Арканум

Он постоянно, день и ночь, в горах и гробах, кричал и бился о камни.

***

Эндрю решительно пропустил ужин, бросив на ходу короткое объяснение первой попавшейся на глаза служанке с подносом. Его шаги, быстрые и решительные, эхом разносились по пустым каменным коридорам, пока он направлялся в библиотеку — не желая снова ждать. Мысль билась в висках, как пойманная птица: какого черта он забыл про карты? В его скудных познаниях карты Таро были не более чем яркими бумажками, инструментом шарлатанов и уличных гадалок. Его знакомство с ними ограничивалось случайными обрывками разговоров, подхваченными в переходах между приютскими спальнями и школьными коридорами — отрывочными, бессвязными, ничего не значащими. Имя бога в этом мире, однако, намекало на разгадки. Прожитый в Долине месяц оказался слишком коротким сроком, чтобы в совершенстве овладеть языком, но Эндрю сумел ухватить его основы. Словарь, зачитанный до дыр, постоянно лежал на его столе — страницы измучены частым перелистыванием. В библиотеке пахло старым пергаментом и пылью. Эндрю провел пальцем по корешкам, выискивая все, что было подписано именем Тара. Книги оседали на столе тяжелыми кирпичами, будто не желали раскрывать свои тайны. Первая же открытая страница заставила его скривиться. Текст напоминал библейские притчи — те самые, что зачитывали им в приютах по воскресеньям, и те, которые Лютер любит больше собственного сына. Это вызвало дежавю их расследования в Тотспеле, но не то чтобы они чего-то добились. «...И была земля пуста и безгласна. И восстал цветок первый среди тьмы, и не смогли ветры и снега яростные сломить его. Узрев сие, земля благословила его, и наполнилась вся твердь жизнью. И родила земля Тара, сильного духом. И воззвал Тар: "Да будут мне братья!" И сотворились люди и драяды. Возгордились же люди и подняли руку на мать-землю. И рек Тар: "Оставьте путь гибельный!", Но не послушались. Тогда провел он реку между народами и удалился от детей непокорных, оставив их на суд свой.» Эндрю скривил губы. Еще одна сказка, еще один бог, бросивший свое творение. Да простит его Рене. Пальцы Эндрю скользили по пожелтевшим страницам, оставляя едва заметные отпечатки на бумаге, которой было больше лет, чем всем прошлым жизням вместе взятым. Каждая глава повторяла одно и то же — Долина как осколок райского сада, Тар как далекий создатель, давший своим детям проклятие свободы. Ни строчки о картах. Эндрю провел ладонью по лицу, чувствуя, как усталость оседает свинцовой тяжестью в уголках глаз. Тогда в памяти всплыл подход Абрама — искать не слова, а узоры, не текст, а структуру. Пальцы сами нашли нужную страницу в оглавлении — «Правление Тара». Правила жизни, обряды поклонения, заветы о защите природы. И там, в самом конце раздела, крохотный абзац — Арканы. Путеводные знаки для тех, кто готов следовать. Это было близко. Он погрузился в чтение, мир вокруг перестал существовать. Только когда тени от свеч стали неестественно длинными, а в горле запершило от пыли веков, до его сознания донесся шорох шагов. Знакомый голос раздался прямо за спиной, заставив Эндрю вздрогнуть — настолько он был поглощен текстом: — Эндрю? Ты здесь? Натаниэль появился из-за стеллажа, его медные волосы тускло поблескивали в дрожащем свете угасающих свечей, будто впитавшие последние лучи заката. Несмотря на то, что они виделись всего пару часов назад, Эндрю не смог отвести взгляд — в этом человеке всегда было что-то неуловимо меняющееся, как узор на поверхности воды. — Ники сказал, ты пропустил ужин. Натаниэль приблизился беззвучно, как всегда, его пальцы скользнули по корешкам разложенных книг, оставляя едва заметные следы на пыльных обложках — следы присутствия среди древних