Арканум

Возвеселится пустыня и сухая земля,

и возрадуется страна необитаемая,

и расцветет как нарцисс.

Великолепно будет цвести.

***

Эндрю не сразу находит свою комнату. Он бредёт по длинному коридору, где его бросил Натаниэль, и каждый шаг отдаётся в висках тупой тяжестью. Стены смыкаются вокруг, тени прыгают по камням, и он не может решить, что раздражает больше — этот бесконечный лабиринт или весь день в целом. Он натыкается на Ники почти случайно — тот мечется у развилки, лицо непривычно серьёзное, а в глазах мелькает беспокойство. — Ты где пропадал? — кузен хватает его за рукав, но Эндрю резко дёргается, и пальцы Ники повисают в воздухе. Ники всегда был сообразительным мальчиком, более того, он был хорошим актером, поэтому и сейчас, будто ничего не заметив, широко улыбается и разворачивается: — Ладно, пошли, я тебя провожу. Они делают пару поворотов, когда Ники продолжает: — Это гостевые покои, понимаешь? Тут хорошо, но как только ты получишь титул, мы сразу — Ники щёлкает пальцами — переселим тебя в семейное крыло. Рядом с Аароном! Наконец, несколько пролетов и больших дверей спустя, гостевая комната встретила его потоками света, пробивающимися сквозь высокие стрельчатые окна. Солнечные лучи, преломляясь в свинцовых переплётах, рисовали на полу сложные узоры, и напоминали те самые готичные портфенетры из архитектурного журнала, который он стащил на входе в кабинет Бетси. Кровать манила своей массивностью, резные дубовые панели изголовья переплетались в замысловатые узоры, будто корни. Изумрудное покрывало переливалось на свету, а груда подушек лежала в совершенном беспорядке, вызывая у Эндрю почти физическое раздражение. Руки сами собой дёргаются, ему хочется расставить подушки по углам, выровнять, привести в порядок, который должен быть изначально. На тумбе стояли нетронутые свечи – толстые, восковые, с едва уловимым ароматом мёда. Рядом – ваза с нарциссами, их белизна неестественно ярко выделялась на фоне тёмного дерева. Запах цветов смешивался с древесными нотами, создавая странно уютный аромат, совершенно не соответствующий общему впечатлению от этого места. Эндрю проходит мимо всего этого, не глядя, и падает на кровать. Матрас поддается под его весом, прогибаясь, будто нехотя. Он закрывает глаза всего на секунду, раскидывает руки, пытаясь уловить тишину. Он мог бы забыть, что Ники все еще здесь, но на самом деле это невозможно, потому что если Ники находится в радиусе меньше двадцати метров от вас — настоящей тишины не существует. — Ну так вот! — щебет Ники, и его голос звенит, как монетка, брошенная на каменный пол. — Кажется, тебе понравилось? Эндрю не отреагировал. Слова застряли где-то в горле, тяжёлые и ненужные. Ники уже знал лучше и, казалось, даже не ожидал ответа. — Я зайду за тобой к ужину! — Продолжает он, — Ты волен делать что угодно, а если понадобится помощь — колокольчик на стене, дёрни, и служанка прибежит. Пользуйся! Ники всё ещё стоит у входа, но Эндрю не открывает глаз — только чувствует, как день давит на веки, как песок в часах, медленно и неумолимо. Дверь закрылась с тихим щелчком, наконец-то оставив Эндрю наедине с собой. Эндрю ждёт. Минуту или, может быть, десять. Пока дыхание не перестанет отдаваться эхом в грудной клетке, пока пальцы не разожмутся сами собой. Потом — с хрустом, будто суставы вдруг вспомнили, что они сделаны не из свинца, — переворачивается на бок, а затем садится. Он чувствует себя старым. Не как дворец, покрытый патиной времени, а как выброшенный на берег корабль — с разорванными парусами, с солью в трещинах досок. Эндрю медленно осматривает комнату, и его взгляд скользит по деталям. Стены из грубого кирпича, прикрытые сероватой штукатуркой, создают странный контраст с роскошными темными шторами и витражами в стрельчатых окнах. Под потолком сходятся массивные аркбутаны, а в месте их пересечения висит внушительная люстра — десятки свечей в ней нетронуты, будто ждут какого-то особого случая. В углу приоткрыта дверь, ведущая в ванную — такую же аскетичную, как и прошлые. Чудесно. Эндрю всегда мечтал окунуться в атмосферу средневековья. Он спрыгивает с кровати, и пружины слегка вздрагивают под его весом. Он знает, что не уснет сегодня, но кровать действительно хороша, и позже он обязательно воспользуется ее гостеприимством. Тумбочка у стены выглядит так, будто сама просит, чтобы ее передвинули. Эндрю аккуратно убирает вазу с цветами в сторону и хватается за тумбу. Свечи, которые он не потрудился снять, с грохотом падают на пол, а дверцы распахиваются, протестуя против такого обращения. Он не церемонится — ставит тумбу в новое место с таким грохотом, что, кажется, где-то в замке просыпается испуганная мышь. Эндрю закатывает рукава, с опаской поглядывая на рубашку. Запасной одежды у него нет, и он бы не хотел повредить эту. Он всё равно отметает мысль о том, чтобы снять её. Паркет под ногами выглядит прочным, но полировка уже вызывает подозрения — царапины здесь появятся легко, что ему не нужно, для его же блага. С другой стороны — цель оправдывает средства. Он упирается в кровать, и та отвечает ему упрямым сопротивлением. Ни миллиметра сдвига. Эндрю почти разочарован. Ладно, еще попытка — теперь под другим углом, сбоку. Дерево скрипит, но наконец поддается, сдвигаясь на пару сантиметров. Уже прогресс. Он переходит к изножью, толкает снова, и кровать, наконец, начинает покорно двигаться в нужном направлении. Медленно. Очень медленно. Когда дело сделано, Эндрю вытирает лоб. Он вспотел, паркет украшен свежими царапинами, а ковер, который теперь лежит криво и нелепо, выглядит еще более бесполезным, чем раньше. Совершенно не мягкий, ко всему прочему. Эндрю расставляет тумбочку на новом месте, поправляет свечи и осторожно передвигает вазу с нарциссами под мягкие солнечные лучи, надеясь, что это им не повредит. Умывшись, он начинает методично исследовать комнату, пальцы скользят по каменным стенам, теребят тяжелые портьеры, постукивают по витражам. Он осматривается, замечая, что солнце практически не изменило своего положения. Долго. Когда исследование надоедает, он дергает за шнур колокольчика. Ему не нравится сама идея прислуги, но он надеется, что им хотя бы платят. Когда в дверях появляется служанка, Эндрю не утруждает себя вежливостью: — Мне нужна одежда. Дверь захлопывается как только та кивает. Эндрю сидел у окна, наблюдая за тем, как преломляющиеся лучи рисуют узоры на каменных стенах, когда в дверь без стука ворвалась Эллисон. Она не несла с собой той хаотичной энергии Ники, но обладала собственной настойчивостью, которая заставляла Эндрю мысленно отстраняться, переводя ее присутствие в фоновый режим восприятия. Ее пальцы потянулись к его воротнику, бесцеремонные, но Эндрю едва уловимым движением уклонился от контакта. Не обратив внимания на этот жест, Эллисон с деловым видом достала сантиметровую ленту и принялась обмерять его фигуру издали, сохраняя вид преувеличенной важности. Процесс сопровождался потоком вопросов — о предпочтениях в цветах (её лицо непроизвольно скривилось при очередном односложном "чёрный"), о впечатлениях от новых знакомств (её улыбка стала только шире, когда он полностью проигнорировал упоминание Натаниэля), о тканях и фасонах (её брови поползли вверх при каждом его равнодушном пожимании плеч). Но даже ее назойливость имела пределы. Когда стало ясно, что никакой реакции, кроме молчаливого терпения, она не добьется, Эллисон перешла к практической части. Из своего, казалось, бездонного саквояжа она извлекла несколько рубашек и брюк нужного размера — все в тёмных тонах, что вызвало у Эндрю едва заметное расслабление в основании позвоночника. Сложив одежду на краю кровати, Эллисон исчезла так же внезапно, как появилась, оставив после себя лишь легкий шлейф парфюма и ощущение, будто