Арканум

Познай то, что перед лицом твоим, и сокрытое откроется тебе, ибо нет ничего тайного, что не стало бы явным.

***

Рутина Эндрю постепенно обрела новые оттенки — теперь, когда в его жизни появилось нечто, отдаленно напоминающее взаимопонимание, если такое слово вообще можно применить к их странным отношениям. Натаниэль стал приходить к нему в комнату по вечерам, принося с собой запах старых пергаментов и чего-то горьковатого — возможно, тех трав, что он иногда жевал, чтобы успокоить нервы. Они сидели на широком подоконнике, курили одну сигарету на двоих и разговаривали. Иногда эти разговоры касались новых обрывков воспоминаний, всплывающих в сознании Натаниэля, как пузыри на поверхности болота — мутные, искаженные, но все же что-то значащие. Иногда — когда память упорно молчала — они обсуждали древние легенды Долины, очертания далеких земель за ее пределами, теории о природе этого мира, которые занимали их умы, как паутина, сотканная из полуночных размышлений. В такие моменты Эндрю ощущал незримую стену между словами Натаниэля и правдой, которую тот так тщательно оберегал. Между тем, что произносилось вслух, и тем, что оставалось скрытым в тени, существовал целый мир умалчиваний и намеренных пробелов. Эта игра в молчанку превратилась в своеобразный ритуал, где каждый жест, каждая пауза говорили больше, чем сами слова. Наблюдательность Эндрю позволяла легко выявлять закономерности в этих уклончивых рассказах. Определённые темы неизменно встречали барьер — имена растворялись в безличности, даты теряли чёткость. Когда же повествование приближалось к ключевым событиям, к той черте, где кончалась ложь и начиналась неприкрытая правда, Натаниэль мастерски менял направление, словно опытный штурман, уводящий корабль от опасных мелей. Эндрю не обманывался этими уловками, но и не торопился разоблачать их. Он понимал цену молчания, негласную договорённость, что связывала их изначально. Только в редкие моменты, когда на кону оказывалось нечто действительно важное, когда предлагаемый обмен казался равноценным, Натаниэль позволял себе роскошь полуправды — тщательно отмеренной, ограниченной строгими рамками, но всё же настоящей. Бывали вечера, когда тишина между ними становилась красноречивее любых слов. Они сидели рядом на подоконнике или в закрытом коридоре, передавая единственную сигарету из рук в руки, как священный атрибут их собственного ритуала. Кончик её медленно тлел в полумраке, очерчивая в воздухе причудливые дымные узоры — то спирали, то кольца, то бесформенные клубы, растворяющиеся в темноте. А иногда Натаниэль исчезал. На день, иногда на два, возвращаясь с новыми отметинами на руках — царапинами, похожими на следы от веток, или синяками, которые он никогда не объяснял. Его взгляд в такие моменты становился отстранённым, будто часть сознания оставалась там, где он побывал, в тех местах, о которых никогда не рассказывал. Эндрю не спрашивал — он знал, что некоторые двери лучше не открывать без приглашения. Но как бы ни складывались эти дни — с их молчаливыми вечерами или внезапными исчезновениями — Натаниэль постепенно стал занимать в его жизни всё больше места. Как вода, просачивающаяся в трещины скалы — незаметно, но неотвратимо. Жизнь Эндрю обрела размеренность маятника — неумолимую и предсказуемую. Каждое утро начиналось в главном зале, с его семьей или с советниками — и те и другие научились игнорировать его присутствие. Затем следовали тренировки, превращавшие его мышцы в гудящие от напряжения канаты. Послеполуденные часы уходили на уроки в библиотеке, где древние фолианты хранили больше тайн, чем Натаниэль когда-либо собирался ему раскрыть. Занятия с оружием казались куда увлекательнее, даже несмотря на все их изъяны. — Твоя стойка — это оскорбление для любого, кто когда-либо держал меч в руках, — говорил Натаниэль, легко уходя от резкого выпада. Его собственные движения напоминали течение воды — плавные, не имеющие лишних элементов, смертельно эффективные. Эндрю справлялся не так уж плохо — деревянный меч был чуть легче его ракетки, и ему приходилось махать им с той же скоростью, но защита давалась куда хуже. Когда нужно было увернуться, он чаще подставлял плечи или спину, принимая удары с глухим стуком, от которого по телу растекалась тупая боль. Натаниэль в такие моменты качал головой, его лицо искажалось в гримасе. Это не было намного интереснее чем экси, но Эндрю все равно был рад не делать что-то такое же глупое, как ловля мяча в сетку. Что-то между ними изменилось — почти неуловимо, как смещение теней при закате. В редкие секунды между атакой и защитой, когда их взгляды встречались, Эндрю видел в глазах Натаниэля что-то новое — нечто живое и тёплое, что не поддавалось логическому объяснению. Это длилось мгновение или несколько, после чего Натаниэль вновь становился строгим учителем, назначенным против воли. Но в тишине ночи, лежа на кровати и прислушиваясь к отдаленным шагам стражи в коридорах, Эндрю позволял себе признать — все их встречи стали чем-то большим, чем просто необходимость. Они превратились в странный цикл, в котором боль смешивалась с удовлетворением, а усталость — с необъяснимым чувством принадлежности. Тень новообретенной близости с Натаниэлем принесла с собой двойственное проклятие — странное утешение дневных часов и жестокие ночные муки, когда