Арканум

О лживый мир! 

Полезная наука.

Опасно людям правду говорить.

***

Болезнь, горящая в Тотспеле, — не новость. О ней было известно почти сразу после прибытия, когда Рене рассказывала о последних новостях в городе, о «Точке невозврата», к которой невозможно подготовиться. Нет никаких предпосылок — лихорадка приходит и уносит жизнь за пару мгновений. Те немногие, кто переживал первые часы, мучились днями, и никто не мог сказать, была ли это победа или продленная пытка. Болезнь — не новость, но Эндрю первый раз видит ее так четко. Кроме того, Эндрю уверен, что именно он один видел тень. Это заставляет его нервничать и ускорять шаг в пути до отеля, это заставляет его закрыться одеялом с головой и прижаться спиной к стене так сильно, как только может. Тени, блики и колыхания — он уже видел все это, но никогда так явно. Впервые это выглядит не как галлюцинация, впервые тень обрела такую четкую форму. Утро наступает быстрее, чем Эндрю может его осознать, и приносит с собой раздраженного Жана и его французскую брань за дверью. Эндрю уже готовился продемонстрировать искусство метания ножей, когда сквозь поток ругательств прорвалось, искаженное акцентом: — Библиотека! Ну что ж. Француз мог пожить еще немного. Шкаф предлагал все тот же выбор — странный стиль одежды XVIII века, с обилием шнуровки, кожи и ремней. Достаточно готично и мрачно, подходит для него, но он все еще тоскует по джинсам и хлопковым боксерам. Смирившись с разочарованием и отсутствием приличного нижнего белья, Эндрю надевает черную рубашку со свободным рукавом, пропуская жилет — солнце сегодня палило не по-местному ярко. Первый раз за все время в Тотспеле. Библиотека довольно близко к отелю — тоже на Северной улице. Высокие дубовые шкафы, почти доходящие до потолка, завалены книгами, но Жан выглядит уверенно, двигаясь между ними. Чарли, библиотекарь-мудак, не сводил с них глаз все время визита, будто ожидая, что Эндрю вот-вот что-нибудь сожжет. Жан, что удивительно, оказался полезен: Эндрю описывает, что ему нужно, а Моро быстро ориентируется в отделах, подбирая книги по истории и картографии. Эндрю может оценить то, что Моро, кажется, ответственно подходит к сделке. Француз ему все еще не нравится. Жан с излишним энтузиазмом сгружает стопки книг Эндрю в руки, сообщая библиотекарю, что Доу тут в качестве рабочей силы. Эндрю даже не может пнуть его — руки действительно полностью заняты книгами. Они продвигаются к отелю под ярким солнцем и приятным ветром, когда видят Кевина — таким же твердолобым, каким его знает Эндрю. Кевин разговаривает с горожанкой, записывая что-то в блокнот и преграждая дорогу. Женщина выглядит так, будто хочет уйти, но Эндрю знал, что рядом с Кевином так выглядят все. Эндрю сжал книги крепче. Сегодня он уже пережил библиотеку. Лимит терпения закончен — Кевину ничего не осталось. Он толкнул Жана плечом, и тот, вздохнув, перехватил разговор: — Доброе утро, мистер Дэй. Горожанка благодарно кивнула и тут же скрылась, будто ей подарили шанс на побег. Жан проводил ее взглядом, затем вернулся к Кевину: — Полагаю, вы осваиваетесь в городе? Кевин ответил с привычной надменностью, но в его глазах мелькнуло что-то — раздражение? Интерес? — что заставило его выдохнуть и сосредоточиться на Жане, полностью игнорируя Эндрю: — Конечно. Я собираю материал для новой книги. Описываю жизнь западного побережья, и Тотспел с его историей — одна из целей. Его взгляд скользнул к книгам в руках Эндрю — и, черт возьми, стал таким же одержимым, как при разговорах об экси. — О! Я спрашивал эти книги у библиотекаря, но он отказал мне... Голос Дэя звучал почти растерянно, и Эндрю мысленно порадовался, что Чарли просто ненавидит всех подряд, а не только его. Когда Кевин протянул руку (слишком длинную), Эндрю отступил на шаг: — Нет, мистер Дэй. Это мои книги. И я не делюсь. — Но моя работа требует.. — Повезет в другой раз. Эндрю не стал салютовать, но разворот спиной говорил сам за себя. Отказывать Кевину — третье его любимое развлечение. Жан за его спиной извиняется и обещает передать мистеру Дэю всю доступную литературу из личной библиотеки. Эндрю фыркнул — заискивать перед Кевином было бессмысленно. К тому же он уверен, что Кевин уже знает о том, что личная библиотека отеля крайне бесполезна в любых исследованиях. Он сгружает книги в своей комнате, намереваясь потратить время на изучение, но Рене входит к нему еще до второй страницы: — Эндрю, боюсь, тебе нужно заняться гостем. Мы с Жаном уезжаем к вдове Уильямс — ее муж погиб вчера. Надо помочь с поминками. Она делает