. — Звучит эхом, — Приступы продлятся какое-то время, но это поможет снять остроту. Выпей это. Голос Рене будто из-под воды. Эндрю хочет отказаться, упрямство ради упрямства, но в его ушах стоит звон, и он опрокидывает содержимое залпом. В конце концов, лекарство либо поможет, либо нет. На вкус отвратительно горько, но Эндрю не жалуется. Облегчение практически мгновенное — боль отступает, оставляя привычный фоновый гул, будто мозг нарочно оставляет эту дверцу приоткрытой, не давая забыть о том, что он сломан. Но сломанные вещи не боятся новых трещин. Когда он снова может говорить и видеть — Рене все еще на месте, участливо подставляет воду. Эндрю бросает бутылек с рисунком оранжевого цветка на нем прямо на пол. Ему приходится сглотнуть вязкую горькую слюну несколько раз, прежде чем он может произнести слова: — Итак. Доктор? — Бетси Добсон, да. — Если Рене и удивлена тем, что он продолжает диалог, она не показывает этого. Она не сбивается, не сомневается и не выглядит так, будто лжет, что наталкивает на определенные мысли. — Она взялась за твое лечение год назад; она настаивала, что твой изначальный диагноз ошибочный. Конечно, Бетси настаивала. Тринадцатый врач — первая из них, кто не смотрел на него с брезгливым любопытством, первая, кто предпочитал слушать, а не предполагать. — Ты доверял ей. — Говорит Рене, и в ее голосе нет вопроса. Эндрю никому не доверял полностью, не после Кэсс. Но если бы существовала градация, Бетси Добсон была бы ближе к отметке «доверие», чем кто-либо еще. Сейчас это не имело значения. — Диагноз? Туфли Рене громко стукают по полу, когда она выпрямляется и снова идет к тумбочке, выуживая несколько бумаг и передавая их Эндрю. Эндрю проводит по зубам языком, избавляясь от вкуса лекарства полностью, и ощущает привкус железа. Он не заметил, как прикусил щеку. Бумажки на самом деле не имеют смысла, как и весь текущий день. Первая из них — это записи об Эндрю Доу. Эти записи немного похожи на документ из детского дома — изрядно потрепанную тетрадь с черными и красными печатями — кровавые следы на фоне белых страниц, кричащие о том, что он не подходит. Никогда не подходил. Он выкинул ее, как только ему исполнилось восемнадцать, но он не смог бы забыть, при всем желании. Эндрю открывает документ на первой странице: Эндрю Доу. 4 ноября 1886 года. Слишком аккуратно для совпадения и слишком абсурдно для правды. Сто лет, век, центенниал, столетие, что ж. Он перелистывает бесполезные печати, открывая страницы с местами проживания. Детский дом при церкви имени Тара; список из 12 резиденций — не было особого смысла вчитываться, когда он и без того знал все фамилии, но глаза сами цепляются за последнюю строку: Резиденция Спир. Пальцы сжимают бумагу, будто пытаясь раздавить воспоминания. Кэсс на кухне, запах корицы в воздухе, тихое радио. Скрип кровати Дрейка через стену. — Проблема? — Спрашивает Рене, наблюдая за его руками. — Нет. — Он разжимает пальцы, оставляя едва заметные морщинки на пергаменте. Список учреждений продолжается: Истхейвен; отель «Делириум». Внизу, под всеми записями — отпечаток пальца и его подпись. Он знает, что не делал этого, но бумага была вполне осязаемой в его руках. Второй документ — выписка с кратким рецептом на «Перволетник». «Первичный диагноз "психотическое расстройство личности" не подтвержден. Пациент Э.Д. демонстрирует симптомы развитого посттравматического стрессового расстройства (ПТСР) и выраженные признаки биполярного аффективного расстройства (маниакально-депрессивного типа), что требует коррекции терапевтического подхода». Ниже, другой ручкой, но тем же поспешным почерком приписано: «Наблюдается положительная динамика. Препараты, назначенные лечащим врачом Л.Х., признаны неэффективными в рамках уточненных диагнозов». Последняя запись — короче, с резким оттиском синей печати поверх текста: «Пациент Э.Д. признан не представляющим угрозы для себя и окружающих. Разрешена выписка из учреждения под наблюдение ответственного лица — Натали Рене Уокер». Почерк Би очевиден — все эти мягкие «о» и размашистые линии, Эндрю видел их множество раз, но подпись под фальшивой датой выдачи фальшивого документа — 1905 года — превращала знакомый почерк в насмешку. Он резко встает, швыряя бумаги на кровать. Пол под ногами накренился — то ли от усталости, то ли от нарастающего абсурда ситуации. Рене не шелохнулась, ее лицо оставалось спокойным, пока Эндрю пытался собрать свои мысли во что-то дельное. — Мы сейчас в «Делириуме»? — Голос звучал хрипло, даже для собственных ушей, немного вне тела. Его пальцы чешутся от желания закурить. — Верно. — Голос Рене смягчается, будто она говорит со своим благотворительным проектом. — Отель Стефани, но пока под моим управлением. Эндрю хочет спросить о деталях, когда их прерывает стук в дверь. Жан Ив Моро, такой же чертовски высокий и мрачный, каким Эндрю его и помнит. Тот же, чье лицо мелькало в контактах Рене, еще с осени, и на спортивных репортажах. Но здесь он выглядит иначе — грубее, в каком-то смысле, взгляд скользит по Эндрю — жесткий и невпечатленный, словно он видит крысу на