сны возвращались с удвоенной силой, словно бурный поток, сметающий хлипкие заслоны сознания. Если в Тотспеле сновидения Эндрю оставались всего лишь хаотичными всплесками уставшего подсознания — то здесь, в Долине, они обрели пугающую осязаемость. Они владели им, как марионеткой, заставляя просыпаться со вздохом, зажатым в горле, с влажными от пота висками и дрожью в пальцах. Ему снился Натаниэль, выделяющийся как яркое пятно в Тотспеле, ему снился Абрам на их месте у реки, но в джинсах и толстовке, ему снился Натаниэль, но с тёмными волосами Абрама и наоборот — все это было жалкой игрой его фантазии, которая просто мешала ему жить. Ему так же снился поцелуй. Единственный реальный якорь — поцелуй с Абрамом на балконе после бала, когда мир сузился до точки соприкосновения губ, до дрожи в пальцах, впившихся в перила. Теперь его собственная память предательски разворачивала перед ним каждую деталь: мягкость слегка обветренных губ под его собственными; тепло кожи, проступающее сквозь тонкую ткань рубашки, когда он притянул Абрама ближе; предательский звук — тихий, почти стонущий — вырвавшийся у того, когда их языки коснулись; пальцы, запутавшиеся в его волосах, держащие так, будто боялись, что он исчезнет. Ему снился Натаниэль, наклоняющий голову, и Эндрю, тянущийся к его губам. Натаниэль не останавливал его — он никогда не останавливал. Эндрю просыпался с сухим ртом и учащенным сердцебиением, простыня намертво прилипла к вспотевшей спине. Благословением казалась хоть какая-то уединенность — собственная маленькая ванная, где он мог, стиснув зубы, погрузить лицо в ледяное полотенце, ощущая, как холод постепенно вытесняет дрожь и успокаивает бешеный ритм сердца. Иногда, уже после, стоя под струями воды, он ловил себя на мысли, что теперь, глядя на Натаниэля, невольно ищет в его чертах то же выражение — полуприкрытые веки, едва заметное дрожание ресниц, мягкую линию приоткрытых губ... Это были опасные мысли, которые Эндрю смывал с себя горячей водой и отказывался возвращаться к ним. Так вот, рутина. Время текло, недели складывались в ровную череду дней, подобно спокойным водам лесного ручья, постепенно шлифующим острые грани речных камней. В этом неторопливом ритме Аарон и Эндрю нашли неожиданное равновесие — их отношения обрели спокойную плавность, которой не было в той другой, настоящей — напоминал себе Эндрю — жизни. Они не стали близкими, но между ними исчезла та напряженность, что прежде всегда висела в воздухе. Тренировочные площадки тоже стали местом их странного сближения. Аарон неизменно избегал спаррингов с Натаниэлем, язвительно объясняя это неподобающими для короля методами ведения боя. Эндрю же воспринимал эти отговорки как вызов, подчеркивая, что брат короля не должен соответствовать иному стандарту. Аарон смущенно моргал на него, пока Натаниэль улыбался. Ники, вечный наблюдатель этих сцен, предпочитал держаться на почтительном расстоянии. Его присутствие ощущалось легким смехом, разносившимся по площадке, и поспешным отступлением к выходу при первых признаках серьезной тренировки — он был создан для любви, а не для войны, по его же словам. На исходе второй недели Ники, с характерной для него настойчивостью, повел Эндрю в глубины внутреннего сада — уединенный оазис, скрытый за высокими каменными стенами, но удивительно демократичный в своем предназначении. Это место не принадлежало исключительно королевской семье — здесь по вечерам собирались слуги, повара, оружейники и прочие обитатели дворца, чтобы сбросить с плеч тяжесть дней. Эндрю посетил сад всего дважды, но первый визит врезался в память неожиданной встречей. В сумеречном свете, под сенью древних дубов, он застал Эллисон и Дэн — непринужденно расположившихся на каменной скамье, их смех звенел в воздухе, свободный и легкий, будто все их обязанности и звания остались за садовыми стенами. Дэн, развалившись с непринужденностью человека, знающего себе цену, рассказывала историю о своем наставнике — бывшем королевском гвардейце, который несколько лет готовил ее к службе во дворце. В ее голосе, обычно таком резком и деловитом, появились теплые нотки, когда она произнесла его имя. И Эндрю не удивился, услышав знакомое сочетание звуков. Конечно, Дэвид Ваймак должен был спасать лисиц в каждом из миров. Дэн между тем продолжала рассказ, упомянув, что собирается навестить Дэвида в ближайшем отпуске. И тогда Эндрю ощутил неожиданное облегчение, волной накатившее из глубины груди — здесь Ваймак не был заточен в золоченой рамке портрета. Он дышал, ходил, наверняка все так же ворчал и учил своих подопечных. И в этом простом факте было странное утешение, маленькая победа над несправедливостью мироустройства. Эндрю чувствовал, как его защита ослабевает день ото дня. Он начал позволять себе расслабляться — настолько, насколько это вообще было возможно для человека, привыкшего жить в постоянной готовности к удару. Мысли о чужеродности этого мира стали приходить реже, теряя свою остроту. Какое это имело значение, в конце концов? Аарон был здесь. Ники. Натаниэль. Если бы он был смелее, то назвал бы это хорошим. Сегодня, однако, все было немного иначе. С самого рассвета воздух был наполнен странной тяжестью, словно сама атмосфера сгустилась в предчувствии перемен. Каждое движение, каждый звук казались приглушенными этой невидимой