паузу, проверяя, есть ли Эндрю что сказать, но он не собирается болтать о том, что видел вчера, даже если это Рене. Почему-то Эндрю думает, что Рене в курсе того, что именно он видел. — В любом случае, гостя нужно проводить к художнику. И чем раньше — тем лучше. Эндрю отвлекается на то, что кажется безопасным: — Художник? — Да. Мистер Абрам, если не ошибаюсь. Новый портретист для отеля. Его мастерская на Восточной улице, там, где раньше была мастерская Берта. Эндрю предполагает, что Берт — предыдущий художник, но на самом деле его это не интересует. Вместо этого в его мыслях появляется смутное подозрение о том, что новый портретист «Абрам» — это некий странный голубоглазый мальчишка с огромной сумкой. Он внутренне вздохнул, прежде чем спросить: — Я не помню никакого Абрама. — Верно. Ты его не знаешь. Он здесь недавно, около месяца... — Рене задумалась, подсчитывая. — Видела его работы, но не общалась. Ты пойдешь? Эндрю кивает, и Рене хватает этого ответа. Это любопытно — если Эндрю прав, а он прав, то Абрам — первый приезжий человек в Тотспеле, которого он не знал в реальной жизни. Эндрю бы не забыл такое лицо. И что еще интереснее — художник появился здесь примерно тогда же, когда и он. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая дома в мягкий золотистый свет, когда они добрались до мастерской. Эндрю постучал дважды — чистая формальность. Ждать ответа он не собирался и толкнул дверь, краем глаза отмечая, как Кевин скривился в раздражении. Отлично, двух зайцев одним выстрелом. Мальчишка — парень — вытирает руки от краски и поспешно закрывает картину перед собой тканью. Он выглядит хмурым, но не раздраженным вторжением, на самом деле больше оборонительный, чем сердитый. Кевин, включив свое фирменное обаяние, которое работало на всех, кроме тех, кто знал его достаточно близко, протянул руку в перчатке: — Добрый день, Абрам? Рене направила меня к вам для портрета. Это местная традиция? Эндрю мысленно поставил Абраму плюс, когда тот, совершенно невежливо, осмотрел перчатку Кевина, затем его лицо, после чего молча развернулся и ушёл вглубь мастерской. Вена на шее Дэя вздулась. Ещё один плюс. Эндрю уже подумывал заглянуть под ткань, но Абрам вернулся раньше, чем он успел сделать шаг: — Я прошу не трогать мои вещи. Его голос тихий и шершавый от долгого неиспользования; Эндрю на мгновение задумывается, сказал ли он хоть слово до их прибытия. Эндрю кивает ему, но не дает обещаний. Прищуренный взгляд мужчины явно говорит о том, что уловка прозрачна. Абрам не спешит и не произносит слов больше. Палитра с хаотичным смешением цветов брошена рядом на табурет, кисти воткнуты в жестяную банку, их щетина застыла в разных направлениях. Он откидывает прозрачные балдахины из тонкой ткани, подвешенные к потолку, колышущиеся от сквозняка — они рассеивают солнечные лучи, создавая мягкое, равномерное освещение. Он собирает один холст и ставит другой, чистый. Он готовит кисти и несколько тряпок, он переносит стул под лучи солнца. Это настолько методично, что попросту завораживает, и Эндрю позволяет себе рассмотреть подробнее. Теперь, при ярком свете, Эндрю разглядел его лучше. На площади тот прятался под мешковатой рубашкой и казался моложе. Здесь же черты его лица были резкими — скулы, о которые, казалось, можно порезаться, острый подбородок, прямые, тёмные брови. Через его левую щёку проходит несколько длинных, глубоких, но заживших, шрамов, явно нанесённых с намерением, один из которых пересекает его губы, образуя небольшую вмятину. Слабый след странного по форме, округлого, шрама на правом виске скрыт прядью, специально или нет. Глаза — те же пронзительно-голубые. Рубашка, перехваченная поясом с кистями, подчёркивает узкую талию, рукава слишком длинные и закрывают костяшки рук. Волосы, казавшиеся просто тёмными в пасмурном свете, теперь отливали грязно-коричневым. Эндрю соврал бы, если бы назвал Абрама непривлекательным, слишком интересным для своей же безопасности. Но, на самом деле, ничего необычного — Эндрю, всё-таки, чертовски гей. — Я вижу, у вас есть привычка пялиться на людей. — Голос Абрама звучит громко в тишине комнаты, и Эндрю не сразу понимает, что слова направлены на него. Абрам выглядит насмешливым, но не улыбается. Эндрю ничего не отвечает, потому что не было вопроса, и Абрам, в конце концов, отворачивается. — Ладно. Сегодня дальше наброска не пойдём, — продолжил художник, обращаясь уже к Кевину, который встряхивается, понимая, что слова направлены на него. — Чем спокойнее будете сидеть — тем лучше. — Мне что-то нужно делать? — Сидеть. Молчать. Кевин