Арканум

Кто носит львиную гриву и лисий хвост,

Кто львом глядит и зайцем убегает, —

Тот не чудовище ли?

***

Эндрю привык держать всё под контролем. В его мире люди были предсказуемы — наблюдай достаточно долго, и их поступки станут очевидны. Обычно он так и делал, пусть это выглядело как безделье — он наблюдал, собирал знания и запоминал детали, пока не мог предсказать каждое действие каждого человека. Эндрю не умеет предсказывать призраков. По всем законам логики он должен идти от них, должен бежать и не оглядываться, но дело в том, что бег, на самом деле, никогда ему не помогал. И, ко всему прочему, живые люди для Эндрю всегда были намного опаснее любого привидения или монстра — он научился этому в раннем детстве, и не было смысла начинать бояться сейчас. Итак, Эндрю поднимает карту, пытаясь разглядеть рисунок: цифра «XII» сверху и название «ПОВЕШЕННЫЙ» хорошо различимы, но сам рисунок недостаточно чёткий. Там подвешенный за ногу человек, мужчина, очевидно. Его лицо кажется неразличимым, но когда Эндрю подносит карту под луч лунного света, на него смотрят голубые глаза. Ветви, белые и причудливо сплетенные, выходящие цветами за края картины тоже кажутся ему знакомыми и Эндрю способен связать части головоломки воедино. Он оглядывается вокруг в поисках другой подсказки и замечает отсвет чего-то на дороге за воротами. Когда Эндрю подходит ближе — это пачка сигарет, почти пустая, но более чем знакомая. Не та марка, которую он предпочитает, и всё же это вполне реальные сигареты. Эндрю движется дальше. За воротами у указателя ничего не изменилось, кроме того, что сейчас, из-за темноты, не разобрать надписи, но Эндрю знает дорогу наизусть. Он движется на запад, потому что уверен — Абрам выбрал бы сложный путь. Он уже успел понять, что Абрам умён как утка. Эндрю находит его на широком берегу реки, драматичного и подсвеченного светом почти полной луны. Её бледный свет дробится на мелкую рябь, превращая реку в подвижное зеркало с тысячами бликов. Песок в его волосах, на босых ногах и мокрых брюках. Сумка-почтальонка брошена рядом, хотя Эндрю уверен, что ему не стоит к ней приближаться, если он не хочет вызвать прилив гнева. Снова. Он создаёт достаточно шума, но Абрам не оборачивается, и Эндрю подходит ближе, садясь на холодную землю рядом с мальчиком — тот не реагирует. Только тогда Эндрю замечает: дыхание выходит из Абрама короткими, прерывистыми вздохами. Его костяшки побелели там, где он сжимает собственную рубашку, глаза широко раскрыты и смотрят в землю — это не могла быть более очевидная паническая атака. Эндрю встаёт на колени ближе к художнику, пробует позвать его, но безрезультатно — тот не реагирует. Тогда Эндрю, игнорируя жжение под кожей, кладёт руку на его шею — горячую, вопреки ночной прохладе — и наклоняет Абрама ниже, зажимая голову между коленями. — Дыши, чёрт возьми. Тебе нельзя переставать дышать. Эндрю размеренно давит на шею, синхронизируя движение со своим дыханием. Наконец, Абрам вздыхает — глубоко и неловко, закашливаясь от собственного всхлипа. Эндрю убирает руку, позволяя парню выпрямиться и сжать собственные колени сильнее. Абрам выглядит как персонаж романа Достоевского — трагичный, пронизываемый ветром с реки, искренний и продрогший до костей. Эндрю зажигает сигарету из пачки, найденной у ворот, и предлагает её Абраму. Тот протягивает свои костлявые, изуродованные шрамами пальцы и затягивается всего один раз, после чего сигарета забыта, тлея опасно близко к лицу. Вряд ли мальчик боится огня, учитывая следы на его коже. Эндрю курит свою сигарету и молчит, краем глаза наблюдая за Абрамом. — Ты не сходишься, — говорит он. — Ты тоже, — хрипло парирует Абрам. — И всё же мы оба здесь. — Ты сумасшедший, если думал переплыть реку. — Эндрю указывает сигаретой на мокрые брюки парня. Его обувь стоит рядом — поношенная и тонкая, явно видавшая лучшие времена. — Не я из нас двоих был заперт в психушке. — Абрам говорит это как констатацию факта, без издевки, и Эндрю