напряженностью, будто мир затаил дыхание перед чем-то неизбежным. Известие о прибытии Кевина Дэя к обеду заставило Эндрю ощутить знакомое беспокойство, которое проявлялось в нервном ритме его пальцев — они неосознанно выстукивали хаотичные мелодии по любой поверхности, оказавшейся в пределах досягаемости: дубовому столу, каменному подоконнику, рукояти кинжала у пояса. Разумом он понимал абсурдность своих ожиданий. Вероятность того, что этот Кевин будет помнить его, стремилась к нулю — в этом мире, как и в Тотспеле, их жизненные пути, скорее всего, никогда не пересекались. Но внутреннее чувство гнало по спине холодок сомнений. А что, если? Если невидимые нити судьбы все же соединили их здесь, сплетя новый, еще неизвестный ему узор? Возможно ли, что этот Кевин, как и тот другой, все еще ищет Дэвида? Нуждается ли в защите? Эти вопросы кружили в сознании, как осенние листья на ветру, не находя места для покоя. Эндрю сознательно избегал церемонии встречи, выбрав вместо этого полумрак потаенной кладовой комнаты, где тени казались надежными союзниками. Натаниэль, не задавая лишних вопросов, остался рядом — молчаливый свидетель его внутренней борьбы. Но когда ворота внутреннего двора наконец раскрылись, впуская Кевина в сопровождении Мэтта и Теи, Эндрю обнаружил, что стоит у окна в полном одиночестве. Тогда он услышал. Сначала — просто учащенное дыхание. Потом — странные, прерывистые звуки движений. Эндрю обернулся на этот подозрительный шум и увидел: Натаниэль сгорбился, его пальцы впились в собственную грудь, будто пытались вырвать оттуда невидимый груз. Медные пряди волос упали ему на лицо, скрывая выражение, но по тому, как судорожно поднималась и опускалась его спина, было ясно — это не просто волнение. Он не видел таких приступов со времен Тотспела. Сам Эндрю чудом избегал их, используя техники дыхания, но сейчас Натаниэль стоял там, цепляясь за последние обрывки своей сдержанности, и Эндрю замер, наблюдая, как паническая атака разворачивается во всей своей беспощадной красе — практически беззвучной, но от этого не менее разрушительной. Он видел, как Натаниэль пытается вдохнуть, но каждый глоток воздуха дается ему с мучительным усилием, будто грудь сжата невидимыми тисками. Воздух в комнате стал густым, удушливым, будто вытеснившим собой все дыхание. Эндрю не знал, что именно спровоцировало приступ — может, вид Кевина или Мэтта, выдернувших из глубин памяти забытые образы, может, запах дыма и горючего, а может, что-то совсем иное. Но это не имело значения сейчас. Он преодолел два шага, разделявших их, и положил ладонь на шею Натаниэля, начав считать вслух — четыре на вдох, семь на выдох, синхронизируя ритм с легкими нажатиями. Натаниэль постепенно успокаивался, медленно сползая по стене, пока не оказался на полу. Эндрю убрал руку, дрожащие пальцы зажгли сигарету и он выдохнул дым в сторону Натаниэля — зная, что это поможет. Тот осел, глубоко вдыхая дым, но через минуту-другую начал тихо смеяться — плечи тряслись, руки обхватили колени. — Эй, — его голос звучал хрипло, и Эндрю повернулся. — Такое уже было, а? Тогда это был призрак. А сейчас... хм? Что ещё я забыл? Смех был сухим, без тени веселья, граничащим с истерикой. Он закрыл рот ладонью, ногти впивались в кожу щеки, оставляя красные полосы. — Абрам. — Эндрю положил сигарету у стены и опустился на колени перед ним. — Абрам, прекрати. Снова положил руку на его затылок. Натаниэль поднял лицо, и Эндрю прижал свой лоб к его, закрыв глаза. — Ну, хватит, — пробормотал он тихо, деля это хрупкое пространство между ними, удерживая Натаниэля как можно ближе к земле, к реальности. — Ты вспомнишь. Рано или поздно. Натаниэль убрал руки от лица и Эндрю почувствовал его дыхание — теплое, с оттенком можжевельника и мяты. Он чуть отстранился, оставив между их лицами лишь пару сантиметров воздуха. Натаниэль взглянул на его рот. И Эндрю... хотел. Просто хотел... Он не должен был. Эндрю убрал руку и отполз назад, опустившись на задницу. Его пальцы казались чужими — грязными. Он умел только ломать, он не мог быть чем-то хорошим для людей вокруг, и его мысли показывали, насколько заостренным он был на самом деле. Натаниэль провел ладонями по лицу, уронил голову на колени, а потом поднял брошенную Эндрю сигарету, вдохнув в нее новую жизнь. Тишина между ними осталась тяжелой, но не неудобной. Как после бури, когда воздух еще дрожит, но самое страшное уже позади, и Эндрю позволил этому заполнить тесное укрытие, которое они делили, ровно до момента, когда они оба должны были идти. И так, рутина Эндрю дала трещину — всё из-за появления Кевина Дэя, что довольно типично. Тот жил во дворце уже несколько дней, но прежнего спокойствия как не бывало. Во-первых, Натаниэль словно растворился в воздухе. Нет, он не сбежал — просто перестал вести занятия, исчезал в дальних коридорах и мастерски избегал Кевина, будто тот излучал невидимый жар. Забавно, учитывая, что Кевин из Тотспела сторонился Абрама с тем же упорством. Что ж. Очевидно, между ними была история — вот только ни один, ни второй не собирались ее рассказывать. Во-вторых, само присутствие Кевина нарушало привычный порядок вещей. Дело в том, что Кевин Дэй был человеком, который не умел существовать вполсилы. Еще из реального мира Эндрю знал: Кевин Дэй заполняет собой любое пространство — намеренно или нет. Он