знаний. Брови приподнялись в вопросе, отражая на себе блики свечей: — Решил изучить религию? Почему? Эндрю тяжело выдохнул, откинувшись на спинку стула до скрипа дерева. Ладонь, прижатая к глазам, не могла скрыть усталость — он даже не заметил, как время пролетело, как комната погрузилась в полумрак, где самым ярким светом стали бледные лунные блики, проникающие сквозь витражное окно и рассыпающиеся по стенам причудливыми разводами, словно пытающиеся прочесть за него эти древние тексты. Когда он опустил руку, взгляд сам нашел Натаниэля в полутьме — и в этот момент Эндрю понял, что помощь неизбежна. Некоторые двери можно открыть только вдвоем. — Когда я появился в Тотспеле... — голос звучал хрипло от долгого молчания. Эндрю сглотнул, ощущая сухость во рту. — В первую же ночь... передо мной явилось что-то.. Призрак? Скелет? — Он сжал кулаки, пытаясь точнее описать неописуемое. — Оно дало мне карту. Башня. Я... разорвал её, как только взял в руки. Натаниэль молча опустился на соседний стул. Его поза была расслабленной, но глаза — внимательными, будто впитывающими каждое слово. Молчаливое принятие позволило Эндрю продолжить: — Потом были другие. Дурак — с твоим изображением. — Уголки его губ дрогнули при воспоминании о картинке и надписи на ней. — Точная копия. Эти острые уши, рыжие волосы... всё. Отшельник — это я. Повешенный — Абрам. Дьявол... — Он замолчал, вспоминая, как Натаниэль — тогда еще Абрам — вздрогнул при виде того аркана. — И Справедливость... с Кевином. Эндрю достал из-за пояса две карты. Бумага была теплой от контакта с телом. — Эту, — он постучал по карте Колесница, — получил от того... скелета-призрака в первый день здесь. — Палец дрогнул на изображении луны. — А эту нашел сегодня. На подоконнике. С вороньим пером. Натаниэль принял карты, его пальцы замерли на поверхности, ощущая едва уловимую шероховатость бумаги. В лунном свете изображённые лисицы будто ожили — краски переливались, тени двигались, создавая иллюзию дыхания. — Любопытно, — его голос был тише шелеста страниц. Он вернул карты, но в его глазах застыло что-то новое — настороженное понимание, будто в этих изображениях он разглядел куда больше, чем просто красивые рисунки. Пальцы Натаниэля нервно выстукивали хаотичный ритм по деревянной столешнице, пока он, похоже, взвешивал решение. Внезапно он прервал этот неровный барабанный бой и потянулся к поясу — туда, где обычно прятал ножи. Но вместо лезвия на стол легла карта. «СИЛА. VIII.» Эндрю пристально рассмотрел её — тот же стиль исполнения, та же плотная бумага с характерной фактурой. На карте была изображена женщина с холодными, серыми газами, ведущая льва на поводке. — Я тоже, — начал Натаниэль с непривычной осторожностью, — получил карту. Ещё когда впервые попал сюда. — Его пальцы скользнули по стопкам книг, перебирая потрёпанные обложки в явных поисках чего-то конкретного. Не найдя нужного, он резко поднялся, отбрасывая со лба мешающую прядь. — Я кое-что нашёл тогда. Эндрю последовал за ним через лабиринт стеллажей. Они поднимались по винтовой лестнице, где каждый шаг заставлял древние ступени стонать. Воздух становился гуще, пах воском и временем. Секция иной литературы пряталась в самом дальнем углу — крошечное помещение, куда лунный свет не доставал. Свечи на стенах едва боролись с тьмой, отбрасывая дрожащие тени на стены. Натаниэль двигался с поразительной уверенностью, его пальцы скользили по корешкам, будто ведомые невидимой нитью. Остановился у самого дальнего стеллажа, где книги выглядели забытыми — их переплеты потрескались, а страницы сыпались от времени. — Бесстрашный или безумный? — пробормотал Эндрю, наблюдая, как Натаниэль, не колеблясь, снимает с полки тонкий том в потертой