принимает его, потому что в этом мире — это правда. — Верно. Ты не сумасшедший. Но ты беглец. — Это тоже сказано без укола, но Абрам вздрагивает, будто от пощёчины. Хотя, Эндрю полагает, что сидеть мокрой задницей на холодной земле не сильно помогает. — Я сумасшедший только для Тотспела, — продолжает Эндрю, не совсем честно, — а ты — везде беглец? — Я не знаю. — Что это значит? — Что я не знаю. Что я... Кто я. Я просто появился здесь. Не знаю, кем я был или кем должен быть. У меня сумка с кучей чужих вещей, странные бумаги, и я не знаю... — Абрам становится тише на последних словах и звучит так потерянно, его горло дёргается, а глаза мечутся влево и вправо, будто он ищет путь отступления после своего признания. Эндрю думает о том, что не хочет выбивать правду или запугивать его. Если их цели совпадают, он должен дать ему достаточно безопасную почву, чтобы Абрам сам хотел рассказать, что может. — Неожиданная честность, — говорит Эндрю вместо этого, и Абрам фыркает в ответ. Они молчат, пока ночь продолжает сворачиваться и тянуться вокруг них. Небо переходит из мазутного в матово-синее, а после становится ещё светлее, пока солнце встаёт за их головами. Эндрю курит найденные сигареты, пока Абрам тратит свои впустую, и, наконец, когда остаётся только одна сигарета, Эндрю поджигает её, вдыхая дым, а после передаёт Абраму как подношение, вместе с правдой: — Я не из Тотспела. Не из этого мира. — Абрам с любопытством оглядывается на предложение и берёт сигарету, затягиваясь и ожидая, когда Эндрю продолжит. — Это не... Не как у тебя. Я не появился случайно, я проснулся в кровати, и мне сказали, что она моя. У меня вроде как есть место. Я знаю некоторых здесь из своего мира, но они знают только эту версию меня. Я не думал, что есть кто-то ещё как я. Абрам передаёт сигарету обратно, но не выпускает её сразу — его пальцы задерживаются на мгновение, и Эндрю вынужден поднять взгляд. — Так ты помнишь другой мир полностью, не забывая? Эндрю кивает. Абрам разжимает пальцы, отпуская сигарету, и проводит рукой по лицу: — Мне снятся обрывки. Иногда — куски воспоминаний, наверное. Когда Кевин впервые вошёл в мастерскую, я, эм... — он замолкает, выглядит неуверенно, его зубы цепляются за нижнюю губу, и взгляд Эндрю невольно цепляется за это. — Я узнал его, вроде? Не эту версию. Ты знаешь его в... — он делает преувеличенные кавычки пальцами, — в "первом" мире? Они обмениваются рваными сведениями, выкладывая по кусочку, будто играют в урезанные шахматы. Эндрю рассказывает о реальном мире, аккуратно обходя личное. Абрам же выдаёт информацию с трудом — его воспоминания отрывисты и будто вырваны изнутри, размыты бензином, переплетены с железом и кровью, и чем-то ещё, что он сам не в силах разобрать. Они медленно восстанавливают хронологию событий с момента своего появления в этом мире, складывая факты как кусочки разрозненной мозаики. Выясняется, что появились они здесь в одну и ту же ночь. Абрама подобрал Мэтт, предложив крышу над головой, а на следующий день его сразила лихорадка. Дэн выходила его, а он остался расписывать таверну в уплату. Он остался и после. Тёплая постель, надёжные стены, отсутствие необходимости каждую минуту оглядываться через плечо — всё это казалось ему чем-то из разряда невозможного, почти противоестественным. Как будто он не был человеком, который мог бы иметь что-то подобное. У Абрама не было с собой ничего, кроме изношенной сумки и блокнота. Его разум, конечно, тоже — но разум был ненадёжным союзником. Каждую ночь его терзали одни и те же обрывки кошмаров: вспышка пламени, поглощающая машину; пронзительные крики, растворяющиеся в темноте; глухие выстрелы, повторяющиеся ровно столько раз, чтобы он проснулся с учащённым сердцебиением и вкусом пороха на языке. Он просыпался с судорожным вздохом, лёгкие наполнялись не воздухом, а едким дымом, которого не было. Тело требовало одного — бежать, бежать, бежать. Ноги сами подрагивали, готовые сорваться, пальцы судорожно впивались в