говорил громко, смотрел прямо, улыбался, едва замечал камеру, и совершенно не понимал, как быть незаметным. Прямой, как фонарный столб, и простой, как бумага. Именно это Эндрю в нем ценил, хотя отсутствие позвоночника часто перевешивало положительные стороны Кевина. За дни во дворце он видел Кевина лично всего дважды. Первый раз — на официальном ужине, где тот в основном обсуждал что-то с Лютером, жестикулируя так широко, что едва не опрокинул бокал. Второй — на утреннем совещании, когда Лютер опаздывал, а Кевин, ничуть не смущаясь, подошёл к Аарону и Эндрю, оглядел их с явным интересом и выдал своим громоподобным шепотом: — Ого. Найти близнеца спустя девятнадцать лет — как это? Братья промолчали — они это умели. А Тея, стоявшая за спиной Кевина, фыркнула так громко, что он покраснел до кончиков ушей и поспешно отвернулся, бормоча что-то о "неловких ситуациях". Кстати, об ушах... Аарон рассказал это однажды вечером — между глотками терпкого чая, пахнувшего полынью и лавандой — Кевин Дэй не носил корону по праву крови, не полностью. Его отец был никем — драядом, а не человеком, без имени, без истории, без даже намека на наследие. Просто тень, случайно давшая жизнь будущему правителю. Бастард на троне — какой скандал. Но Кейли Дэй сломала хребет традициям, перевернула шахматную доску прямо посреди партии. Она, выбранная народом Альтергроу, правящая королева, не позволила никому оспорить права сына. Говорили, что после того собрания в зале совета остались пятна, которые так и не отмыли. Эндрю делал вид, что все это — просто фон, белый шум дворцовой жизни. Но он собирал каждую деталь, как собирал когда-то осколки воспоминаний в Тотспеле. Потому что знал: даже самая незначительная мелочь может оказаться тем крючком, на котором держится вся правда. А Аарон тем временем продолжал говорить, не замечая, как пальцы Эндрю сжимают чашку чуть сильнее, чем нужно. Хрупкое равновесие его дней дало трещину, но Эндрю не видел в этом реальной проблемы — он давно научился жить с постоянным ощущением шаткости под ногами. Выживание было его второй натурой, а адаптация — единственным неизменным правилом. Он подстроил тренировки под отсутствие Натаниэля, вымещая ярость на деревянном манекене, пока тот не начал крошиться под ударами. После слонялся по дворцу, изучая новые закоулки — пальцы скользили по холодным гобеленам, взгляд цеплялся за лица каменных статуй. Подслушивал обрывки разговоров стражников, пока не находил себя в библиотеке на закате, с тонкой книгой по истории доминионов под мышкой. Так прошло почти три дня. А сегодня Натаниэль сидел у его двери, поджав колени, — словно кающийся грешник у церковных врат, ожидающий отпущения. Эндрю сжал челюсть, собираясь пройти мимо, но остановился. В профиль Натаниэль выглядел как изможденный святой с древней фрески — впалые щеки, синева под глазами, мутный взгляд. Не было жалости, конечно нет. Но странное узнавание — будто они оба стояли теперь по ту сторону исповедальни. Он молча распахнул дверь, оставив ее открытой, и отодвинулся в сторону. Натаниэль вошел, привычным движением толкнул правую створку, затем нашел скрытый шпиндель и открыл левую. Эндрю был оскорблен тем, что не заметил этого сам, и немного недоволен тем, что Натаниэль не поделился этим раньше. Ну, что ж. Они свесили ноги в пустоту. Высота захватывала дух — холмы, река, дымка внизу, обычно видимые лишь как картина за стеклом, теперь были прямо под ними. Один неверный рывок — и падение станет необратимым. Вниз, вниз, вниз... Натаниэль заговорил, и мир вокруг Эндрю резко сузился до этого голоса. — Я кое-что вспомнил. — Кадык Натаниэля дрогнул, будто каждое слово давило ему на горло. Эндрю следил за его движением вверх-вниз, как за маятником. — Это... я вспомнил Кевина. Но ребёнком. Эндрю кивнул — что ещё оставалось делать? Натаниэль с неловкой поспешностью закурил сразу две сигареты, одну сунул ему в пальцы, другую зажал в дрожащих губах. Пепел осыпался на колени. — Воспоминание не отсюда. — Дым стелился между ними жидкой завесой. — Там у Кевина человеческие уши. И одежда странная, и... палка какая-то с сеткой. — Он резко отвернулся, впиваясь взглядом в землю далеко внизу, будто надеялся найти там ответы. Ветер уносил слова, но Эндрю ловил каждое. — И это не из Тотспела. Ясно. Эндрю изучал его профиль — напряжение в челюсти, моргание чаще обычного. Страх был осязаем. Они с Натаниэлем аккуратно обходили тему двойственности миров, хотя оба знали: что-то здесь не сходится. Для Натаниэля Тотспел мог быть прошлой жизнью, коллективным бредом, параллельной реальностью — чем угодно, кроме правды. Кроме места, откуда они действительно пришли в Долину. Мозг Эндрю методично перебирал факты, как детектив, раскладывающий улики на столе. Натаниэль, бегущий сквозь годы вместе с матерью — от отца, от прошлого, от самого себя. Абрам, чьи пальцы выводили на бумаге языки пламени и искореженный металл, тогда как Натаниэль помнил лишь финал — мать, растворившуюся в огненном вихре, в едком дыму, в кровавых брызгах. Кевин, сплетённый с Абрамом невидимыми нитями с тех самых пор, когда они были ещё мальчишками. И Рико — тень на периферии, чьи пальцы так или иначе сомкнулись на запястье Натаниэля, будь то поимка, удержание или что-то более сложное. Если отбросить шелуху домыслов, оставался голый скелет правды: ребёнок с дюжиной имён, загнанный в клетку, сплетённую из вороньих перьев и лжи. Ребёнок, для которого "после" оставалось слепым пятном, чёрной дырой в памяти. Сигаретный пепел полетел, подхваченный ветром, когда Эндрю задался вопросом: какой должна была быть его собственная история? Какое именно "до" он сам забыл? Сердце Эндрю стучало ровно, а босые ступни качались над пропастью, когда он вновь бросил взгляд вниз. Были ли эти ответы ему действительно нужны? Имело ли значение, откуда растут корни этого мира, если он все равно не мог отсюда выбраться? Но любопытство грызло его изнутри — неумолимое, настойчивое. Поэтому, когда сигарета догорела и фильтр обжег пальцы, он разомкнул губы. Он говорил. Рассказал Натаниэлю, что настоящий мир был началом всего, что Тотспел — лишь промежуточная станция, а Абрам знал это, потому что собирал осколки реальности, как мозаику, в своих картинах и снах. Снова тихо признал, что умер перед тем, как очутиться в Долине, но тут же оговорился — не помнил, как попал в Тотспел. Не помнил, что случилось с ним там, в мире, который когда-то был единственно возможным. Слова лились легко, будто он собирал их неделями, вплетая в старые разговоры новые детали. Вот откуда взялись ракетки. Вот почему спортивная форма казалась такой обычной, а номер на щеке беспокоил. Натаниэль слушал, не перебивая — тихо, как ребенок, которому читают страшную сказку на ночь. А когда Эндрю замолчал, тишина между ними повисла такой густой, что он почувствовал, как сознание начинает отключаться. Усталость въелась в его кости как ржавчина в броню, а воспоминания, еще секунду назад копошившиеся на краях разума, отступили. Он не спал, но и не бодрствовал — просто существовал где-то между, в странном оцепенении, глядя в темноту перед собой. Натаниэль заговорил, когда первые лучи солнца начали пробиваться сквозь туман: — Почему ты здесь? — Эндрю медленно повернул к нему голову, и Натаниэль уточнил, разминая пальцами край своего рукава: — Я не знал, что есть выход. Что можно сбежать в другой мир, что есть загадка, которую нужно решить. Но ты знаешь. И ты всё ещё здесь — не бежишь, не предпринимаешь ничего. Позволяешь времени утекать. Почему? Его голос не звучал ни осуждающе, ни удивлённо — просто вопрошающе, с лёгкой дрожью, будто он боялся ответа. Эндрю ответил после паузы, голос хриплый от долгого молчания: — Я не бегаю. — Он выдохнул дым в сторону рассвета. — В этом нет толка. Это была правда, чистая, как есть. Эндрю никогда не умел убегать — этот путь всегда заканчивался тупиком. В детстве, будучи наивным, он сбегал из домов, но полиция быстро находила ребёнка на улицах и тащила обратно. Он убегал из приютов прямо перед усыновлением, не желая попадать в руки тех, кто мог оказаться опаснее, чем неблагополучие общих домов. Но его не спрашивали — просто возвращали. Снова и снова, пока Эндрю не усвоил, что бегство не работает. Тогда Эндрю решил, что он будет тем, кто останется. Он будет давить, пока не появится хоть какая-то лазейка, хоть малейший шанс выжить. Он не мог отбиться, но мог стать настолько неудобным, чтобы от него отказались. Не мог убежать, но умел прятаться так, чтобы его не достали. Не мог скрыться — но мог заставить систему запереть его в колонии, оборвать все связи с приемной семьей, сжечь все письма и заставить их отвалить, в конце концов. Бегство было иллюзией, зато у него были знания — о людях, о правилах, о слабых местах. Были кулаки, ножи, ярость, которую он копил годами. Он не убегал. Он учился ломать всё, что пыталось заставить его бежать. Тишина повисла между ними, и только далёкий крик птицы где-то внизу нарушил её. Натаниэль смотрел на него, будто видел впервые. Он прокашлялся, немного погодя, и посмотрел на свои пальцы, задумчивый, а после заговорил вновь: — Итак... Кевин? В первом мире он был связан с нами обоими, а в Тотспеле был основным двигателем расследования, твоего перемещения и, может быть, моего, так? — Натаниэль казался увереннее, чем за последние недели, и в нём было что-то от того Абрама, каким Эндрю видел его в последний раз. И что-то было... Неважно. Эндрю сосредоточился на словах, обдумывая. Да, конечно, он уже знал это — Кевин был важной частью этой головоломки, и он был здесь не просто так. Но если Тотспел сам подсунул Кевина ему в руки, то Долина, напротив, делала всё, чтобы их пути не пересекались. Кевин посещал приёмы вельмож, общался с Лютером и не имел в своём плотном расписании ни секунды на «второго сына» королевства. Эндрю был слишком низок для таких высоких встреч. Натаниэль не сильно выигрывал в этом плане — племянник главы семьи, которого даже не было во дворце, даже в самой Долине, не мог просто так просить аудиенции у короля и в лучшие времена. А сейчас, когда среди слуг ползли странные шёпоты, а вельможи бросали косые взгляды друг на друга — и подавно. Дилемма. Им нужно было заполучить Кевина, задать ему несколько вопросов и при этом не лишиться головы — учитывая, что оба не числились в списке любимчиков Лютера. Эндрю медленно покачал головой, не находя подходящих слов, а Натаниэль продолжал смотреть на него с непоколебимой настойчивостью — в глазах читалось упрямство, граничащее с одержимостью, словно он пытался вырвать ответ силой одного лишь взгляда. Это быстро стало невыносимым. Эндрю поднял руку и приложил два пальца к щеке