через комнату пронесся небольшой, но интенсивный атмосферный фронт. Эндрю вздохнул и потянулся к новой рубашке, отмечая про себя, что, по крайней мере, этот эпизод завершился без серьезных эмоциональных потерь. Эндрю методично переоделся, пальцы автоматически поправляли складки новой черной одежды, уши несколько раз неловко зацепили ленты. Нож снова был на поясе, скрытый под тканью, но всегда доступный. Он медленно прошелся по комнате, останавливаясь у массивного комода с потускневшим зеркалом. Запястья зудели под тканью рубашки и Эндрю потянулся, чтобы провести по шрамам ладонью, наткнувшись вместо этого на нетронутую кожу. Он отвлекся на это, заметив краем глаза движение в зеркале, но когда повернулся — всё было нормально. Он раздражённо вздохнул, недовольный от нависающих странностей, и потянулся к комоду. Верхний ящик скрипнул, открывая несколько книг в потертых переплетах. Страницы были испещрены текстом на странном языке — что-то среднее между исковерканной латынью и архаичным французским. Эндрю пробежался пальцем по строчкам, ощущая шероховатость пергамента. Возможно, когда-нибудь он попытается разобраться в этом, но не сегодня. Эти буквы казались слишком требовательными. Он аккуратно закрыл ящик, оставив книги на потом. Окно привлекло его внимание и отозвалось на касание слабым скрипом рамы. Оно поддалось после короткой борьбы, открывшись ровно настолько, чтобы впустить струю холодного воздуха, но не настолько, чтобы через него можно было комфортно выбраться. Может, если протиснуться.. Впрочем, мысль о прыжке не была так уж заманчива сегодня — скорее, он представлял, как мог бы высунуть руку и закурить, будь у него сигареты. Ну, дым в помещении его не слишком беспокоил — вряд ли в этом мире существовали такие понятия, как "пожарная безопасность". По крайней мере, сигнализации здесь точно не было. Он так и стоял, опершись о подоконник, когда за дверью раздались шаги — слишком громкие, слишком оживленные, чтобы быть кем-то, кроме Ники. Дверь распахнулась, и в проеме возник его кузен в сопровождении двух стражников. Их присутствие казалось излишним, но, видимо, кто-то решил, что сопровождение Эндрю нужно для безопасности (Ники или его собственной, решите сами). Ужин оказался именно таким, каким Эндрю его и ожидал — слепок их посещений дома Хемиков в реальности, годы назад. Лютер, нервный и напряженный, бросал на него взгляды, полные того же недовольства. Его жена Мария, практически безразличная, сидела с опущенными глазами, тихая и неприметная, как тень. Что могла бы сказать Би об их семейном воссоединении? Аарон, в отличие от Лютера, изучал его с почти неприличным интересом, но всякий раз, когда их взгляды встречались, поспешно отводил глаза, будто пойманный на чем-то предосудительном. Только Ники продолжал свои попытки создать видимость дружеской атмосферы, но его кузен — единственный талантливый актер здесь. Когда формальности закончились и Аарон нескладно пожелал ему спокойной ночи, а Лютер пробурчал что-то о начале занятий, Эндрю уже переключил внимание на слуг, незаметно исчезающих через боковые двери. Он запомнил служебный коридор, который показывал ему Натаниэль — путь через него был куда короче помпезных парадных. Притворившись, что возвращается в свою комнату, Эндрю, вместо этого, последовал за одной из служанок. Узкий коридор, крутая лестница, и, наконец – маленькое оконце под самым потолком. И там... ворон. Птица сидела неподвижно, её чёрные глаза сверкали в темноте, а к лапке была привязана записка. Эндрю медленно протянул руку, но ворон взмахнул крыльями и исчез в ночи раньше, чем он успел что-либо предпринять. Осталось лишь ощущение чего-то упущенного и тень на окне, где сидела птица. Интересно. Эндрю добрался обратно и, заперев дверь, сел на широкий подоконник своей — гостевой — комнаты, наконец погрузившись в долгожданную тишину. Его спина прислонена к холодному