возмущается с сердитым французским бормотанием, но не позволяет злости захватить себя — Эндрю уже видел эти впечатляющие навыки контроля при посторонних. Когда Дэй усаживается, Абрам огибает мольберт и подходит ближе, — слишком близко на вкус Эндрю, — он смотрит на Кевина от глаз до шеи, он смотрит на его манжеты и перчатки, предлагая их снять. Он протягивает руку к лицу Кевина: — Могу я? Получив в ответ кивок, он поправляет воротник Кевина, расстёгивает самую верхнюю пуговицу, поправляет загиб. Он касается волос — больше клинически, чем как-то еще, но Эндрю следит за касаниями как ястреб. Даже если Кевин не помнит о сделке — Эндрю помнит, и художник вызывает всё больше подозрений. Абрам заправляет пару прядей и касается скулы Кевина — прямо под глазом — прямо там, где была татуировка. Он постукивает пальцем пару раз и вглядывается в кожу, будто чернила выплывут из-под неё. Кевин не выдерживает, когда контакт длится дольше пяти секунд, потому что у Кевина терпение щенка. Он спрашивает в чём дело, и Абрам отходит, снова намеренно не отвечая. Кевин оставляет перчатки на себе, а Абрам больше не спрашивает, тихо принимая отказ. Он рисует молча и так же неторопливо — Эндрю позволяет себе расслабить плечи и прислониться к стене. Он оглядывается снова, подмечая детали: деревянный пол испещрен пятнами — малиновые кляксы, синие разводы, желтые брызги — каждая отметина рассказывает историю прошлых работ. Вдоль стен прислонены десятки холстов — готовые работы, покрытые слоем пыли, и чистые подрамники, ожидающие своего часа. Запах скипидара, льняного масла и пигментов висит в воздухе, смешиваясь с пыльцой, проникающей через открытую форточку. Рядом с Эндрю на полу стоит маленький холст с изображением тяжёлого тёмного неба. В углу есть подпись, и Эндрю приглядывается: «А. Хэтфорд» написано размашистым почерком. Хм. Лучи преломляются, волосы Абрама подсвечиваются ореолом из рыжевато-розового цвета, а его глаза не отрываются от мольберта. Эндрю ничего не выиграет, если будет просто молчать, верно? — Рене сказала, ты здесь недавно, — начал Эндрю. — зачем переезжать в такую глушь? — Не люблю быть на виду. Тотспел достаточно скрыт. Абрам отвечает на вопрос быстро, не задумываясь, что выдает в ответе ложь, гладкую, почти отрепетированную, и Эндрю не верит ему ни на секунду. — А ты? — Абрам не отрывается от работы, спрашивает аккуратно, но Эндрю чувствовал его внимание почти физически. — Говорят, у тебя сложная история; есть ли смысл возвращаться туда, где все знают твоё прошлое, а не тебя? — Это два вопроса. — Ответь на первый. — Я не могу уйти. — Честно отвечает Эндрю. И, о, разве это не интересно? Абрам отрывает взгляд от холста всего на секунду, отводит почти сразу, но он смотрит прямо на Эндрю, впервые за день, на самом деле. Этот мальчик определенно, определенно, знает больше, чем говорит. Абрам резко встает, вытирая руки. Он перекладывает краски и меняет воду, но его напряжение почти ощутимо, хотя это не кажется непривычным для такого человека, как он. — Я не видел тебя в городе, ты живёшь прямо здесь? — нарушил тишину Кевин. — Нет, я не живу в студии, — отвечает Абрам, приподнимая бровь, — тут чертовски холодно по ночам. Я снял комнату в «Лисьей норе». Эндрю мысленно встряхивает картотеку воспоминаний: свежая краска на вывеске таверны, лестница наверх, силуэт с сигаретой в окне. Абрам был там всё это время — слишком яркий, чтобы быть совсем незаметным, но достаточно скрытный, чтобы не попадаться так долго. Эндрю вынужден пересмотреть собственный вывод о переполненной комнате. Он открывает рот, чтобы задать еще один вопрос, но Абрам опережает его: — На сегодня всё. — оборвал художник. — Рене обещала предоплату. Эндрю протянул деньги. Их пальцы не соприкоснулись — Абрам отдернул руку слишком быстро. Эндрю снова чувствует жужжание под кожей от необходимости знать больше. Абрам Хэтфорд не первый человек, вызывающий подобный зуд, но сейчас совершенно другие обстоятельства. Мальчишка явно не обычный горожанин, но такой ли он кролик, каким кажется? Эндрю смотрит прямо в его глаза, когда отдает деньги, и произносит тихо, только для его ушей: — Тяжело, когда нет возможности уйти, не так ли? Абрам сверкнул глазами — внезапно уже не кролик, а скорее загнанный зверь: — Не лезь не в своё дело, Доу. Эндрю усмехнулся, отступая к выходу: — Я всё равно получу ответы, Хэтфорд. Он машет двумя пальцами в издевательском жесте и выходит наружу. Когда они с Кевином возвращаются в отель, Эндрю переваривает все слова, которые смог получить, и не верит ни в одно из них.