Арканум

Весь мир — театр.

В нем женщины, мужчины — все актеры.

У них свои есть выходы, уходы,

И каждый не одну играет роль.

***

Впасть в рутину в этом странном мире оказалось на удивление просто — почти так же просто, как дышать, когда об этом не думаешь. Эндрю всегда находил странное утешение в повторении, в предсказуемости механических действий, не требующих участия сознания — он ненавидел сюрпризы и ненавидел ощущение, когда мир выскальзывает из-под ног, оставляя тебя болтаться в пустоте без страховки. В колонии всё было просто до прозрачности: звонок — подъем; звонок — завтрак; мигающая лампочка над дверью — отбой, пересчет трещин на потолке, пока сон не придет забрать тебя. Так по кругу, снова и снова в течение недели, что, отчасти, сделало его человеком привычки. Здесь правила диктует Рене — мягко, но незыблемо, как течение реки, которое можно не замечать, но нельзя остановить — и он выполняет работу без возражений. Еда и крыша над головой, а также пособие, которое он получает за работу, оседает в кармане тяжелыми монетами, которые он понятия не имеет, куда тратить — казались ему справедливой сделкой. Он всё еще не привык к этому месту, хотя прошла уже неделя — не то чтобы время вообще что-то значило. Каждое утро Эндрю просыпается будто перевернутым, немного смещенным с центра, как картина, которую сдвинули на пару сантиметров, и теперь всё смотрится иначе, режет глаз диссонансом. Свет из окна падает под неправильными углами, создавая странные фигуры в неестественных цветах — слишком золотистый по утрам, слишком сизый в сумерках, словно само солнце здесь другое, старше — или, точнее, младше — на сотню лет. Тишина дома ему незнакома — здесь свои звуки, свой язык скрипов и шорохов, которых не было там, где он должен быть. Отвратительный привкус кошмара будто бы застрял в его костях, въелся в суставы, как старая боль, а невозможность следить за теми, кому он обещал защиту, прилипает к коже липкой пленкой. Эндрю, конечно, бегал за ворота несколько дней подряд — не то чтобы это приносило пользу, не то чтобы он всерьез надеялся найти выход. Все дороги вели обратно в город, все тропы замыкались в кольцо, петляли, деревья вставали на пути, и через час блужданий он неизменно оказывался перед тем же указателем с насмешливыми надписями. Он все равно начинал снова. Эндрю, если быть честным, привык к бессмысленным и повторяющимся ритуалам — Би назвала бы это персеверацией или навязчивым поведением, как ей угодно. Перволетник он принимал без споров, без той внутренней борьбы, что сопровождала каждый глоток ненавистных таблеток. Горький вкус — полынно-травяной, с металлическим послевкусием, от которого хочется сплюнуть, — стал почти терпимым, даже привычным, как запах старого дерева в доме. Отсутствие побочных эффектов и снятие боли, помимо прочего, делало его почти настоящим лекарством. Странно ощущать себя без таблеток: без химии в его мозгах его лицо обрело естественное выражение — пустое, как выгоревшая фотография, — оно захватывает его как вирус, но никто здесь не обращает на это внимания. Эндрю обнаруживает, что на самом деле вписывается в обстановку — такой же лишенный цвета, бледный и мрачный, а большинство людей предпочитают игнорировать его присутствие. Большинство. Однако, он так же замечает перешёптывания, общую отстранённость горожан от него, будто от прокажённого. С другой стороны — он был выпущен из психбольницы неделю назад, и, кажется, все жители знали, почему он был заперт изначально — Эндрю полагает, что их страх может быть оправдан. Он ловит себя на том, что все дни сливаются в один длинный и тягучий как патока. Странно, учитывая эйдетическую память, но не ново — дисторсия, как говорила Би. Ему приходится довольно часто вспоминать Би, находясь здесь — где бы это ни было. Эндрю моргнул и оказался во дворе, он оглянулся и уже был в ванной, уставившись на себя в зеркало. Что-то в нем было застывшим, как