камню, ноги согнуты в коленях. Он медленно выдыхает, наблюдая, как сумерки постепенно поглощают долину. За окном — застывший пейзаж. Холмы, окутанные синеватой дымкой, лента реки, отражающая тусклый свет луны. Ни шороха насекомых, ни криков вечерних птиц, ни даже отдаленных голосов людей. Совершенная, беспримесная тишина, которую он так редко находил в своей жизни. Он знает, что сегодня не уснет — как и предполагал. Тело его измождено, мышцы ноют от усталости, веки тяжелеют. Но мозг — мозг работает на пределе, перегруженный лавиной новой информации, новых вопросов без ответов. Каждая клеточка его сознания напряжена, каждая мысль обведена красными флажками опасности. Но Эндрю умеет с этим работать. Пальцы его бесшумно отбивают ритм на коленях — методичный, успокаивающий. Взгляд блуждает по звездам, отмечая незнакомые созвездия этого мира. Его ум работает безостановочно — анализирует, систематизирует, раскладывает по полочкам каждый увиденный сегодня образ, каждое услышанное слово. Тишина — его единственный союзник в этой игре. Она обволакивает, становится щитом между ним и хаосом новых впечатлений. Именно она поможет ему продержаться до утра, балансируя на тонкой грани между сном и бодрствованием, между сегодняшней реальностью и вчерашними воспоминаниями. Это его осознанный выбор — проверенный способ сохранить контроль. В но́чи, когда кошмары становятся слишком навязчивыми, а призраки прошлого подбираются слишком близко к границам сознания, Эндрю тоже не спит. Это привычное состояние, почти свойственное ему. Вместо сна он погружается в простое созерцание — следит за неторопливым движением луны за окном, наблюдает, как ее свет, преломляясь через свинцовые переплеты оконных рам, отбрасывает на пол четкий световой крест. Эндрю медленно опускает босую ногу, ставя ее точно в центр этого рисунка из света и тени. Холод камня проникает сквозь кожу. Он сосредотачивается на этом ощущении — конкретном, реальном, привязывающем к текущему моменту. Пальцы продолжают свой бесшумный ритм. Луна продолжает свой путь, пока он продолжает свою ночь. Стук в дверь сначала растворяется в его сознании, как далекое эхо. Один короткий, четкий — тук! — терпеливо ожидающий ответа. Хм. Эндрю медленно разгибает одеревеневшие колени, ощущая, как тысячи иголок бегут по его ногам. Он морщится, когда наступает на онемевшую конечность, но мгновенно берет себя в руки и направляется к двери. Натаниэль на пороге выглядит совершенно иначе, чем несколько часов назад. Ни следа той агрессии, только странная неуверенность в глазах, будто он не ожидал, что дверь действительно откроют. Его взгляд — прямой, изучающий — встречается с взглядом Эндрю. Минута молчаливого противостояния. Но Эндрю — профессионал в этих играх, он мог бы выиграть чемпионат по гляделкам. Натаниэль первым отводит глаза, его пальцы нервно постукивают по деревянному чехлу, который он вдруг достает из кармана и протягивает Эндрю, не говоря ни слова. Ой. Этот мальчик снова принес сигареты. Эндрю лишь приподнимает бровь, но Натаниэль, кажется, воспринимает это как вопрос: — За тобой даже следить не нужно, чтобы знать, что ты куришь. — Говорит он не слишком убедительно. Без новых лишних слов он протискивается в комнату, искусно избегая малейшего контакта с Эндрю. Его глаза скользят по кровати, задерживаются на подушках, аккуратно выстроенных клином, на поцарапанных досках пола. Несколько долгих секунд тишины, затем почти незаметный кивок самому себе, и он устраивается на том самом подоконнике, где только что сидел Эндрю, занимая его место. Зажигалка в руках Натаниэля — странный, круглый гибрид старины и технологий, явно стимпанковское изобретение — высекает ровное пламя. Он подносит огонь к сигарете, но не затягивается по-настоящему, лишь держит ее между пальцев, как делал это раньше. Эндрю занимает позицию напротив, упираясь плечом в стекло, позволяя тишине