коже и подносит прямо к пламени свечи. Золотые буквы на обложке вспыхнули в огне: «Арканы». Ни автора, ни даты — только это слово, втесненное на кожу с такой силой, что рельеф можно было ощутить пальцами. Эндрю вышел из темноты, подставляя книгу под лунный свет, который теперь пробивался сквозь высокое витражное окно, рассыпаясь по страницам цветными бликами. Бледные лучи выхватывали из полумрака иллюстрации — те же образы, что и на его картах, но словно увиденные сквозь толщу веков, через призму забытых времен. Бумага шелестела под его пальцами, как живая, а чернила на страницах переливались, будто только что нанесенные — одни буквы казались выцветшими, другие выглядели настолько свежими, что могли оставить следы на подушечках пальцев. Он поворачивается к Натаниэлю с вопросом на губах — и внезапно замирает. Тот стоит совершенно неподвижно, уставился на Эндрю, сливаясь с тенями, будто сам стал частью библиотеки. Лунный свет скользит по его лицу, превращая резкие черты в размытую маску из света и тьмы. Только глаза горят в полумраке — два холодных огонька, установившиеся на Эндрю. Задумчивость или воспоминание — Эндрю не может понять, и эта неопределенность заставляет его кожу покрыться мелкими мурашками. — Эй? — голос Эндрю звучит громче, чем планировалось, нарушая хрупкое равновесие. Книга исчезает за поясом, его руки скрещиваются на груди, пальцы впиваются в собственные локти. Он застывает в ожидании, чувствуя, как сердце бьется чуть быстрее обычного. Натаниэль сглатывает, едва заметно отступая назад, пока его плечи не касаются древних полок, но взгляд не отводит — будто прикован к Эндрю. В тишине библиотеки слышно, как трещит воск в подсвечнике, как где-то далеко скрипит дерево, словно само здание дышит. Эндрю использует эту паузу, чтобы запечатлеть каждую деталь. В полумраке библиотеки Натаниэль выглядит иначе — края его силуэта смягчены усталостью, медные пряди беспорядочно спадают на лоб, тень от ресниц ложится на щеки неровными пятнами. Он кажется почти... домашним, уязвимым. Настоящим. Этим редким, непривычным состоянием Эндрю любуется дольше, чем следовало бы. — Я уснул сегодня после тренировки, — голос Натаниэля вырывается из тишины, чуть хрипловатый. — И мне снился Тотспел. Эндрю не реагирует, сохраняя каменное выражение лица. Они проходили это уже десятки раз — Натаниэль делится обрывками снов, Эндрю подтверждает или опровергает их. Отработанная рутина, привычный ритуал. Но затем Натаниэль добавляет, и его слова повисают в воздухе: — Мы были вдвоем. Луна была красной. Эндрю замирает. Воспоминания о ночи под кровавым светом луны разные — жаркие, хаотичные, пропитанные чем-то первобытным, он не уверен, что именно видел Натаниэль. Ночь была длинной. — На балу. На балконе, — продолжает Натаниэль, замечая смену выражения. Его голос звучит тише, но четче, будто он бросает вызов. — Что мы там делали, Эндрю? Вопрос висит между ними, тяжелый и дрожащий, как взведенный курок. Эндрю медленно оглядывает Натаниэля с ног до головы — поджатые пальцы, слегка напряженные плечи, расширенные зрачки, в которых отражаются прыгающие язычки пламени, будто в них заперт целый пожар. Он делает шаг вперед, намеренно медленный. Затем еще один, пока не оказывается вплотную, прижимая Натаниэля к полкам, но оставляя пространство для отступления — всегда оставляя выбор. Когда тот не уходит — руки Эндрю поднимаются почти без его ведома, скользя по воздуху у висков Натаниэля, не касаясь, но находясь так близко, что он чувствует тепло его кожи, смешанное с медом и чем-то неуловимым, уникальным, принадлежащим только Натаниэлю. Взгляд Натаниэля мечется по лицу Эндрю — глаза, губы, снова глаза, будто он не может решить, на чем остановиться. Эндрю