Арканум

Что значит имя?

***

Скрип половиц вырвал Эндрю из оцепеняющего сна резко и безжалостно. Его сознание вспыхнуло, как спичка, мгновенно сжигая остатки дремоты, несмотря на усталость, накопившуюся за бессонную ночь. Потребовалась секунда, чтобы собрать себя воедино. Сны еще цеплялись за края сознания размытыми образами и приглушенными звуками, но тело слушалось — он мог встать. Спать дальше было можно, но запах свежей выпечки, просочившийся сквозь щели двери, перевешивал усталость. Рене пекла как Бог (назовите его богохульником), и пропускать это было бы преступлением. Он поправил нарукавники и проверил нож — ему не хотелось по-настоящему воспользоваться им с первых недель пребывания в Тотспеле, но Эндрю точно знал, что дополнительное оружие, помимо кулаков, никогда не бывает лишним. Эндрю вышел, хлопнув дверью, и проигнорировал поворот вниз, направившись сначала в ванную. Солнечные лучи преломлялись в высоких коридорных окнах в своих последних минутах, делая пространство объемным и светящимся — слишком живым для странного кататонического состояния его психики. Он умылся, прополоскал рот, затем оглянулся на зеркало, чтобы отметить изменения: он похудел, это было очевидно, и немного потерял мышцы; лицо выглядело уставшим и осунувшимся. Эндрю не мог сказать точно, виной ли этому загадки Тотспела, хроническое недосыпание или просто тот факт, что он уже месяцы не знал, где находится на самом деле, рефлексируя по каждому из длинных дней прожитых здесь. Кухня встретила его волной ароматов — свежий хлеб, жженый сахар, специи. Рене и Кевин обсуждали предстоящую ярмарку, их голоса сливались в привычный фон. Эндрю стащил булочку и позволил себе раствориться в разговоре. Рене говорила о наплыве гостей, Кевин пересказывал легенды о дне Красной Луны. Старые сказки о магии и дворцах — ничего полезного. Мысли Эндрю возвращались к мастерской Абрама. В животе зашевелилось странное предвкушение, которое он списал на перспективу получить ответы из загадочной сумки и на общение с симпатичным мальчиком одновременно. Тарелка опустела незаметно. Эндрю уставился в ее гладкое дно, потерянный в мыслях, пока не почувствовал на себе взгляды. Рене смотрела открыто, ее приподнятые брови ясно спрашивали: Хочешь поделиться? Он не хотел, но предполагал, что она понимает это и без слов. Кевин, гораздо менее тонкий, развернулся к нему так резко, что едва не опрокинул кружку. Его рот уже открывался для вопроса — о легендах, о ярмарке, о планах, — но Эндрю не дал ему начать, поднявшись из-за стола. Один день без глупых вопросов — разве это много? Он чувствовал себя странно: во рту стоял кислый привкус, а тело казалось тяжелым и легким одновременно. Разговор с Абрамом выбил его сильнее, чем он думал, поэтому Эндрю собирался проспать столько, сколько сможет, а после прийти за новыми ответами. Он думал о каштановых волосах и рыжих корнях, о голубых глазах и потерянных воспоминаниях. Кто-то, как Эндрю, впервые за все время. Он думал о промокших ногах и шрамах на пальцах, о запахе сигаретного дыма и об упаковке сигарет, данной ему за просто так. В этот раз Эндрю заснул сном без сновидений. Несколько дней после объявления о ярмарке прошли в хаотичной подготовке. Помимо комнат, Эндрю приходилось заниматься ремонтом бального зала, нескольких коридоров и лестниц. Они с Рене обошли весь отель, проверяя каждую щель на предмет необходимого ремонта. Сегодня, наконец, Рене с Жаном уехали за материалами, и Эндрю получил долгожданную возможность навестить Абрама. Встреча Абрама и Кевина была назначена на следующую неделю, поэтому Дэй избегал художника и его острого языка как чумы. Эндрю в любом случае не нуждался в компании — не в этот раз. Подойдя к мастерской, он не заметил ничего необычного — никого поблизости, как всегда. Без лишних раздумий он открыл дверь и замер, увидев странную картину: девушка его возраста, возможно чуть старше, в длинной рубашке и с голыми ногами, лежала на кушетке, пока Абрам стоял перед холстом. Хм. Он не успел рассмотреть подробнее (не то чтобы хотел), как девушка вскрикнула, и Эндрю резко захлопнул дверь с громким стуком. Приглушенные голоса Абрама и его модели доносились из-за двери, но Эндрю не стал прислушиваться. Его не интересовало, какие отношения связывают художника с кем бы то ни было, хотя он определенно собирался порекомендовать тому