Арканум

Болезни отчаянные излечивают и средства только отчаянные.

***

Вечер в таверне выдался шумным даже по местным меркам. Город скорбел — точнее, притворялся, что скорбит, между очередными кружками эля. Кто-то разбил тарелку об пол, кто-то плакал в углу, но большинство просто напивалось, пока память не становилась милосерднее. Стакан в руках Эндрю уже давно остыл, но пальцы всё равно сжимали его с такой силой, что суставы побелели. Он сидел в своем привычном углу, спиной к стене, и методично постукивал указательным пальцем по грубому дереву стола — раз-два-три, пауза, снова раз-два-три. Ритм совпадал с тиканьем старых часов над камином, будто он неосознанно синхронизировался с этим проклятым местом. Несколько дней назад, когда он спросил Мэтта, правда ли они сдают комнаты — и правда ли художник ютится там, как чердачная мышь — тот лишь пожал плечами: — Парню некуда было идти. — Вот и весь ответ. Эндрю хотел расспросить подробнее, но Мэтт, неожиданно замкнувшись, отказался говорить за другого. Странная лояльность, проявленная к Абраму, вызвала у Эндрю что-то между уважением и раздражением. Он мысленно перебирал варианты, пока его взгляд скользил по стенам с трещинами, похожими на карту неизвестных земель. Он заметил, как его правая нога начала непроизвольно покачиваться — нервный тик, оставшийся с тех времен, когда умение часами сидеть на одном месте было его единственным преимуществом. Когда часы пробили одиннадцать, Эндрю резко встал, отчего табурет скрипнул по полу. Его ладони были влажными — он вытер их о брюки, ощущая, как грубая ткань оставляет легкое жжение на коже. — Он никогда не возвращается в одно и то же время, — Мэтт бросил через стойку, протирая бокал. — Он как бродячая кошка — приходит и уходит, когда хочет. Эндрю лишь стиснул зубы, ощущая, как напряглись мышцы челюсти. Возможно, его любопытство спугнуло художника. Возможно, тот сейчас прячется где-то в городе, как перепуганный зверек — это не так уж и важно. Он все равно найдёт его. По возвращении в отеле странно пусто: Рене и Жан снова отсутствуют, а Кевин, кажется, все ещё мучает горожан. Эндрю уже почти ощущал на языке горьковатый привкус табака — он собирался выкурить сигарету, сидя на подоконнике, но замер на пороге своей комнаты, так и не достав пачку. Что-то не так. Он еще не понял точно, но он видит это. Его вещи на своих местах, для обычного человека не было бы разницы, но Эндрю знает, как именно все должно быть. Подушка сдвинута на три пальца ближе к стене. Одеяло загнуто под другим углом. Дверца шкафа приоткрыта ровно настолько, чтобы выдать чужое вмешательство. Его книги лежали в иной последовательности. Кто-то рылся в его комнате. И если бы Эндрю был азартным человеком, он поставил бы все деньги на Кевина. Ну, что ж. Комната Кевина дальше по коридору — она больше чем у Эндрю, но замок такой же простой как и каждый замок в доме, взлом не занимает больше двух минут, даже с тем жалким набором садовых инструментов вместо реальных отмычек. В комнате видимый порядок, но вот кабинет выглядит так, будто по нему прошла буря. Бумаги веером разбросаны по столу, некоторые приколоты к стенам. Письма. Портреты. Истории. И досье. Это три папки, выделяющиеся среди хаоса: досье на Рене Уокер, досье на Жана Моро и... досье на Эндрю Доу. Кевин расследует не просто историю Тотспела, он роется в жизнях обитателей отеля, он исследует что-то за гранью простой картографии или истории. Эндрю сует папку со своим именем подмышку, когда слышит шум приближающихся шагов. Кевин входит в комнату немного шатко, не ожидая, что дверь не заперта. Он вскидывает голову как пёс, услышавший свисток, и его взгляд натыкается на Эндрю, стоявшего в проёме кабинета. Когда он осознает присутствие Эндрю — его лицо меняется от непонимания до негодования и до ярости: — Какого чёрта?! — по крайней мере, истерики Кевина Дэя — это честные реакции. С этим Эндрю может