матрас, вот только уйти он не мог. Абрам видел призраков, как и Эндрю, но для него, помимо тени, ходящей за жителями, это был один и тот же призрак — женщина с красными губами, которую он не мог вспомнить, но думал, что знал раньше. Абрам не выглядел так, будто это было приятное знакомство. Это не отвечает на все вопросы, но всё же, вот он — человек, который знает, что есть другой мир, который знает, что что-то заставило их оказаться здесь. Тогда Эндрю смотрит на Абрама, на рябь реки, на светлеющее небо над их головами, и он, наконец, позволяет себе вздохнуть впервые за много недель и выделить несколько новых истин — что-то неизменное, за что его память может цепляться вновь и вновь, когда он будет падать. Восход. Абрам. Смерть. Воздух влажный, пахнет водорослями, илом и чем-то ещё — холодным и древним, как сама река. Тени от облаков ползут по воде, и на мгновение весь свет гаснет, оставляя берег в полной тьме, и тогда Эндрю смотрит на Абрама, наполовину ожидая, что он исчезнет, как только слабые лучи снова осветят предрассветный туман. Абрам остается на месте. Они встают с одеревеневшими ногами, замерзшие, когда солнце делает из волос Абрама золотой ореол, и Эндрю замечает, что его корни не такие тёмные, как основная длина. — Ты красишь волосы? Абрам тянет прядь со лба перед носом, скашивая глаза (очаровательно, но если бы кто-либо спросил, Эндрю бы всё отрицал): — У меня в сумке краска. Я не уверен почему, но, думаю, мне не нравится рыжий? Я крашу их раз в пару недель. Ужасно неудобно, учитывая, что в студии нет зеркала, а у Мэтта и Дэн это как-то... странно. Эндрю говорит быстрее, чем успевает подумать: — Я могу покрасить тебя. Это несложно, и я всё равно уже знаю о твоих корнях. — Он запинается всего на секунду. — И мне нужно ещё раз увидеть картины и вещи из сумки. Может быть, мы нашли бы что-то полезное. Абрам странно смотрит на него, но кивает, продолжая отряхивать себя от песка. Они проходят ворота молча и движутся к таверне вместе, потому что им всё ещё нужен сон, а Эндрю не доверяет Абраму самому добраться до безопасного места. Таверна встретила их напряжённой тишиной. Мэтт, Дэн и неожиданно Кевин замерли у входа, их лица отражали смесь облегчения и тревоги. Эндрю прошёл мимо них, не удостоив взглядом, но его рука незаметно подтолкнула Абрама к лестнице — молчаливый приказ подняться в комнату. — Всё в порядке, — бормотал Абрам в ответ на поток вопросов Мэтта, — просто нужно отдохнуть. Эндрю лениво отмахивается, равнодушно уточняя, что Абрам потерялся в лесу. Дэн, стоявшая за стойкой, резко вскинула голову. Её пальцы сжали край деревянной поверхности так, что побелели костяшки. — Опять? — Она нервно обхватила себя за плечи, будто вспоминая что-то неприятное. — Я говорила тебе, что это не приведёт ни к чему хорошему, Абрам! Её карие глаза блестели, когда она бросила взгляд на всё ещё влажные брюки Абрама и оставшийся песок в его волосах. Пальцы будто непроизвольно потянулись к нему, но остановились в воздухе, не решаясь прикоснуться. — Ты такой придурок... — прошептала она, больше себе, чем ему. Абрам виновато оглянулся, но не остановился, поднимаясь по лестнице. Мэтт отошёл вместе с Дэн, и тогда Эндрю понял, что Кевин не сводил с него взгляда. Его пальцы нервно теребили край рубашки — несвойственная для всегда уверенного Дэя слабость. — Эндрю, чёрт возьми! Я думал... — голос Кевина дрогнул, — Я думал, это из-за меня. Из-за моего расследования. Эндрю нахмурился. В их договоре не было пункта о взаимных переживаниях. Он обещал защиту — честный обмен, о чём он и сообщает. Но Кевин продолжал, нарушая все негласные правила: — Дело не в обещании. Я не хочу, чтобы ты пострадал из-за меня. Это не имеет смысла. Он обещал Кевину защиту — Кевин не должен переживать о его целостности, потому что сохранение Эндрю — не то, что участвует в соглашении. В конце концов, Эндрю позволяет бессмысленной тираде Кевина длиться, когда ему в плечо прилетает что-то. Он оборачивается, чтобы увидеть на