перенести мастерскую в комнату с двумя дверями, если тот планировал продолжать рисовать голых (почти голых) девиц. Чужие пристрастия не были его делом. Он закурил сигарету в ожидании, даже успел начать вторую, когда девушка, гораздо более одетая, наконец вышла, бросив на него крайне возмущенный взгляд. Эндрю предположил, что сорвал ей странное романтическое свидание в духе «художник и натурщица». Эндрю постучал, прежде чем зайти снова, и Абрам встретил его устало-раздраженным взглядом. Эндрю демонстративно защелкнул дверь, но Абрам был слишком занят, вытирая руки и кисти от краски. В мастерской сильно пахло скипидаром — так сильно, что Эндрю поморщился, не понимая, как Абрам мог спокойно находиться здесь. Может, все эти ядовитые пары влияли на работу мозга. — А, он знает, как стучать в дверь, — сказал художник, когда Эндрю прошел мимо него к окну. — Я не собирался прерывать ваши любовные игры, но тебе следовало запереть дверь, если хотел уединения. Абрам имел наглость покраснеть до корней волос и уставиться на Эндрю, будто только сейчас понимая, как это выглядело. — Это не... Она не моя.. Чёрт. Просто клиентка, меня не интересует кто-либо. Не в таком плане. — Он нервно провел рукой по волосам. — Картина на самом деле для ее жениха, насколько я понял. Хотя теперь не уверен, купит ли она это. Абрам вздохнул, глядя на небольшой холст перед собой. Эндрю скосил взгляд, заметив расплывчатые очертания рубашки — легкие, словно на картине настоящий шелк, а не краска. Он старался не зацикливаться на словах об отсутствии интереса «в таком плане». — По крайней мере, не просила уничтожить, — добавил Абрам, прерывая молчание. Он накрыл холст, убрал инструменты в футляр, закупорил бутыль со скипидаром, бросил тряпку в ведро с водой. Когда все было убрано, он кивнул Эндрю, и они направились в комнату с жуткими картинами. С прошлого визита комната изменилась — холсты сдвинули в угол, создавая ощущение большего пространства. Большинство картин с лицами теперь были отвернуты, будто Абрам пытался сделать комнату менее угнетающей. Эндрю не думал, что в этом была необходимость. Абрам достал сумку из-под стола — потёртую, серую и, очевидно, старую на первый взгляд. Следующее, что заметил Эндрю — сумка была современной, с молнией и неразборчивым логотипом сбоку, порванной длинной ручкой. Художник сел перед ней, движения скованные, но уверенные, когда расстегнул молнию и начал доставать содержимое: блокноты, коробочки из-под зубной пасты и линз, свернутые холсты, краску для волос в тюбиках, выдавленных наполовину. Эндрю присел напротив, взяв в руки один из блокнотов — современный, с бессмысленными записями. Это были какие-то шифры, и Эндрю поднял взгляд на художника, чтобы спросить, что это, но Абрам уже смотрел на бумагу в его руках. — Это все, что было со мной, когда я очнулся, — голос Абрама дрогнул. Он обвел рукой скромные пожитки. — Я никому не показывал. Это казалось... личным. Я это берег. Хотя сам не знаю и о половине этих вещей. Его голос слегка сорвался, прежде чем он смог продолжить, и Эндрю не был уверен, что хотел бы слышать этот звук снова. Абрам указал на тюбики: — Я понял, что это краска для волос по надписи на ней, но то, что в блокноте, не кажется понятным, хотя я думаю, что должен знать. Они сидели молча, пока Эндрю пролистывал блокнот, не находя в нем ничего полезного, а Абрам ковырял нитки в слабых швах сумки. Когда Эндрю отложил записи, убедившись, что увидел все страницы, Абрам протянул ему еще один лист со знакомой печатью — удостоверение, такое же потрёпанное, как и у Эндрю, но с гораздо меньшим количеством отметок. Если на документах Эндрю было множество записей о местах проживания, рекомендации по лечению и характеристики, то у Абрама только короткая строка: «Абрам Хэтфорд, 19 января 1888 года, рожден при церкви имени Тара, не имеет регистрации». Будто мальчик не существовал до этого документа. — Это лежало рядом, — пояснил Абрам, дав Эндрю время прочесть. — Не заметил, когда вскочил, и только поэтому бумага не попала в фонтан. Эндрю представил, каково это — проснуться с единственной опорой в виде мятой бумажки с незнакомым именем. Ни памяти, ни знакомых лиц, ни знакомого места — никакой опоры. Хорошо, что рядом оказался Мэтт, а не кто-то менее безопасный. Хотя, по правде говоря, даже так Эндрю не сказал бы, что Абраму повезло. — У