работать. — Тот же вопрос. Ты рылся в моей комнате. — Кевин открывает рот, но Эндрю не дает ему шанса оправдаться или солгать. — Ты что-то ищешь в Тотспеле и считаешь, что отель причастен к пропаже этого. Эндрю делает предположение немного поспешно, пальцем в небо, но Кевин чертовски очевиден: он опрашивает горожан; он избегает Рене и Жана как огня; он буквально собирает досье на них; он изучает город вдоль и поперек, что совсем не похоже на ту чушь, которую Кевин назвал причиной. Челюсть Кевина движется влево-вправо, Эндрю почти уверен, что его зубы скрипят друг об друга. Он идет в кабинет, проталкиваясь мимо Эндрю и смотрит на свой стол. Замечена пропажа досье на Эндрю Доу или нет — он ничего не говорит. Эндрю оставил ему выбор — рассказать правду или уйти. Кевин не был в смертельной опасности здесь. Запрещать покидать город бессмысленно — если он сможет уйти, пусть уходит. Лучше чем застрять, в любом случае. — Ладно. Хорошо. Я ищу не что-то, я ищу кого-то. — Кевин упирается ладонями в стол, склонив голову так, что прядь волос упала на лоб. Эндрю медленно обошел стол, чтобы видеть его глаза, когда Кевин назовет имя. — Дэвид Ваймак. Пальцы Эндрю непроизвольно сжали папку сильнее. — Я.. Он мог помочь мне, но пропал. Здесь была его последняя остановка. — Кевин потёр левую руку в перчатке — привычный жест. — Я должен выяснить, что случилось. Хм. Это имело смысл — Кевин, вероятно, мог искать помощи у Ваймака, так же как и в реальности, но наткнулся на свободный конец и, будучи упрямцем, каким он и был, решил найти самого Дэвида, вместо того чтобы искать помощь у кого-то ещё. Эндрю обдумывал, наблюдая, как Дэй перебирает бумаги. — Почему отель? — Уточняет он. — Мы переписывались. — Тихо отвечает Кевин, — В последих письмах он говорил, что здесь что-то неладно. Что собирался помочь жителям разобраться с болезнью. Ах да, знаменитый Ваймак, небезразличный к чужим несчастьям мужчина. Эндрю усмехнулся: — Итак, ты, как благородный человек, решил продолжить дело? Найти правду и помочь? — Кевин не лгал, конечно, это было видно, но он недоговаривал, а это, в свою очередь, заставляло Эндрю задавать вопросы. Кевин сам в этом виноват. — Нет. — Кевин посмотрел прямо на него. — Мне нужен только он. Не город. Не жители. Не ты. Кевин молчит некоторое время, сверлит глазами бумаги на столе, нервно перебирает их пальцами правой руки, но, в конце концов, смотрит на Эндрю. — Я не наврежу никому, я просто хочу докопаться до истины. Пожалуйста, не... По спине Эндрю непроизвольно бегут мурашки, холод добирается до костей, но он успевает отогнать его вовремя. Удивительно, но в Тотспеле это первый раз, когда он слышит слово. Он перебивает Кевина, прежде чем тот закончит: — Я ненавижу это слово — «пожалуйста». Не произноси его. — Эндрю дожидается кивка, прежде чем продолжить, — Что я получу за молчание? Мне нет выгоды лгать Рене, когда я могу просто вышвырнуть тебя из отеля и избавить себя от лишних проблем. — Я могу предложить тебе только свои знания.. — Кевин стучит пальцем по папкам с досье Рене и Жана, указывая, что пропажа третьего досье обнаружена, после чего возвращает своё внимание к Эндрю, — ..о том, кто ты. Никто из жителей не говорит, как ты появился в городе, ты знал? Никто не говорит, почему тебя определили в местную резиденцию, хотя ты рожден при столичной церкви. Никто не говорит, почему тебя отправили в Истхейвен. Но я все равно смогу докопаться. Эндрю стиснул зубы. Он знал об этом, конечно знал. Он сам задавал эти же вопросы немногим жителям, которые говорили с ним, он сам перелистывал свои документы снова и снова, пытаясь найти ответы в скупых строчках собственной биографии. Кевин говорил о том, что доберется до правды, так же уверенно, как говорил о том, что даст Эндрю смысл после университета. Он снова не верил ему, не мог поверить, но Кевин был первым, кто предложил. Первым, кто поверил, что у Эндрю есть