дороге. Эндрю отвечает тем же выражением, приподнимая бровь, после чего Жан отводит взгляд в сторону Рене и, несомненно, расслабляется. У него есть какие-то проблемы с Эндрю, что странно, учитывая, что они не знакомы, не считая перфоманса, который устроил Рико на банкете. — Рене. Я не хотел прерывать вас, но тебя не было довольно долго. Все хорошо? — Жан говорит с тем же акцентом, что и по телевидению, однако его голос тише и нежнее, что, кажется, соответствует его отношению к Рене. Не то чтобы Эндрю действительно интересовали подробности их взаимоотношений. — Все в порядке, — Рене слегка наклоняет голову в его сторону, — Эндрю просто дезориентирован. Как и предупреждала Бетси.. На этом Эндрю встает. Он не дезориентирован, он знает, что он помнит, он знает, что Аарон, Кевин, Пальметто и «Лисья нора» — не ложь и не иллюзия — это простые истины, как и фамилия Миньярд, как и чертовы двухтысячные. Эндрю не собирается отказываться от этих истин — не за просто так. Жан скрестил руки, его взгляд скользит по Эндрю так, что он ощущает это почти физически. — «Дезориентирован»? — Губы искривились в полуулыбке. — Похоже, наш гость довольно потерян. Эндрю выходит молча, толкая Жана плечом в проходе и игнорируя Рене за спиной. Он разберется сам, если они не собираются помогать. Эндрю шагает к воротам, которые видел из окна. При выходе его встречает узкая улица, сжатая между домами в два этажа, их фасады потемнели от времени и непогоды. Брусчатка под ногами неровная, некоторые камни выбиты, другие просели в землю. Улица расширяется, отель постепенно исчезает за домами, когда Эндрю начинает видеть других людей — мужчины и женщины, все одеты как Рене и как он, хотя, судя по их взглядам, его рубашка и брюки слишком выделяются, на что ему откровенно плевать. Мир без таблеток для Эндрю Миньярда всегда был довольно серым, его губы не тянет химическая улыбка, а микстура, которую дала Рене, всего лишь притупила головную боль и странно, что он не чувствует симптомов отмены. Здесь цвета приглушены неестественно — будто кто-то выкрутил насыщенность на минимум. Это не самое странное из всего, что он видит, но это то, что бросается в глаза. Помимо прочего, вокруг нет ничего полезного — ни одного провода, ни одной телефонной будки, никакого электричества. Шагая быстрее, он проходит фонтан в центре площади и почти попадает под карету с настоящими лошадьми, черт возьми. Он заставляет себя затормозить и оглянуться, когда видит выезд из города — Эндрю почти бежит к нему, несмотря на собственные принципы игнорировать бег вне тренировок. В конце концов, ему не обязательно искать ответы именно здесь, он волен бежать из странного города, застрявшего в прошлом. Указатель за воротами похож на злую шутку: ВОСТОК: НИЧЕГО ЗАПАД: НИЧЕГО СЕВЕР: ТОТСПЕЛ Впереди нет дороги, а стрелка, указывающая на север, — указывает за спину Эндрю — подписана как «Тотспел», что, очевидно, является названием проклятого городка. Эндрю выбирает восток и, петляя между деревьями, тропинка вывела его... к той же развилке. Запад оказался хуже — поваленные стволы, то же самое дерево с суком, торчащим как сломанная кость, хворост, цепляющийся за брюки. Час борьбы с чащей — и он снова стоял перед тем же указателем. Солнце кренилось к горизонту. Холодный ветер пробирался сквозь тонкую ткань рубашки. «Ничего» не было метафорой. Когда Эндрю решает вернуться на площадь, вместо того чтобы сторожить указатель, людей гораздо меньше, будто город вымер — лишь какой-то придурок кричит и падает в фонтан. Это было бы интересно, если бы не ледяной воздух, вдруг сковавший легкие. Всадник появился без звука. Без лица. Без кожи. Просто кости и истлевшая мантия. Лошадь — такой же скелет — выдыхает сизый туман. Эндрю верит в собственное здравомыслие все меньше, но все же мысленно прикидывает: куда эффективнее бить скелет? — когда костлявая рука тянет ему карту, карту Таро, насколько он может судить. Эндрю не берет ее, а всадник не дожидается, бросая карту на землю и исчезая, словно его не было. Он не поднимает карту сразу, убеждаясь, что вокруг нет никого, кроме самого Эндрю. Тогда он наклоняется. «XVI. БАШНЯ». На рисунке красный и черный — огонь и крушащееся здание. Приглядевшись, Эндрю различает, что здание — башня, примыкающая к отелю, узнаваемая по силуэту. Его взгляд цепляется за середину рисунка: крошечная фигура, выброшенная из окна, беспомощно падает вниз, навстречу пожирающему пламени. Эндрю порвал бумагу быстрее, чем успел задуматься о том, почему она заставляет его кровь застыть. Воздух потеплел. Где-то заскрипела дверь, засмеялась женщина. Жизнь вернулась в город-ловушку. Эндрю поднимает голову к небу, снова думая о сигарете, дым которой плясал бы под светом звезд, сияющих здесь намного ярче, чем в лисьей башне. Он автоматически находит Орион, Малую Медведицу, вспоминая, почему световое загрязнение — дерьмо. Здесь, под этим небом, он все еще Эндрю Доу, словно неопознанный труп. Подопечный Уокер. Пленник города, где дороги ведут в никуда, а смерть раздает визитки. В конце концов, нет вариантов, кроме как вернуться в отель.