медленно проводит языком по пересохшей нижней губе, наблюдая, как Натаниэль следит за этим движением, затаив дыхание, будто перед ним разворачивается самое захватывающее представление в мире. — Ну что, Натаниэль, — голос Эндрю становится низким, почти намеренно мягким, обволакивающим, — на что это было похоже? Натаниэль отвечает движением — подбородок опускается, сокращая и без того крошечное расстояние между ними. Их дыхание смешивается в узком пространстве, создавая собственный микрокосмос, где больше нет ни библиотеки, ни карт, ни прошлого. Так близко они уже были пару дней назад — но тогда между ними стояли призраки памяти, а теперь была только тишина, ставшая внезапно такой же древней и значимой, как священные тексты вокруг. Эндрю чувствует, как Натаниэль шевелится — руки убираются за спину в странном жесте покорности и доверия, обнажая линию ключиц, бледных в слабом свете. Рубашка слегка трепещет от учащенного дыхания, и Эндрю кажется , что он чувствует, как под тонкой тканью бешено бьется сердце. Когда Натаниэль наконец поднимает глаза, в них читается не просьба, а вызов — тот самый, что сводит Эндрю с ума. — Это было похоже на поцелуй... — слова выходят шепотом, не от смущения, а потому что в этом пространстве громкие звуки кажутся кощунством. Губы Натаниэля повторяют интонацию Эндрю, играючи отражая его манеру речи, будто между ними завязался танец, в котором каждое движение имеет значение. — ...И, может быть, ты хотел бы поцеловать меня ещё раз? Последняя фраза звучит с легкой насмешкой, но в голосе Натаниэля слышится дрожь, которую он не может скрыть. Его руки сжимаются за спиной, словно пытаясь удержать себя от того, чтобы схватить Эндрю и потянуть к себе. Эндрю медленно наклоняется, давая Натаниэлю время отстраниться, но тот не двигается, лишь прикрывает глаза, расслабляет губы.. И тогда расстояние между ними окончательно исчезает. Это невозможно жарко — теперь, спустя дни мучительного ожидания, спустя недели подавленных желаний, которые Эндрю методично заталкивал в самые дальние уголки сознания, запирал на тяжелые замки и старался забыть. Он помнит всё — каждое мягкое, осторожное касание с Абрамом, каждый вздох, каждый трепет ресниц. Конечно помнит. Но не может поверить, как сильно поцелуй Натаниэля одновременно такой же и совершенно иной. Его губы — мягкие и слегка обветренные — прижимаются почти неистово, без тени той первоначальной неуверенности, что была у Абрама. Тело Натаниэля полностью подается вперед, выгибаясь к Эндрю дугой, будто стремится стереть последние миллиметры между ними. Эндрю перекладывает ладонь на щеку Натаниэля, пальцы автоматически ищут знакомую линию шрама — но кожа под подушечками пальцев идеально гладкая, а когда он проводит языком по шву губ, то не находит шероховатого рубца. Натаниэль открывает рот — свободный, честный, без тени сомнений — и вздыхает прямо в поцелуй, горячий выдох смешивается с дыханием Эндрю. Тот отвечает, углубляя контакт, слегка кусая нижнюю губу Натаниэля и оттягивая ее, вызывая приглушенный стон, рождающийся где-то в глубине горла. Они вспыхивают, как сухой трут — Натаниэль учится стремительно, быстрее, чем Абрам когда-то, и вскоре отвечает с той же силой, тем же напором. Его пальцы впиваются в бицепсы и запястья Эндрю, притягивая ближе, будто между их телами не должно быть даже воздуха. Целует так, словно нет ничего важнее в мире, будто кислород — выдумка сумасшедших, а дышать можно только губами друг друга, обмениваясь вдохами и выдохами в этом бесконечном, пьянящем ритме. Однако кислород на самом деле важная штука, поэтому они вынуждены оторваться друг от друга, деля один воздух на двоих. Груди вздымаются в унисон, щеки Натаниэля покрываются