шанс. Эндрю позволил ему год назад. Эндрю позволит ему сейчас. — Хорошо. — Решает Эндрю, — Это сделка. Я помогаю тебе, даю защиту от жителей, а ты не лжёшь мне, Кевин. — Он вспомнил майский инцидент, когда Кевин решил промолчать о переходе воронов в их округ, — И ты не недоговариваешь. Я выполняю свою часть сделки, только если ты выполняешь свою. Кевин кивнул, немного рассеянно, прежде чем посмотреть на Эндрю и кивнуть снова — осознанно. Хорошо. Это было чем-то, что могло бы сдвинуть дело с мёртвой точки. В следующие несколько дней всё вернулось к тому, с чем Эндрю привык иметь дело — он таскался за Кевином, немного раздражая его, немного отпугивая тех, кто подходил слишком близко. Не то чтобы они узнали что-то новое: люди отмалчивались, а книги не были полезными. Абрам с удивительной точностью избегал и Эндрю, и Кевина, будто знал, где и когда они будут, а Рене, занятая подготовкой к похоронам или служениям, не давала указаний посетить мастерскую. Эндрю возвращался из таверны поздно, снова не уловив мальчишку. В отеле уже было темно — все либо прятались по комнатам, либо спали. Широкая закругленная лестница медленно поднимается вверх, ее покатые ступени, отполированные тысячами шагов, мягко отражают лунный свет. По стенам, в строгом порядке, развешаны портреты прошлых гостей — их лица, написанные маслом, кажутся живыми в полумраке. Одни смотрят с достоинством, другие — с лёгкой улыбкой, будто знают что-то, чего никогда не скажут. На пролёте лестницы — большое арочное окно в свинцовых переплетах. Его стекла, чуть неровные, преломляют свет, заливая холл серебряными бликами. Из-за бликов он не сразу видит её. Девочка была маленькой, двенадцать, может, четырнадцать лет. Худая и низкая, с телосложением хронически недоедающего ребёнка — таких Эндрю видел множество, он и сам был таким когда-то. Её тёмные волосы падали длинными прядями, некоторые из них словно парили в воздухе вокруг её головы. Кожа полупрозрачная, глаза пустые, но Эндрю чувствовал взгляд. Это была девочка — призрак девочки — и Эндрю не знал, что ему с этим делать. Он окаменел на середине лестницы, смотря на неё, не зная, может ли она навредить. Он был уверен, что побег ему не поможет, он был так же уверен, что нож будет бесполезен. Он стоял минуту, десять, а может и всю ночь, когда девочка двинулась. Это не были шаги — никакого звука, никакого видимого движения. Она просто плыла вниз по лестнице прямо к нему. Грудь сжалась, сердце забилось в бешеном ритме, синхронно с пульсацией крови в висках. Он мог только прижаться к стене так сильно, будто вышло бы пройти сквозь и затаил дыхание, когда девочка выровнялась с ним. От нее веяло холодом, могильным холодом, что имело смысл. Она смотрела на него так близко, что он мог различить шрамы на лице — маленькие и тонкие, мог увидеть когда-то разбитую губу. Сквозь ее полупрозрачное тело просвечивали ступени — это зрелище было хуже, чем стоять на краю крыши. Он сходил с ума, он должен был упасть прямо здесь, стать таким же прозрачным, мёртвым, но она двинулась дальше. Проплыла лестницу. Двинулась в конец коридора. Обернулась. Это было приглашение. Не угроза и не требование, не крик и не попытка напугать — призрак, вовсе не угрожающая тень, пытался звать его за собой. Эндрю был безумцем. Эндрю был идиотом. Эндрю двинулся к ней на нетвердых ногах, как только его лёгкие едва восстановили дыхание, а сердце перестало вырываться из-под рёбер. Их путь был стремительным: коридор, правый поворот, дверь, гостиная, левый поворот, ещё дверь. Читальный уголок, тесная комната, позолоченные корешки поблескивают в мерцающем свете свечей, расставленных на полках, подоконнике и даже на полу. Их пламя отражается в потемневших витражных стёклах большого окна под самым потолком — цветные блики скользят по стенам, как живые пятна. В центре — пустой аналой с откинутой деревянной столешницей. Когда девочка прошла сквозь