Натаниэля, мягко, но твердо убирая его лицо в сторону. Кожа под пальцами оказалась неожиданно теплой, несмотря на прохладный воздух вокруг, почти горячей, и на мгновение он почувствовал, как под ней дрогнули мышцы. Глупый кролик. Натаниэль ухмыльнулся жесту, затем — о! — щёлкнул пальцами: — Мать Кевина была мечницей! — Эндрю нахмурился, и Натаниэль, заметив его недоумение, поспешил пояснить, — Кевин тоже мечник, ну? — Эндрю всё ещё не понимал, и Натаниэль закатил глаза. — Он не откажется от хорошей тренировки, Эндрю. О нет. Натаниэль собирался заставить Эндрю добровольно тренироваться с Кевином, мать его, Дэем. Это был крах. Эндрю серьёзно подумывал прыгнуть с этого проклятого окна прямо сейчас. Он не прыгнул с обрыва в ту ночь — и теперь отчетливо понимал, что это была его первая ошибка. Легкие тренировочные доспехи, звенящие при каждом движении, придавливали плечи к земле. Настоящий меч в руке казался одновременно инородным телом и продолжением его руки — холодная сталь, горячие ладони. Он стоял, прислонившись к ограждению, рядом с Аароном и Мэттом. Солнце пекло макушку, но Эндрю игнорировал и жару, и разминку — его внимание целиком принадлежало происходящему перед ним. Кевин напоминал охотничью собаку, почуявшую дичь — его доспехи, больше похожие на кожаную броню странствующего дуэлянта, чем на защитное снаряжение, подчеркивали каждое движение. Но меч... Меч был чисто драядским — тот же изгиб клинка, тот же баланс, что Эндрю держал сейчас. Когда Натаниэль разыгрывал жребий, Эндрю поклялся бы, что видел, как тот подменил камешки. Но вот они уже на площадке — дети, забывшие друг друга, но взрослые, скрестившие клинки. Первая атака Кевина была подобна удару молота — прямой, точной, без изысков, но с такой силой, что даже воздух завыл. Натаниэль не блокировал — он растворился, будто дым, и клинок просвистел в сантиметре от его плеча. — Ты замедляешься, — его голос был ровным, хотя грудь вздымалась. — Или я ускоряюсь? Кевин не ответил — его следующая серия ударов напоминала град, обрушившийся на крышу. Но Натаниэль был уже не там. Он скользил между атаками, как тень между вспышками света, его меч выписывал сложные узоры, заставляя Кевина терять равновесие. Мэтт присвистнул, когда их клинки сошлись в искрящемся поцелуе стали. Эндрю не мог отвести глаз. Дело в том, что Эндрю до сих пор не видел Натаниэля в настоящем бою — их тренировки с мечами сводились либо к избиению деревянного манекена (которому Эндрю в приступе скуки дал имя Чарли), либо к их собственным спаррингам — которые, по язвительным замечаниям Натаниэля, мало чем отличались от упражнений с Чарли. Но сейчас — сейчас Натаниэль двигался иначе. Он фехтовал с безрассудством человека, которому неведом страх перед лезвием — но в отличие от Эндрю, его уверенность не была слепой. Каждый шаг, каждый наклон, каждый бросок вперёд — всё это было выверено с математической точностью. Его главным оружием была не сила удара и не его точность, но скорость — вот что делало его опасным. Что толку от мощи удара, если клинок пронзает ваше горло раньше, чем вы успеваете его заметить? Мечи вновь встретились — и на этот раз клинок Натаниэля плавно описал дугу, остановившись в сантиметре от шеи Кевина. Король замер. На площадке воцарилась тишина, нарушаемая только тяжелым дыханием бойцов. Мэтт хлопнул в ладоши с шумом, достойным ярмарочного представления — его восторг был таким же безудержным, как у ребенка, впервые увидевшего фокусника. — Ну что! — Его голос громко разнесся по площадке. — Полагаю, мой король должен признать поражение? Грудь Кевина вздымалась глубоко, но на его лице не было и тени разочарования — скорее, он выглядел так, будто обнаружил под рождественской елкой долгожданный подарок. — Ты... — он сделал шаг вперед, не убирая восхищенного взгляда с Натаниэля. — Ты самородок. Что это за стиль? — Его меч со звоном вернулся в ножны, но сам он остался на месте, будто боясь упустить что-то важное. — Моя мать обучала меня всем школам боя драяд, но то, что ты показал... Кто был твоим учителем? Натаниэль вздрогнул, словно от невидимого удара — лишь на мгновение, но Эндрю заметил. Он знал — тема учителей Абрама не была приятной, по какой-то причине. Тем не менее, Натаниэль лишь выпрямился, убирая меч за спину. — Это... семейное, полагаю. — Его голос звучал ровно, но пальцы слегка подрагивали. — А ты... левша, да? — Он приподнял бровь, протягивая левую руку для рукопожатия. Когда Кевин вложил в нее свою ладонь, Натаниэль неожиданно перевернул ее, изучая пальцы и запястье со странной сосредоточенностью. — Интересный бой... — пробормотал он, больше себе, чем собеседнику. — ...