алым румянцем, а его взгляд становится почти влажным, расплывчатым. Эндрю не хочет думать о том, что выглядит так же, если не хуже — с опухшими губами и диким блеском в глазах. Он берет руки Натаниэля и кладет их себе на волосы и плечи — немой приказ, ясное разрешение. Не говорит ни слова, зная, что Натаниэль не пойдет дальше того, что Эндрю предлагает ему. Они стоят так, застывшие во времени, и Эндрю кажется, что над их головами проносится вечность, но это не имеет значения — ничто не имеет значения, кроме возможности снова прикоснуться. Он целует Натаниэля опять, с той же яростью, и тот отвечает взаимностью, сжимая его волосы и плечо, а Эндрю держится за талию и шею Натаниэля, целуя, целуя, целуя без конца, будто пытаясь наверстать все потерянное время, все упущенные возможности. Когда у Натаниэля заканчивается воздух — первым, к его явному неудовольствию — Эндрю отстраняется совсем немного, смещая поцелуи на челюсть и шею. Его рука скользит по плечу Натаниэля, собирая мягкую ткань рубашки под пальцами, и он чувствует что-то еще, но его мозг отказывается обрабатывать эту информацию, не тогда, когда его поцелуй чуть выше ключицы вызывает дрожь и еле слышный, задушенный стон Натаниэля. Эндрю выпрямляется, прижимаясь лбом к плечу Натаниэля, слушая его прерывистое дыхание, но не целуя больше, хотя все его существо требует продолжения. Он думает о том, как было бы прекрасно отказаться от кислорода навсегда, но Натаниэль прерывает этот поток мыслей, проводя губами по длинному уху Эндрю — медленно, намеренно, изучающе. Эндрю дрожит, к своему глубочайшему стыду, и почти чувствует ухмылку Натаниэля, когда тот захватывает хрящ зубами — совсем чуть-чуть, едва ощутимо, но этого достаточно, чтобы Эндрю отстранился с легким рычанием в горле и снова напал на его губы, уже почти беззвучно ругаясь между поцелуями. Он отрывается снова спустя вечность — изменившийся угол лунного света теперь падает на край книжного шкафа, и Эндрю отчетливо видит лицо напротив: губы опухшие и красные, глаза, затуманенные возбуждением, красные пятна по шее и челюсти, которые исчезнут через несколько минут, но которые Эндрю уже жаждет оставить снова — и снова — и снова. В этот момент его сознание заполняет навязчивая мысль — упасть на колени прямо здесь, среди древних фолиантов и трепещущих свечных теней, дать волю рукам и губам, исследовать каждую линию этого тела. Но трезвая часть разума быстро берет верх — библиотека в основном пуста в этот поздний час, конечно, но не гарантированно. Стража совершает обходы, работники канцелярии иногда задерживаются допоздна, а слуги и графы периодически ищут здесь уединения. И, ну, Эндрю никогда не был эксгибиционистом. Поэтому он делает шаг назад, преодолевая собственное возбуждение, натягивая рубашку чуть ниже, чтобы скрыть очевидные следы. С трудом игнорирует то, как бесстыдно Натаниэль поправляет свои брюки прямо перед ним. Эндрю проводит рукой по волосам, пытаясь привести себя в порядок, не находя слов, которые могли бы адекватно описать то, что только что произошло между ними. А Натаниэль — бесстыдник — просто ухмыляется ему, наглый и самодовольный, когда произносит своим хриплым после поцелуев голосом: — Ага. — бормочет он, — Похоже на сон. Эндрю не в силах хмуриться по-настоящему, но все равно пытается передать взглядом, что он не впечатлен. Они осторожно выглядывают из-за книжных шкафов, но коридоры библиотеки пусты — только тени танцуют на стенах в свете догорающих свечей. Не задерживаясь, Эндрю направляется к своей комнате, чувствуя, как Натаниэль следует за ним, в двух шагах позади. Их тени сливаются на каменных стенах, то удлиняясь, то сокращаясь, когда они проходят привычным маршрутом — через