растягиваться между ними, как туман под их окнами. Он мог подождать. — Я появился здесь недавно, — после паузы говорит Натаниэль, его голос громкий в ночной тишине. — Два с половиной месяца назад, может, уже три.. меня выбросило на берег, нашли рыбаки. — Он машет сигаретой куда-то в сторону города, причала, вероятно, — Они же доставили меня сюда, потому что при мне была печать Хэтфордов, но сами Хэтфорды, судя по письмам, в дальних землях. Я не помню, как оказался в реке, что было до. Меня заперли — никто не может подтвердить, кто я, я и сам.. — Он сжимает край подоконника, отводит взгляд, обрывая тему. — Слежка за тобой... просто побочный эффект моей критики. — Натаниэль небрежно пожимает одним плечом, не раскаявшись, стряхивая сигарету, — И шанс ненадолго выбраться отсюда. Он опускает глаза, долго смотрит на каменный пол, собираясь с мыслями, но, кажется, решает, что сказал недостаточно. — Твоё появление, однако, привело к бо́льшим проблемам, — выдавливает Натаниэль сквозь зубы, не в силах сдержать свой нрав. Эндрю изучает его, сравнивая с Абрамом. Абрам был тише, это очевидно. Абрам не мог сбежать, но все равно пытался — вечный беглец, кролик по натуре. И сначала Эндрю думал, что Натаниэль отличается именно этим — что он нападает, а не бежит. Но сейчас он видит: это не так. На самом деле нет. Натаниэль оскалился, показал клыки, но только тогда, когда у него не осталось путей к отступлению. Он, вероятно, мог бы бежать, но остался бы один на один с тем, от чего скрывается. И Эндрю поставил бы все свои деньги (будь он азартным человеком) на то, что "мясник" — не последнее слово в причинах его бегства. Так что Натаниэль оказался таким же — лишившимся памяти, смущенным, потерянным. Абрам и Натаниэль идеально подходили друг другу, как две стороны одной монеты. Кость от кости, плоть от плоти. Что, в общем-то, было довольно логично, теперь, когда Эндрю посвятили в скромные детали. У Натаниэля просто было больше времени, чтобы освоиться, да, Рене? Он глубоко затягивается, прежде чем уточнить: — Что ты хочешь знать? — Его голос звучит скрипуче и устало. Он молчал почти всё время здесь, и его связки будто натянуты до предела, заранее ноя от предстоящего разговора. — Я думал, это очевидно? — Натаниэль насмешливо наклоняет голову, но Эндрю продолжает смотреть, не моргая, так что тот раздраженно вдыхает дым, втягивая щёки, прежде чем уточнить: — Я хочу знать, откуда тебе известно моё второе имя? Кто тебе его дал? — Ты. — Эндрю отвечает просто и видит, как Натаниэль застывает на мгновение, его глаза вспыхивают, губы готовы выплеснуть гневную тираду. Чтобы избежать шума, Эндрю конкретизирует: — Я был знаком с Абрамом в другой жизни. Натаниэль захлопывает рот, его недоверие читается в каждом мускуле лица. Эндрю продолжает изучать его, одновременно добавляя: — Я не знал Натаниэля тогда. Только Абрам. — Ты думаешь, — вкрадчиво произносит Натаниэль, — что я в это поверю? Эндрю курит, рассматривая вариант столкнуть Натаниэля с окна. Тот достаточно худой и скользкий, каким его описал Аарон, так что технически это возможно... Натаниэль шевелится перед ним, и Эндрю откладывает мысли об убийстве на потом. Он медленно выдыхает дым, обдумывая ответ, и, наконец, произносит: — Я всего лишь отвечаю на твой вопрос. Я не лжец. Дым медленно рассеивается, но невидимая стена между ними остается. Лунный свет, пробивающийся сквозь редкие облака, рисует на полу причудливые узоры, в которых теряются границы реальности. Натаниэль избегает его взгляда, нервно подергивая коленом; пряди, не заправленные за уши, подпрыгивают в такт. Его пальцы беспокойно постукивают по сигарете, стряхивая несуществующий пепел. О чем бы ни думал его кроличий мозг — это делает его дерганным. Сигарета догорает до фильтра, так и не познав настоящей затяжки. Натаниэль вздрагивает, когда обжигает пальцы, и наконец поднимает глаза: — Ты снился