и сам Тотспел застывший во времени, что-то в нем было острым и зазубренным, как единственный нож в его повязке. Он моргнул и его глаза застряли на долгое, долгое, мгновение и он очнулся в своей кровати, вглядываясь в потолок. Раньше он бы порезал свои руки чтобы почувствовать что-то кроме ничего, но теперь ему не нужно было чувствовать вовсе. Пустота стала естественным состоянием, будто дыхание. Работа в полупустом отеле оказалась монотонной — носка воды, подметание листьев, бесконечное вытирание пыли с поверхностей, которые покрывались ею снова на следующий день. Дом был потрепан, дышал сквозняками из щелей в полу, а трещины на потолке напоминали карту неизвестной местности. На восьмой день, который все еще ощущался вторым, Эндрю, закончив работу, услышал обрывки разговора у фонтана: — ...в той Таверне на Южной улице теперь но... Алкоголь. Мысль о выпивке вспыхнула ярче, чем следовало, но в вечной борьбе с алкоголем Эндрю, обычно, выступал на стороне алкоголя. Он все еще не нашел здесь приличных сигарет, но таверна звучала как достойная замена, помимо прочего. Улочки сужались, петляли, точно звериные тропы в лесу — каждый поворот открывал всё более узкий просвет между домами, чьи стены, казалось, дышали друг другу в окна. Мощеная брусчатка под ногами меняла цвет от серого к буро-зеленому там, где сквозь камни пробивался мох, который в конце концов вывел Эндрю к таверне. Двухэтажное здание, невзрачное до прозрачности, с распахнутыми дверьми, из которых вытекал желтоватый свет и гул голосов, с большими окнами в мелком переплете, запыленными ровно настолько, чтобы размывать силуэты сидящих внутри, превращая их в тени. За стеклом угадывалось движение ранних пьяниц — кто-то поднимал кружку, кто-то смеялся, запрокинув голову, кто-то просто сидел. Вывеска над дверью была первым по-настоящему живым пятном в этом городе за всё время, что Эндрю здесь находился — белые и оранжевые мазки горели на темном дереве, точно угли в остывающем костре. Краска лежала густо, кое-где подтекая и застывая каплями, которые в свете единственного фонаря отбрасывали длинные тени, похожие на когти. Широкая, размашистая подпись внизу читалась без труда — «Лисья нора», буквы с засечками, с нажимом в каждой линии, с той старательной небрежностью, за которой угадывалась рука человека, знающего свое дело. Таверна по нелепости и сомнительным цветовым решениям могла бы соперничать со своим тёзкой, оставшимся в Южной Каролине. Эндрю не уверен, должен ли идти, но замечая лисьи лапы, нарисованные мелом на брусчатке, словно тропинка ко входу, он чувствует отголосок эмоции, небольшой укол интереса. Он позволяет этому чувству прожить ровно столько, сколько нужно, чтобы переступить порог. Внутри оказалось просторнее, чем можно было предположить снаружи — низкие потолки давили ровно настолько, чтобы чувствовать себя защищенным, а не запертым, и это был расчетливый обман пространства, которому Эндрю не мог не отдать должного. Деревянные балки наверху почернели от времени и дыма до цвета воронова крыла, кое-где в них еще торчали кованые крюки для не зажжённых фонарей. Стены из грубо обработанных бревен хранили следы топора в каждой трещине, и на них, точно нашивки на старом мундире, висели пожелтевшие карты на неизвестном языке, ржавые подковы — на счастье, надо полагать — и несколько пыльных зеркал в тяжелых рамах, где отражения казались старше оригиналов. Эндрю сделал шаг вперёд — пол из широких дубовых досок, темных от времени и влаги, был испещрен следами бесчисленных шагов, превративших дерево в подобие старой кожи с морщинами и шрамами. Глубокие царапины от сапог, темные пятна там, где пролитое впитывалось годами, въедалось в структуру, становилось частью истории этого места — в происхождении некоторых из них лучше было не разбираться, но и Эндрю не собирался. Прямо под его ногами, там, куда он только что ступил, белела огромная лисья лапа — свежий рисунок поверх всей этой древности, наглый и чужеродный, точно автограф на средневековой фреске. Новая метка среди старых ран. Воздух ударил в лицо густой, плотный, почти осязаемый — смесь запахов жареного мяса с травами, которые Эндрю не мог опознать, дешевого табака и старого дерева, пропотевшего и прокопченного до состояния янтаря. Пространство гудело — негромко, ровно, как улей, — тихие голоса сливались в общий фон, где нельзя было разобрать слов, только интонации — смех, спор, ленивое перебрасывание фразами, которым не придают значения. Где-то в углу стучали костяшки домино — сухой, четкий звук, падающий в общий гул, как камни в воду. Столы и стулья были удивительно чистыми — отмытыми до матового блеска, без липких пятен и крошек, которые Эндрю ожидал увидеть в подобном месте. На подоконниках теснились горшки с растениями — зеленые, живые, с яркими пятнами цветов, которые совершенно не вязались с общим обликом таверны, но каким-то чудом не выглядели здесь чужими. За баром тоже тянулись полки с какой-то зеленью, и это было так непохоже на то, что Эндрю представлял, думая о слове «таверна», что он задержал дыхание на секунду дольше, чем следовало. Именно тогда из-за двери со стороны кухни выходит Даниэль Уайлдс с кружками в руках. Эндрю застывает. За время проведенное в Тотспеле Эндрю успел убедиться: местные — чужие. Лица, которых он не знал. Только Рене и Жан оказались "приезжими", как и он. Итак, здесь также была Дэн. Эндрю злится на себя, за то что не проверил все открытые заведения раньше и потратил время просто прохлаждаясь, когда мог знать, что кто-то, возможно полезный, находится на другом конце улицы, даже если это не обязательно так. Он мог бы подтвердить или опровергнуть свои теории, но не подумал, что может встретить здесь других знакомых. Эндрю приходит в себя, когда Дэн подходит ближе и за ее спиной образуется Мэтт, все такой же слишком высокий и слишком улыбчивый. — Эй, — говорит Дэн, — Слышали, ты вернулся. Все в порядке? Эндрю чувствует ту же тревогу и смятение, как в первый день — это заставляет его отойти на шаг назад, и потянуться к ножу, но не достать его. По их вечерним разговорам с Рене и стычкам с Жаном, он уже решил, какой концепции придерживаться: он, Жан и Рене перенеслись в Тотспел в ночь перед хеллоуином, но только он помнит реальный мир. Появление новых — старых — людей ведет к новым парадигмам, хотя пока кажется, что они не слишком-то отличаются от жителей отеля и города. Он медленно выдыхает — Дэн никогда не была угрозой. Даже когда она была в ярости, называла психопатом, она лишь сжимала кулаки: слишком дипломатична и слишком лояльна, кроме моментов, когда ей нужно быть свирепым капитаном. Она так же не лезет в драку, несмотря на все физические данные. Мэтт мог быть угрозой, но никогда для Эндрю. — Я в порядке, — ответил Эндрю механически, без подтекста или особого выражения, но в ответ Мэтт фыркнул, переглянувшись с Дэн — будто это была какая-то их личная шутка. — Откуда вы знали, что я вернулся? — О, ну.. — Дэн мнется, как когда пытается оправдать очередной проигрыш Лисов: так же уводит взгляд вправо, прежде чем посмотреть в глаза, предпочитая честность, — Слухи. Люди тут как сороки — всё подмечают, всё тащат сюда. Это не изменилось, знаешь. — Тебя давно не было, мужик. Почти четыре года прошло, каково это — вернуться на волю? Бойд звучит искренне заинтересованным и напоминает Эндрю первые попытки Мэтта подружиться с ним, когда, несмотря на угрожающую ауру, которую Эндрю определенно излучает, Мэтт всё равно пытался различать близнецов и несколько раз приглашал всех на киновечер, даже когда его стабильно игнорировали. Мэтт, в любом случае, перестал пытаться после инцидента в Эдеме. Эндрю неопределенно хмыкает, оглядываясь по сторонам, предпочитая не отвечать на вопрос. Эти двое не знали, что он не "вернулся". Что он вообще не тот, кем они его считали. — Я могу выпить? — Спрашивает