полу упаковку сигарет — современную и полностью целую, когда он её поднимает. Знакомый вес, шорох табака внутри. Приятный подарок за странную ночь. На улице Эндрю закурил, вдыхая дым с особым наслаждением. Кевин топтался рядом, его беспокойство превращалось в раздражение, тирада сменилась рассуждениями о том, что Абрам не тот, за кого себя выдаёт, о том, что Эндрю должен держаться дальше от него, о том, что Абрам опасен. Повторяя всё, что ему рассказал Эндрю сначала, иначе говоря. Послушный мальчик. Эндрю выдыхает дым, в этот раз отвернувшись от него и щёлкая пальцами перед носом Дэя, чтобы привлечь внимание: — Он не опасен. — По крайней мере Эндрю верит в это пока что. Разве может кролик быть угрозой? — Он полезен. Кевин настырен, но он никогда не мог долго кричать на Эндрю с его абсолютным безразличием, поэтому, предсказуемо, они уже проходили этот путь бесчисленное количество раз — Кевин заводился как часы, а Эндрю оставался непробиваемой стеной. В конце концов, Дэй выдохся, его пальцы сжались в беспомощные кулаки, и он с размаху хлопнул дверью отеля, оставив за собой гулкое эхо, которое долго вибрировало в пустом коридоре. Эндрю задержался на мгновение, прислушиваясь к отдающимся шагам Кевина. В воздухе витал запах старого дерева, воска и чего-то едва уловимого — возможно, ладана. Именно тогда он уловил движение краем глаза. Скорее даже не увидел, а почувствовал присутствие — лёгкий шелест ткани, едва слышное дыхание. Дверь в комнату Рене приоткрыта ровно настолько, чтобы в щель просачивался жёлтый свет коридорной лампы, ложась узкой полосой на потёртый ковёр. Внутри — полумрак, нарушаемый лишь колеблющимся пламенем свечи на массивном дубовом комоде. Воск стекает по подсвечнику, застывая причудливыми наплывами, как слёзы. Над кроватью с грубо стянутым одеялом висит простой деревянный крест. Его тень, удлинённая и дрожащая от свечного света, падает на подушку, будто пытаясь укрыть того, кто должен здесь спать. Рене сидит у кровати, окружённая несколькими картинами, её фигура почти сливается с тенями. Скудный свет выхватывает лишь бледные кисти её сложенных рук и пряди волос, выбившиеся из низкого хвоста. Она кажется призраком среди этих тёмных полотен — неподвижная, затаившаяся. Её губы шевелятся, произнося беззвучные слова, а пальцы время от времени сжимаются сильнее, будто вцепляясь в невидимые чётки. Эндрю почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Сколько раз она так молилась, оставаясь незамеченной? Какие секреты скрывали эти стены, эти картины, эта женщина? За окном, в темноте, кто-то медленно проводит пальцем по стеклу — это всего лишь ветка старого дерева, стучащая в ночи, но Эндрю всё равно вздрагивает. Он сделал шаг назад, затем ещё один. Сегодня не время для вопросов. Пусть её тайны подождут. Пусть всё подождёт. Дверь закрылась с тихим щелчком, но даже в своей комнате Эндрю не мог избавиться от ощущения, что упускает деталь, что-то важное, что-то... Он плюхнулся на кровать, ощущая, как усталость наваливается тяжёлым грузом. Его кости ныли от холода, впитанного за долгие часы у реки. Он резко дёрнул шторы, перекрывая путь назойливым дневным лучам, пробивавшимся сквозь стекло. Комната погрузилась в благословенный полумрак. Пальцы автоматически полезли к воротнику рубашки, расстёгивая пуговицы одной рукой. Ткань была слегка влажной от речной сырости, но снимать её полностью он не стал — слишком много усилий. Просто сбросил ботинки, которые с глухим стуком упали на пол. Лёжа, Эндрю прислушался к собственному телу. Лёгкое першение в горле, но ничего критичного. Его организм мог справиться с небольшим переохлаждением. Интересно, как дела у Абрама, учитывая его заплыв? Мысленно отметил проверить его состояние позже. Не то чтобы он беспокоился, просто... стратегически важная информация. Да. Подушка приняла его голову как давний союзник. Последнее, что он помнил перед сном — запах дыма от своей одежды, ладан в воздухе и далёкий шёпот Рене, плывущий по коридору.