потайные лестницы и темные коридоры. Каждый шаг дается Эндрю с трудом — ему приходится сжимать кулаки, чтобы не прижать Натаниэля к стене в одном из этих укромных уголков, не возобновить то, что они начали. Но длинный день, полный тренировок, исследований и карт, берет свое — Эндрю продолжает идти шаг за шагом, не оборачиваясь. У двери своей комнаты он замирает. В этот момент он не уверен, чего хочет больше — затащить Натаниэля внутрь и продолжить или дать им обоим время. Натаниэль, кажется, чувствует эту внутреннюю борьбу и принимает решение за них обоих, делая шаг назад. — Эм... — он всё ещё выглядит разбитым после их поцелуя, но достаточно собранным, чтобы Эндрю позволил ему взять управление. — Ты же еще не спал, да? Эндрю не реагирует, зная, что Натаниэль прекрасно осведомлен о его сегодняшнем расписании — пара часов сна ночью не могли считаться полноценным отдыхом, но признавать это вслух означало проявить слабость, а Эндрю никогда не сдавался так легко. — Эндрю, — Натаниэль продолжает тише, его голос звучит необычно мягко. — Мы поговорим об этом... — он делает неопределенный жест между ними, — позже, ладно? Эндрю почти хочет возразить, что никакого этого не существует, что это просто случайность, вспышка, ничего не значащий момент. Но если быть честным? Он устал. Устал от борьбы, от отрицания, от попыток убедить себя, что не хочет этого — не хочет Натаниэля, Абрама. Он жаждал этого неделями, месяцами, возможно, с самого первого дня, с первой встречи, когда ледяные глаза прожигали его насквозь, а ядовитые слова лились из греховных губ, расползаясь, будто чернила по воде. Он кивает, побежденный, и видит, как глаза Натаниэля вспыхивают в темноте, как отражение луны в стекле. Тот отступает медленно, намеренно, и в последний момент, уже поворачиваясь, бросает через плечо взгляд, который обжигает сильнее любого прикосновения. Эта ухмылка — одновременно торжествующая и опасная, — этот палец, проводящий по покрасневшим губам, остаются с Эндрю, как клеймо. Дверь закрывается с едва слышным щелчком, и Эндрю обрушивается на кровать, словно подкошенный. Его тело пронзает глухая боль — не только от изнурительных тренировок, но и от эмоционального напряжения, копившегося весь день, и от поцелуя, что перевернул все внутри, смешав мысли в хаотичный вихрь. Он прижимает ладони к лицу, ощущая, как кожа под ними пылает, опаленная. Он не должен был этого делать. Не должен был поддаваться ни Натаниэлю, ни Абраму. Не в их положении, не с грузом прошлого, не с той скрытой опасностью, которая висит над ними, как дамоклов меч. Но даже зная всё это, даже понимая все риски и последствия, Эндрю не может найти в себе ни капли сожаления. Сон накрывает его, как тёплая волна, прежде чем он успевает обдумать что-то ещё. Последнее, что он осознает перед тем, как погрузиться в забытье — вкус Натаниэля на своих губах и слабый, едва уловимый запах трав, оставшийся на его руках. Завтрак прошел в непривычной суматохе — приезд Кевина Дэя спровоцировал цепную реакцию, заставив вельмож из соседних доминионов спешно собираться и прибывать ко двору еще до официального приёма. Лютер был полностью поглощен их размещением, поэтому, когда Аарон скромно сообщил о совместной конной прогулке, Эндрю впервые увидел, как лицо его дяди озаряется от слов кого бы то ни было. Итак, они стояли у конюшен. Эндрю высматривал Натаниэля, не зная, будет ли хуже или лучше, если увидит его сейчас, но искал в любом случае — словно траектория его взгляда была предопределена. Натаниэля, как оказалось, среди них не было. Как и Мэтта, и Теи — это была приватная встреча строго королевской семьи, и Эндрю не знал, к лучшему это или к худшему. Конный спорт оказался не тем умением, которое