У тебя не было, не знаю, травм на этой руке? — Эй! — Кевин резко выдернул ладонь, лицо покраснело от возмущения. Натаниэль словно только сейчас осознал, что сказал, но извиняться не стал — просто пожал плечами, отступив на шаг. Бой Мэтта и Аарона прошел куда спокойнее, хотя Эндрю не мог не отметить мастерство брата. Аарон держал меч с уверенностью опытного бойца — странное зрелище для того, кто, по идее, никогда не участвовал в настоящих схватках. Он не блефовал — каждый удар был точным, поза — неожиданно устойчивой, подобна его позе на поле. Используя низкий рост как преимущество, он заставлял Мэтта опускать взгляд, открывая верхнюю линию защиты. И когда тот наконец совершил роковую ошибку — клинок Аарона уже ждал у его груди, завершая поединок. Следующими по жеребьёвке должны были выйти Эндрю и Натаниэль — но в этом не было никакого смысла. Эндрю знал — он не смог бы увернуться даже от первого удара. Он уже собирался отступить, как вдруг Натаниэль опередил его, обращаясь к Аарону: — Прошу прощения, ваше высочество. — Его поклон был неестественно плавным для человека, который обычно двигался как сжатая пружина. — Эндрю ещё не готов к бою на мечах — его обучение только началось. Аарон выдохнул с облегчением, Эндрю прищурился на этот жест. Кевин лишь пожал плечами, и Эндрю уже разворачивался, когда Натаниэль продолжил: — Однако, в рукопашном бою он показывает куда более впечатляющие результаты. Если позволите — мы могли бы провести схватку в этом стиле? Аарон нахмурился, но взгляд его скользнул к Кевину, передавая право решения гостю. Тот впервые за день внимательно рассмотрел Эндрю — изучающе, будто видел впервые. — Ну... — Кевин почесал подбородок. — Хороший бой никогда не будет лишним, верно? Эндрю вздохнул и начал сбрасывать доспехи прямо на поле — бесполезный процесс их одевания был забыт. Натаниэль вышел из раздевалки свежий, будто не готовился ко второму поединку. Кевин, рядом с ним, всё еще выглядел запыхавшимся — и Эндрю на мгновение позавидовал этой выносливости. Хотя, у каждого свои таланты, вероятно. Они сошлись в центре площадки. Натаниэль шепнул так, чтобы слышал только он: — Докажи, что моё время не было потрачено впустую. Первый удар Натаниэля Эндрю пропустил намеренно — позволил кулаку просвистеть в сантиметре от виска, ощущая, как воздух рассекается у самого уха. Эти удары все равно не шли ни в какое сравнение с сокрушительными атаками Рене, которые он отражал месяцами. Второй удар он парировал предплечьем — кожа тут же вспыхнула жгучей болью, но Эндрю лишь стиснул зубы. Они начали кружить друг вокруг друга, нарушая ровный рисунок песка под ногами. Где-то вдалеке Мэтт что-то выкрикивал, но звук терялся в гуле крови, стучавшей в висках у Эндрю. Натаниэль атаковал — его удары сыпались как перезрелые груши с дерева, уверенные и многочисленные. Эндрю ловил запястья противника, почти чувствуя под пальцами учащенный пульс, но тот выскальзывал, как ртуть, оставляя на ладонях лишь жгучее воспоминание о прикосновении. Эндрю ответил, сделав ложный выпад в живот, заставив Натаниэля инстинктивно опустить защиту, а затем вложил всю силу корпуса в точный удар прямо в солнечное сплетение. Натаниэль согнулся с хриплым выдохом — и этого мгновения должно было хватить. Эндрю рванул вперед сразу, но противник уже оправился. Внезапно мир перевернулся — спину с силой вдавило в песок, острые камешки впились в кожу сквозь тонкую ткань. Локоть Натаниэля прижался к его горлу, а колено перекрыло бедро, лишая подвижности. — Доволен? — Натаниэль тяжело дышал ему в лицо, и Эндрю почувствовал, как горячее дыхание обжигает губы. Влажные от пота пряди волос свисали вокруг его ушей, пахнущие травами, металлом и чем-то неуловимо Натаниэлевским. Эндрю ответил яростным рывком. Рискуя повредить шею, он ухватился за рубашку Натаниэля — ткань натянулась, обрисовывая рельеф мышц под ней — и с силой перевернул их. Теперь он сверху — его бедра сжимали бедра соперника, а пальцы впились в запястья, прижимая их к песку. — Доказал? — выдохнул он, ухмыльнувшись, неожиданно не в силах сдержать прилив удовольствия от победы. Натаниэль вспыхнул, его зрачки расширились, губы слегка приоткрылись. Эндрю почувствовал, как под пальцами действительно ускоряется пульс. Они застыли так на мгновение — слишком долгое, может быть. Наконец, Эндрю резко отстранился, поднимаясь на ноги, вспоминая, где они находятся. Натаниэль отряхнулся, будто ничего не было, но не смотрел на Эндрю, пока Аарон объявлял новую схватку, а Кевин болтал о драке. Затянувшаяся тренировка подходила к концу. Солнце клонилось к горизонту, окрашивая песок площадки в золотисто-розовые тона. Они медленно собирали разбросанное оружие — мечи, щиты, наручи — металл теплый от солнца и чуть липкий от пота. Кевин, сняв кожаные перчатки, вытер лоб рукавом, оставив на дорогой ткани темный влажный след. Его дыхание уже выровнялось, но на шее еще пульсировали набухшие вены. — Спасибо, что позвали, — сказал он Аарону, и в его обычно громком голосе прозвучала неожиданная мягкость. — Это было... освежающе. Совсем не то, что наши официальные встречи. Аарон, поправляя рукава, слегка наклонил голову в сторону брата: — Вообще-то идея принадлежала Эндрю. Эндрю лишь слегка приподнял подбородок, когда Кевин, почесав затылок, повернулся к нему: — Ну... спасибо, Эндрю. Мэтт, уже успевший перекинуть полотенце через плечо, широко улыбнулся: — Да, спасибо, Эндрю! Честно, после всех этих церемоний и приемов... — он сделал выразительный жест рукой, — наконец-то можно было выдохнуть. Кевин фыркнул, но в его глазах мелькнуло согласие. В этот момент Аарон вдруг выпрямился — не просто расправил плечи, а изменился весь, от положения головы до постановки ног. Даже тень от него легла иначе — четче, прямее, королевски. Когда он заговорил, его голос звучал глубже, размереннее, с новыми обертонами власти: — Мы могли бы... — он сделал едва заметную паузу, — встретиться снова? В подобной... неформальной обстановке. Эндрю замер, наблюдая за братом. В уголке