пламя свечей, оно заколебалось — всё это время, это был не ветер, подумал Эндрю. Она направилась к низкому книжному шкафу с резными дверцами и, когда Эндрю уже решил, что должен что-то найти, что-то увидеть — девочка исчезла, растворившись в дереве. С верхней полки с глухим стуком упала книга, привлекая к себе внимание. Книга была небольшой и слегка потрёпанной, с аккуратным рукодельным переплётом. Он не видел её раньше — он был уверен, что её здесь не было. На обложке широким закругленным почерком была написана одна строка: «Дневник Элоди Моро». Похоже, некая родственница Жана хотела дать Эндрю подсказку. А может он пал случайной жертвой приступа безумия, может это были его галлюцинации, может ему всё же нужно было остаться в Истхейвене. Пальцы Эндрю дёрнулись от желания схватить сигарету, но вместо этого он схватил предложенную книгу. Положил на аналой. Открыл. Почерк был ясным, хотя излишне крупным. Это был дневник девушки, не законченный ни на чём конкретном, просто оставшийся без записей в последний раз. Исписанные страницы заполняли две трети и слова, написанные там, имели смысл только частично. «Безумие рода Моро передается только по мужской линии», — писала Элоди, — «Он одержим идеей заклятия», «Я вынуждена уйти, но это окончательно разрушит его рассудок». Последняя страница была угрожающей, последняя страница содержала лишь одно предложение, три слова: «Он всегда знает». Эндрю был готов уйти в комнату вместе с дневником, когда почувствовал холод снова — призрак, как ему показалось. Он обернулся, только чтобы увидеть тень. У тени были серые глаза. Сердце сжалось как в тисках. Ноги подкосились, и Эндрю рухнул на пол. Лихорадка — дерьмовая вещь. У Эндрю не было подобного с раннего детства, с тех пор как он понял, что болезнь означает слабость, которой он не мог себе позволить. Он научился терпеть, не подавать виду. Он был немногословен и пассивен и в хорошие дни — его большая замкнутость не беспокоила ни одного из приёмных родителей в лучшем случае. В худшем случае — болезнь делала его еще более уязвимым для приемных братьев или отцов. Только Кэсс смогла распознать жар, однажды, когда он скрывался третий день подряд. Она приложила прохладную ладонь к его лбу, дала травяной чай, избавила его от упреков. — Скажешь мне в следующий раз, — говорила она. «Следующий раз» не мог случиться, утром Эндрю все равно вернулся в школу, потому что оставаться дома с Дрейком было хуже, чем что угодно еще. Уязвимость для приемных братьев и всё в таком духе. К тому же, Кэсс всегда гордилась тем, как хорошо он справлялся с учебой. Сейчас же, Эндрю был уверен, что такой лихорадки у него не было никогда. Его сердце глухо и неровно билось, пытаясь вырваться из грудной клетки. Ему было жарко, ему было холодно. Звуки вокруг доносились сквозь ватную пелену, зрение туманилось и темнело по краям. Он приходил в сознание рывками, но с каждым разом проваливался глубже. Топот ног. Голос Рене. Кевин. Руки под коленями, руки под спиной, касания, касания, касания. Незнакомая спальня, холод и серые, серые глаза. Кевин ушел, а Жан и Рене кричали друг на друга — Ты должен, Жан! — голос Рене прорывался истеричными нотами, совершенно непривычными для её обычной сдержанности. Где твоё терпение, христианка? Сознание ускользало, как вода сквозь пальцы. Тьма накрывала его, затягивая в лабиринт, где в углах замерли тысячи невстреченных глаз. Эндрю не ждал спасения. Сердце стучало всё тише и тише, будто кто-то заворачивал его в вату слой за слоем. Он не открывал глаз, но видел. Тени. Они ползли по стенам, сочились из трещин в потолке, чёрные, как старая запёкшаяся кровь. Руки — десятки рук — хватали его за одежду, за кожу, шептали что-то липкое и чуждое. Тащили, тащили, тащили. Но не было страха, не было вообще ничего, кроме усталости. Он был готов, и всё, о чем он думал, — как давно он был к этому готов? Было это до или после того, как он