тебя тоже был документ? — Абрам вырвал Эндрю из мыслей, убирая бумаги. — Да. — Тихо отвечает Эндрю, — Документ, справки из больницы. В моем случае история в основном совпадает с реальностью. — Он не собирался делиться, но он не любил быть должным, а Абрам отдал ему слишком много правды. Поэтому он бросил метафорическую гранату и ждал, когда Абрам дернет чеку. — О... — Абрам нахмурил густые брови. — Реальность... Ты был в психбольнице и там? — Нет. Но я принимал таблетки. — Они помогали? Нравились тебе больше, чем «Перволетник»? — Абрам не спрашивал, от чего они или почему Эндрю начал их принимать, но Эндрю все равно хотелось придушить его. Совершенно необоснованная тяга к насилию — один из пороков, приписанных ему судом. Эндрю стиснул зубы. — Нет. Никому не нравились эти таблетки. — Он сглотнул, в его голос просочилось больше эмоций, чем он хотел бы показать. Перспектива снова пить их, когда он вернется, мелькнула под веками. Он продолжил тише, — Хотя все этого хотели. Абрам ответил так же тихо, не смотря никуда конкретно: — Ну, я рад, что здесь ты не должен принимать их. Эндрю нечего было сказать, он хотел уйти, сбежать от проницательных глаз, но у них была сделка, поэтому он взял красители и встал. Один был близок к черному, другой — каштановый, оттенок почти совпадал с корнями Абрама, хотя и казался темнее. Эндрю вопросительно поднял бровь. Абрам лишь пожал плечами. Они вместе зашли в крошечную уборную, где Абрам использовал унитаз как табурет, протянув Эндрю тарелку и расческу. Эндрю методично смешал черную краску с порошком, добавив воды, следуя инструкции. Ручка расчески стучала по фарфору, пока он перемешивал густую массу. — Почему ты считаешь, что нельзя красить волосы в Норе? — спросил он, не отрываясь от процесса. Абрам напрягся, его пальцы сжали край раковины. — Потому что это... — он указал на краску, — будто не принадлежит Тотспелу. Как и я. И ты. — Вздох, нарочито драматичный. — А «Лисья Нора», Мэтт и Дэн отсюда. Не хочу приносить им проблемы. Не то чтобы краска была опасна, но... — Они не отсюда, — выпалил Эндрю. — Дэн и Мэтт. Они есть в том мире, откуда мы с тобой. Как Кевин, Рене и Жан. — Он сосредоточенно размешивал краску, не зная, почему чувствовал, будто должен сделать что-то, что ощущалось как вырывание зуба. — Я имею в виду. Они не как мы, очевидно, но они вполне реальны. Абрам замер. Тишина стала почти осязаемой. Эндрю отставил смесь на край раковины, намочил руки и расческу. Подошел ближе. — Можно? — Он указал на волосы Абрама. Тот лишь кивнул, не говоря ни слова. Первое прикосновение — осторожное, пробное. Пальцы скользнули по спутанным кудрям, убрали их назад и за уши, открывая округлые шрамы, от скулы и к уху — зеркало ожогов на костяшках. Затем в ход пошла расческа. Пряди тяжелели под водой, граница между корнями и окрашенной частью размывалась. Процесс распутывания стал почти медитативным — методичные движения, тишина, только их дыхание в маленьком помещении. Абрам закрыл глаза, и Эндрю позволил себе смотреть. Как бы выглядела эта загорелая кожа с рыжими волосами и ледяными глазами? Взгляд скользнул по шраму на щеке, задержался на рубце, пересекающем губу. Он резко отвел глаза. Не время. Не место. И Абрама это не интересовало. — Это бессмысленно, знаешь ли. Краска. — Голос звучал хриплее, чем хотелось бы. Абрам открыл глаза, вопросительно. — Ты не знаешь, от кого прятаться. Да и сбежать мы не можем. Отросшие корни поверх черных волос бросаются в глаза сильнее, чем натуральный цвет. Абрам смотрел на него, пронизывающе, с долей оценки, и Эндрю сглотнул, ненавидя тепло, разливавшееся по шее. — Ты предлагаешь использовать вторую краску? Мы уже замешали. — И что? Ты можешь перестать прятаться. Абрам наклонил голову, задумавшись, прядь мокрых волос упала на лоб. Он продолжил тише: — Я уже говорил, что не люблю видеть себя в зеркалах. Я не знаю, кого мне это напоминает, но кого-то... — Разве так плохо? Вспомнить хоть что-либо? Глаза Абрама стали невыносимо искренними. Слишком открытыми, с доверием, которое Эндрю ничем не заслужил. Эндрю ткнул ему пальцем в щеку просто, чтобы не терпеть этот взгляд. Абрам ухмыльнулся, как придурок, которым он и был, и снова посмотрел на Эндрю. — Ладно. Здесь все равно мало зеркал. — Он нервно теребил прядь, но выглядел живее, не таким потерянным, как обычно. Будто нашел ответ на вопрос, который давно мучил. — Все равно покрась. Хотя бы чтобы скрыть корни. Они начали процесс заново. Эндрю вымыл тарелку и кисть, замешал новую краску, добавив больше порошка, как указывала инструкция на упаковке. Он не торопился и дал волосам Абрама высохнуть ровно настолько, чтобы снова провести по ним пальцами. Нанесение краски превратилось в странный танец — Эндрю стоял слишком близко, Абрам наклонял голову, давая доступ. Пальцы втирали прохладную массу в корни, случайно касаясь кожи за ушами, шеи. Абрам вздрагивал, но не отстранялся. Эндрю засек время, вымыл руки, оставил инструменты. Вышел, оставив Абрама одного справляться с неудобным мытьем головы в раковине. Они больше не говорили — слова закончились. Сегодня их было слишком много, и Эндрю чувствовал себя истощенным. Мастерская погрузилась в предвечерние тона — оранжевые, розовые. Лучи подсвечивали пылинки, кружащие в воздухе. Запах красок и скипидара выветрился, стало прохладнее. Эндрю ежился — он никогда не был терпим к холоду. Абрам вышел из ванной некоторое время спустя, нелепо лохматый, будто тряс головой. Его волосы были светлее, чем раньше, но под тяжестью воды всё ещё выглядели тёмными. Солнце и общий цвет комнаты подсвечивали подсохшие пряди, выхватывая медные оттенки, и Эндрю практически мог представить этого почти-рыжего мальчика. Эндрю подошел к нему и медленно протянул руку, спрашивая, а Абрам наклонил голову, давая доступ. Пальцы захватили прядь, вытянули её. Никаких следов корней, никаких резких переходов. — Получилось, — констатировал Эндрю. Его пальцы задержались в рыжеватых прядях на мгновение дольше необходимого, ощущая подушечками остаточную влагу и мягкость волос. Абрам кивнул, и Эндрю отстранился, пальцы разжались, отпуская прядь. Он решил подождать, пока Хэтфорд полностью высохнет, поэтому сел на кушетку (для голых девиц) и ждал, пока Абрам тихо убирал вещи из основной комнаты. Художник гасил свечи одну за другой, их пламя трепетало перед тем, как исчезнуть в клубах дыма. Он передвинул мольберты к стенам, аккуратно сложил стойки. Собрал разбросанный по полу брезент, его движения были точными, почти автоматическими. Напоследок натянул пиджак — слегка мешковатый, но почти подходящий по размеру. Когда волосы Абрама наконец высохли, солнце уже полностью скрылось за горизонтом, оставив улицы в сумеречном свете. Эндрю не мог разглядеть результат их работы, лишь угадывал измененный оттенок в скудном свете фонарей. Они вышли вместе. Эндрю закурил сигарету, наблюдая, как Абрам снова странно оживлялся при запахе дыма — его веки прикрылись на мгновение, он глубоко вдохнул. Они шли до фонтана, выбирая намеренно длинный маршрут. Эндрю не собирался объяснять этот выбор, а Абрам не спрашивал. У фонтана Абрам неловко повернулся к нему. Эндрю оставил сигарету в губах, не веря своему языку прямо сейчас. — Ну что. Сделка выполнена, да? Понадоблюсь ли я еще? — Голос Абрама звучал тише обычного. В мягком вечернем свете он казался моложе своих лет, казался немного грустным — Эндрю не был уверен, что хотел бы знать причину. Эндрю зажал окурок между пальцев, выдохнул дым вместе со словами: — Не будь идиотом. Ты теперь часть расследования. Если все еще хочешь выбраться отсюда. — Он не произнес это как вопрос, но оставил пространство для ответа. Абрам имел право передумать. Эндрю не намерен тащить его силой. Абрам встряхнул головой, и его поврежденная губа растянулась в знакомой ухмылке: — Ты уже называл меня идиотом. Пара дней ничего не изменили, знаешь ли. Эндрю прищурился, не находя подходящего ответа, и отвлекся на эту кривую усмешку, почти пропустив момент, когда Абрам протянул руку между ними ладонью вверх — немой призыв. Эндрю машинально повторил жест, и Абрам ловко выхватил сигарету из его расслабленных пальцев, зажав между собственных губ. Хэтфорд похлопал себя по карманам пиджака, пока не нашел почти полную пачку — разительный контраст с тощей пачкой Эндрю. Он протянул ее как подношение, и Эндрю, принимая дар, решил, что, по крайней мере, теперь у него был повод регулярно наведываться к художнику. Если не за ответами, то за сигаретами. Они постояли еще мгновение в тишине, прежде чем разойтись в разные стороны — Абрам к «Лисьей Норе», Эндрю к отелю. Последнее, что Эндрю увидел перед тем, как повернуть за угол — профиль Абрама, освещенный оживленной сигаретой.