он вместо ответа. — Конечно. Сидр? Еще есть вишневый бренди и медовуха. Закусок сегодня не много, но скоро будет свежий хлеб. — Мэтт говорит и проводит Эндрю к месту в углу, от которого виднеется всё небольшое пространство: несколько хаотично расставленных столов, барная стойка — массивная, из темного дерева, с глубокими царапинами и пятнами от бесчисленных напитков, дверь на кухню прямо за ней. Темнота в дальних углах кажется почти осязаемой, а у двери висит выцветшая мишень для дартса. Между бочками с вином и полкой с глиняными кружками узкая деревянная лестница ведет наверх. Ее ступени выглядят уставшими, а перила отполированы временем до теплого блеска. Бренди оказалось на столе быстрее, чем он ожидал. Дэн принесла сырную нарезку на грубой доске, не спрашивая. Вечер тёк странно комфортно. Мэтт и Дэн подходили между дел: — Мистер Филиппс, — Дэн кивнула на седого мужчину, — год назад так напился, что чуть не утонул в фонтане. С тех пор только легкое пиво. — А та дама, — Мэтт понизил голос, — трижды пыталась меня поцеловать. Дэн запретила ей приходить, пока она не научится основам приличия. Она снова пришла, когда вышла замуж. — Мэтт, как и всегда, похож на дружелюбную большую собаку, но он не навязывается, не дёргается от ломки и не смотрит на Эндрю как на дьявола или что-то около того. Они не ждали ответа. Не тыкали в его молчание. Просто... включали в свой мир, будто он всегда там был. Эндрю слушает, откладывая в свой бесполезный мозг куски всей возможной информации. В целом, вечер стал просто комфортным: гул голосов, сливающихся в фоновый шум, кружка в ладонях, конденсат на пальцах. Это было... хорошо. Это было почти не реально. Реальность. Как только Эндрю вспоминает о цели — вечер перестает быть тихим — он не принадлежит этому месту. Всё это было чужим. Ненастоящим. Ему нужно понять, что происходит и выбраться, чтобы продолжить выполнять сделки и существовать рядом с людьми, которым дал обещание, реальными людьми. Он чувствует нарастающую головную боль, его ладони становятся липкими. Он резко встает, монеты из его кармана рассыпались по столу — слишком много или недостаточно, он в любом случае не стал считать. Дэн что-то крикнула вслед, но он уже уходил на улицу, не замечая, как ноготь большого пальца впивается в ладонь. Он знает, что на самом деле они смотрят на него так же, как в этом мире смотрят горожане. Все смотрят на него как на монстра и он не считает их неправыми — жалкий обман с фальшивым отношением — точно не то, что ему нужно. Ему придется обдумать ситуацию тщательнее, но только когда он получит микстуру от боли. Эндрю моргает и время смещается в проулок между домами. Ночной воздух обжигает легкие. В горле стоит ком — не страх, не гнев, а что-то невыразимое. В окне над таверной мелькнуло движение. Но Эндрю поймал не силуэт, а оранжевую точку в темноте, красный отсвет на подоконнике. Здесь всё-таки есть сигареты. Хоть что-то полезное, черт возьми. Этот день становится третьим по счету Эндрю — он продлевает его, заходя в «Лисью нору» следующие несколько вечеров, превращая это в новый ритуал. Сначала это ради сигарет, но его направляют к продавцу в первый же день: немолодой мужчина с дрожащими руками продавал самокрутки без фильтра, с горьким послевкусием, но Эндрю не привередлив. Дым есть дым. В последующие дни он заходит отчасти из-за бренди, а отчасти просто чтобы узнать что-то полезное. Он лелеет в своем сознании эту версию Эндрю — нереальную, — мальчик, которым он и был, но который обзавелся людьми, которые верят, что он никогда не был сумасшедшим. Может быть он не мог иметь настоящую семью ни в одном из миров, но люди принимающие его, люди, которым есть дело. Общность. Он почувствовал жужжание: смесь раздражения, гнева и разочарования — всего того, что преследует его, когда алкоголь, таблетки или выученная апатия не владеют разумом. Он отбросил мысли о принадлежности как ненужные — он знал, что