его зрения Натаниэль почти незаметно прикусил губу — их план начинает работать. Эндрю вернул свое внимание к Аарону: перед ним снова стоял не тот сломленный мальчик, чьи синяки от материнских побоев никогда полностью не сходили. Этот Аарон держался с такой уверенностью, будто королевские одежды действительно могли переписать саму его суть. Эндрю никак не мог привыкнуть. Кевин замер, изучая Аарона долгим взглядом, в котором читалась внезапная настороженность. Его пальцы непроизвольно сжались. — Я понимаю, ваше высочество, — голос Кевина, обычно твёрдый и уверенный, теперь звучал размеренно, будто он взвешивал каждое слово. — Ваш регент... весьма принципиален в вопросах традиций. Я думал, вы... — он резко моргнул, и Эндрю заметил, как Натаниэль за его спиной замер, прислушиваясь, — ..не поймите меня неправильно. Я уважаю ваши обычаи. Даже рад, что наш главный торговый партнер остается верен своим принципам. Но ваш дядя... — уголок его рта дрогнул, — ..он несколько... архаичен. Аарон не ответил, лишь слегка наклонил голову — жест, который мог означать что угодно. Натаниэль поймал взгляд Эндрю и едва заметно поднял бровь. — Я был бы рад продолжить наше общение. — Кевин сделал шаг вперед, и его глаза неожиданно нашли Эндрю. — С вами обоими. — Его зеленые глаза, всегда такие открытые, теперь казались непроницаемыми. — Ты недавно здесь, но, насколько я знаю... — он бросил взгляд на Аарона, ища подтверждения, — ..скоро получишь полные права. Так что... Громкий звон разорвал напряженную паузу — Натаниэль уронил связку мечей, случайно или намеренно, Эндрю не мог понять. Металл гулко зазвенел о камень, заставив всех вздрогнуть. Аарон подозвал Натаниэля жестом, и он подошел, вытирая ладони о штаны, осторожный. — Мы думали о... менее официальной встрече, — продублировал Аарон, и в его голосе снова, по какой-то причине, появились нотки того неуверенного мальчика, которого знал Эндрю. — есть идеи? Натаниэль кивнул, его глаза скользнули к Кевину, затем к Эндрю, выстраивая невидимую связь между ними: — Лес за северной стеной. Охраняемая территория, но... достаточно уединенная для приватной беседы. — Он сделал паузу, специально обращаясь к Кевину: — Лошади будут готовы завтра, сразу после завтрака. Если это приемлемо. В это время Лютер обычно на совете, Аарон чаще с ним, чем нет, но его отсутствие никого не удивит. Им придется ехать на лошадях. Чудно. Когда Эндрю вернулся в свои покои, первые сумерки уже окрашивали коридоры дворца в синеватые тона. Дверь скрипнула знакомым звуком, но что-то в воздухе комнаты сразу насторожило его — легкий ветерок шевелил занавески, принося запах ночных цветов. Он замер на пороге, пальцы непроизвольно сжали рукоять кинжала за поясом. Окно — он отчетливо помнил, как перед уходом защелкнул ставни, теперь же створки распахнулись, и последние лучи заката скользили по полу, выхватывая из полумрака странный предмет. Доски скрипнули под сапогом, звук показался неестественно громким в тишине. На холодном камне подоконника лежала карта. «XVIII. ЛУНА». Эндрю осторожно поднял ее, ощущая под пальцами шероховатость старинной бумаги. Края были слегка помяты — от времени или от чужих рук. Он знал, что закрывал окно, как он делал каждый день месяца, он знал, что его комната была не тронута, потому что тонкая бумага торчащая из двери все еще была там, а складка ковра была расположена ровно так, как он ее оставил — так что да, он знал, что никто не заходил в его комнату. Чертов Тар, Таролог или как бы этот мудак себя ни назвал. Белая и рыжая лисицы на карте замерли в вечном кружении вокруг луны, ее холодный свет струился по бумаге, как жидкое серебро. Эндрю поднял карту к окну, ловя последние лучи заката, чтобы рассмотреть отблески, но вместо этого луна под светом стала красной как кровь, на шерсти белой лисицы под грудью расплылось алое пятно, глаза рыжей лисицы загорелись, как синий огонь, и Эндрю отбросил карту от себя, обожженный. Игра света, иллюзия, как угодно, но это не было нормальным, ничего из этого не было. Он стоял неподвижно, ощущая, как дыхание рвется из груди неровными толчками. Глаза медленно скользили по предметам, выхватывая каждую деталь: дубовую раму окна с выщербленными углами, потертый ковер с выцветшим узором, кровать с грубым льняным покрывалом, вазу на подоконнике, пустую. Свечи на массивном комоде отбрасывали дрожащие тени, и воск застыл на бронзовых подсвечниках неровными наплывами. Он закрыл глаза, вслушиваясь в звуки, проникавшие сквозь толщу стен: далекий рокот реки, бьющейся о каменные опоры дворца, скрип старых половиц под чьими-то осторожными шагами, прерывистый ритм собственного дыхания. Снаружи доносились последние трели вечерних птиц, а в комнате слышалось тихое шуршание тканей, продуваемых сквозняком. Глубокий вдох наполнил легкие сложной смесью ароматов: медовой сладости свечей, свежести ночного воздуха, врывавшегося через приоткрытое окно, и едва уловимого запаха пыли на поверхностях. Пальцы автоматически сжали край рукава — ткань все еще казалась ему слишком мягкой. Большие пальцы провели по загрубевшим ладоням, нащупывая знакомые неровности мозолей. Язык нашел след от недавнего укуса, и медный привкус крови растекся по рту, резкий и живой. Когда Эндрю открыл глаза — последние лучи солнца уже скрылись за горизонт. Ночь обещала быть долгой.