мне... — Голос его звучит странно хрупко, и Эндрю замечает это совпадение — почти те же слова, отражение того, что ему говорил Абрам. Он сохраняет пустое выражение лица, давая Натаниэлю возможность продолжить. — Еще до того, как я тебя нашел. Думал, это Аарон, но... Его взгляд устремляется к полумесяцу за окном. Свет падает на лицо, делая тени от длинных ушей еще более вытянутыми, почти демоническими. Эндрю не отводит глаз, изучая каждый оттенок выражений на чужом лице. — Что именно тебе снится? — Эндрю произносит эти слова с особой осторожностью, растягивая их, как будто подбирает ключ к сложному замку. Он невольно вспоминает, как обращался к испуганным животным в детстве, к бездомным кошкам, что прятались в тёмных углах домов, сидели там рядом с ним. Натаниэль похож именно на такую кошку — каждый мускул напряжён, готов в любой момент сорваться в бегство или в драку. Сейчас Эндрю определенно может понять слова Мэтта. — Я не уверен.. Я вижу много всего. — отвечает Натаниэль, и в этот момент происходит странная метаморфоза. Черты его лица как будто размываются, перестраиваются — высокие скулы становятся мягче, губы теряют недоверчивую кривизну. Наконец, он так сильно похож на Абрама, что Эндрю полностью убежден, что они действительно один и тот же человек. Его глаза кажутся бледнее, глубокий синий растворяется, выцветает от света, падающего на лицо. Волосы в тени теряют свой яркий оттенок, приобретая тёмные, каштановые ноты. Даже поза меняется — плечи опускаются, спина ссутуливается, как будто сбрасывая груз лет. — Я просыпаюсь до того, как увижу что-то важное, — разочарованно говорит он, и голос его звучит иначе — тише, моложе. — Обычно это край крыши или берег реки и ты... Говоришь со мной? — Натаниэль поднимает глаза, а когда Эндрю не дает реакции, это подталкивает его закончить мысль: — Я не уверен, о чём ты говоришь, но это спокойно и пахнет, как дым. Эндрю кивает ему, со слабой ухмылкой поднимая сигарету к губам в ироничном жесте. Он помнит места, что описывает Натаниэль. Он знает каждое слово тех разговоров, каждую паузу, каждый взгляд. Всего пару дней назад он был там, но теперь это кажется другой жизнью, другим веком, если быть точным. Он делает паузу, позволяя дыму выйти тонкими струйками из уголков его рта, прежде чем ответить, непреклонно: — Я верю тебе. Натаниэль моргает, снова отворачиваясь. Он шепчет так тихо, что его слова могли бы раствориться, будь вокруг них какой-то шум. Он произносит: — Я тоже хочу тебе верить. Тишина между ними становится почти осязаемой, густой и плотной, но уже не тяжелой, несмотря на это. Никакие слова сейчас не смогут пробить эту стену, но молчание — тоже ответ. В этом Эндрю, вроде как, настоящий мастер. Луна медленно растворяется в светлеющем небе, как последняя капля молока в кофе. Ее бледный лик тает, уступая место рассвету, который пробивается сквозь витражи, окрашивая каменный пол в кроваво-красные и янтарные оттенки. Натаниэль прислонился спиной к холодной стене, его фигура застывает в неподвижности, веки закрыты, сквозняк шевелит длинные пряди волос — и в такт им качается нарцисс в вазе. Эндрю не обманывается — он знает, что мальчик не спит. Но сам факт, что тот позволил себе закрыть глаза в его присутствии... Разве дикая кошка делает так перед тем, кому не доверяет? Всё хорошее заканчивается — для Эндрю скорее рано, чем поздно. Луна окончательно гаснет, словно последний огонек в ночи. Солнце, поднимаясь из-за зубчатых гор, окрашивает небо в бледно-розовые тона, а туман у подножия холмов стелется, как молочное озеро. Дворец пробуждается с тихим скрипом старых половиц, с глухими шагами по каменным коридорам. Где-то хлопает дверь, кто-то переговаривается вполголоса — сотни маленьких жизней, каждая в своем собственном ритме. Эндрю различает звон посуды, отдаленные голоса слуг. Натаниэль тоже уходит, в конце концов. Начинается новый день.