вывернул руль в дерьмовом авто? До или после того, как в очередной раз провёл лезвием по коже, глубже обычного, и наблюдал, как долго кровь будет заполнять ванну? До или после того, как он был ребёнком — сломанным, напуганным и испорченным чужими руками, и один? Он думал о том, что был гораздо дольше готов упасть в объятия призраков, гораздо дольше, чем был готов жить. Внезапная острая боль — будто осколок стекла вонзился в грудь. Эндрю вздрогнул, глаза распахнулись. Кто-то кричал — голос странно напоминал его собственный, хотя это не могло быть правдой, Эндрю уже давно не умел кричать. Над ним склонился Жан. И снова — провал. Он проснулся с рассветом. Живой. Пропущенный через мясорубку, еле открыв глаза, первое, что он увидел — снова Жан. Эндрю хотел сказать, что ему не нравится видеть французского ублюдка так часто, но его горло было забито песком и он закашлял прежде чем смог что-либо произнести. — Ты спасён, потому что есть люди, которые верят, что тебя можно спасти. — Раздался голос Моро, — В следующий раз не рассчитывай на удачу. Держись подальше от того, что тебя не касается. Жан говорил холодно, так, как Эндрю еще не слышал. Жан угрожал впервые и Эндрю не думал, что переживёт ещё один такой перформанс. Наблюдая, как Моро уходит, Эндрю собирал по осколкам все, что знал. Призрак привел его к дневнику. Жан узнал — и это его разозлило. Жан послал тень (или сам был тенью?). Эндрю пережил лихорадку. Ему нужно было найти Кевина, выяснить детали... Но тело покрывала липкая испарина, кожа горела, поэтому он собрал себя по кускам и побрел по коридору. Горячая вода уже набрана. Эндрю захлопнул дверь — плевать, предназначалась ли ванная ему. Он упал на дно медной ванны с изогнутыми ножками, расплёскивая воду вокруг. Эндрю выправляет ноги и руки, заставив себя расслабить каждую мышцу. Он выжил. Пусть каждое движение отзывалось болью — он был в порядке сейчас и мог надрать французскую задницу позже. Вода остыла. Эндрю смыл остатки украденного мыла, выбрался из ванны. Черно-белый кафель, от которого у него закружилась голова. Он схватил полотенце из шкафа, потертое по краям от частого использования, и грубо прошелся по горячей коже. Сухожилия его рук кажутся сжатыми, пальцы больше мешают, чем нет, свободная одежда натирает воспаленные участки. Тело больше не слушалось. Кожа будто сжалась на два размера, обтягивая кости слишком плотно. Горло горело огненными полосами. Мышцы напрягались и дергались против воли. Дрожащее онемение сменилось внезапной волной страха — слепого, животного, поднимающегося от копчика к затылку. Он рухнул на колени. Пальцы впились в собственную грудь, ища точку опоры в этом качающемся мире, но нашли только бешеный стук сердца и шум в ушах. В замкнутом пространстве ванной, где холод кафельных стен сочился в поры, он позволяет смеху выплеснуться из его желудка, хотя он не может найти здесь ничего смешного. Не смех даже. Что-то рваное, хриплое, больше похожее на приступ кашля. Рубашка снова липнет к спине, а сквозняк из-под двери обжигает разгоряченную кожу. Эндрю склонился ниже, лбом к холодному полу, пытаясь подавить вырывающийся из горла кашляющий смех. Он склонился ниже и ниже и бесцветные, водянистые глаза смотрели прямо на него из-под дверной щели. Снова. Опять, чёрт возьми. Адреналин ударил в виски. Он не собирался падать теперь и отказывался переживать ещё один предсмертный опыт меньше чем за двадцать четыре часа. Эндрю вскочил, каждый шаг отдавался болью в перегретых суставах. Он распахнул дверь одним резким движением — пустой коридор встретил его молчанием. Глубокий вдох. Ещё один. Воздух обжег лёгкие. Он не останется здесь. Не после вчерашнего. Не после этих проклятых призраков. Не после хождения по лезвию между жизнью и смертью. Вопросы роем кружили в голове. Незавершённые дела. Обещания. Сделки. Эндрю хлопнул дверью так, что дрогнули стены, и направился к комнате Кевина.