никто не хочет его, он знал, что был никем и ничем, не было смысла становиться ребёнком. На третьей неделе своего проживания в городе Эндрю проснулся с необычной ясностью. Голова не болела. На тумбочке стоял нетронутый флакон с Перволетником — четыре дня без микстуры. Ему стоило бы сообщить об этом Рене, но он оставляет лекарство себе. Просто на всякий случай. Он моргнул и время снова прыгнуло вперед. Он оказался в служебной комнате с Рене вечером этого же дня. Это небольшая, затемненная комната, в которой Рене проводит часть дня, разбирая документы. Узкое окно с легкими светлыми шторами пропускает рассеянный свет, который мягко ложится на старый дубовый пол. В центре — низкий круглый стол с потертой столешницей, заваленный бумагами. На нем аккуратной стопкой сложены письма — одни в конвертах с сургучными печатями, другие — просто листы, исписанные ровным почерком. Его руки автоматически сортировали письма — с печатями в одну стопку, личную корреспонденцию в другую. Он не видел в этом особого смысла, но Рене, похоже, находила удовольствие в их монотонных беседах за этим занятием. Воздух здесь пахнет воском, старыми страницами и едва уловимыми нотками лаванды, а тишину нарушает только редкий стук ветки о стекло. Комната словно замерла в ожидании, но Эндрю всё равно. Среди бумаг его пальцы наткнулись на что-то плотное. Карты. Такие же, как та, что он разорвал в первый день. На карте с цифрой «0» и подписью «БЕЗУМЕЦ» был изображён мальчик: рыжий и голубоглазый, с широкой улыбкой, висящий над пропастью, удерживаемый тонкими белыми ветвями дерева или, может, кустарника, учитывая цветы, растущие сквозь обрамление рисунка. Мальчик держит цветок, увядший, и смотрит через плечо, прямо на Эндрю. Два кролика пересекают картинку, что кажется подходящим. По его спине пробегают мурашки и он переворачивает карту рубашкой вверх, прежде чем сунуть ее в карман. Вторая карта — номер девять, «ОТШЕЛЬНИК». На ней был изображен он сам, смотрящий вдаль, с фонарем в руке, обрамленный цветами перволетника, если он правильно понял. Желудок Эндрю резко сжался, как будто кто-то ударил его под дых. — Что это, Рене? Кто нарисовал меня? — Его голос прозвучал слишком резко в тишине комнаты, где только потрескивали дрова в камине. Рене не вздрогнула. Она взяла карту из его рук и изучала ее дольше, чем следовало бы. Слишком долго для того, чтобы Эндрю мог сохранять спокойствие. — Да, похоже на тебя. Но эти карты нам подарил один гость, годы назад. Тебя тогда здесь не было — просто совпадение. — Ее голос звучал ровно, а взгляд был прямым, как всегда, когда она говорила правду. — Я могу показать тебе его портрет, если хочешь. Она поднялась, не дожидаясь ответа, и направилась в коридор, а оттуда к одной из многих стен с картинами — странная традиция, которая, по словам Рене, была старше даже её матери. Эндрю последовал за ней, не находя в себе сил для борьбы. Портрет отличался от других. На нем был нарисован мужчина в плаще, скрывающем большую часть лица. Видна только линия челюсти и бледная шея. — Я видела его мельком, но он всегда носил плащ, — сказала Рене прежде, чем Эндрю успел спросить. — Художник не стал настаивать, чтобы он снял его. По его просьбе мы не указывали имени. Странный тип, но платил хорошо и оставил эти карты в подарок. Эндрю вглядывается в портрет, будто тот может ожить и ответить на всё, что он хочет знать, но вместо этого в сознании вспыхивает воспоминание: он в шатре на ярмарке, напротив — мужчина в плаще, раскладывающий карты. Шум праздника за стенками шатра. Хеллоуин. Но он не был на ярмарке в прошлом году — эта ярмарка прошла в этом году, тридцать первого октября. Он заснул тридцатого, но проснулся не в Тотспеле, как думал, а в своей кровати в общежитии. Он ходил на ярмарку. Встретил таролога. И полностью забыл об этом. Эндрю моргнул, и сознание оборвалось, как перерезанная нить. Пол ушел из-под ног, и он рухнул в темноту.