Эндрю мог бы с гордостью добавить в список своих достоинств. Однако судьба смилостивилась — под его седлом оказался массивный черный мерин с флегматичным нравом, чья покорность граничила с равнодушием. Это позволяло Эндрю сохранять видимость контроля, хотя каждое движение лошади под ним заставляло мышцы напрягаться в ожидании подвоха. Доверия к животному не было и в помине, но выбирать не приходилось. Их маленький отряд достиг опушки леса, сопровождаемый лишь мягким перестуком копыт и редкими птичьими криками. Ники, возглавлявший процессию, вел себя так, будто действительно развлекался — то склонялся к уху своей лошади, шепча что-то, что заставляло ее уши нервно подрагивать, то внезапно отпускал поводья, провоцируя рывок вперед, а затем резко осаживал животное, заставляя его вставать на дыбы с театральным великолепием. — Она тебя сбросит, — заметил Аарон, но в его голосе звучала не столько забота, сколько привычная снисходительность. — Ни за что, — Ники рассмеялся, шлепнув лошадь по шее с фамильярностью старого приятеля. — Мы с ней понимаем друг друга. Эндрю наблюдал за этой игрой, чувствуя, как его собственный мерин фыркает под ним, будто разделяя его скепсис. Кевин, ехавший чуть впереди, сохранял королевскую сдержанность, но расслабленность плеч выдавала его удовольствие от прогулки. Эндрю позволил своей лошади ускорить шаг, пока не поравнялся с ним, соблюдая комфортную дистанцию, но достаточно близко, чтобы разглядеть детали. Кевин выглядел в полном порядке — безупречно соответствующий своему статусу, но завороженный природой вокруг. Меч по-прежнему болтался у его бедра, сталь поблескивала в редких лучах света, пробивающихся сквозь сгущающийся лес. Эндрю задержал взгляд на рукояти, разглядывая искусно выкованную лису — изящную, с тонко проработанной мордой, но с явными следами частых прикосновений. Кевин приподнял бровь, заметив его пристальный взгляд, и Эндрю, не найдя лучшего способа, задал вопрос: — Этот меч... — он кивнул в сторону рукояти, — ..похож на драядскую работу. Разве люди не изобрели чего-то более... практичного? Кевин хмыкнул, но не выразил никакой конкретной эмоции, отвечая: — Это меч, который мой отец выковал в подарок моей матери. — О. — Эндрю пролистал в памяти известные ему факты, но ничего не сходилось. — Я думал, твой отец... неизвестен? Кевин посмотрел на него прямо, слегка нахмурившись, но не смутившись. — Он неизвестен знати. Им незачем знать имя гвардейца, который посмел полюбить королеву. — Он задумчиво склонил голову, и в этот момент выглядел настолько по-кевински, что Эндрю невольно представил его не здесь, в седле, а на диване у Эбби, сгорбившимся над собственной ладонью, разбитым, но все равно собранным — как будто он учился склеивать себя из осколков. — Я думаю, он и сам не знает, что у него есть сын... — Кевин на секунду замолчал, прежде чем продолжить, — Моя мать оставила письмо, но оно так и не было отправлено. Эндрю не думал, что ему известно хоть что-то о Кейли Дэй, кроме того, что она мертва. Он ничего не знал и о письме, но что-то в этом рассказе щекотало его память, будто что-то... Его конь внезапно взбрыкнул, и Эндрю инстинктивно дернул поводья, едва удержавшись в седле. Он наклонился, чтобы осмотреть землю, и заметил большую пушистую пчелу, которая только что пронеслась прямо под носом лошади. — Серьезно? — пробормотал он, глядя, как насекомое лениво удаляется. Лошадь нервно перебирала копытами, и Эндрю не мог не усмехнуться. Но, впрочем, у каждого свои фобии. Он немного отстал от остальных — теперь, когда Аарон завел разговор с Кевином вместо него, Эндрю оказался не у дел. Краем глаза он заметил движение в стороне от тропы и лишь на секунду задержал взгляд. Он уже понял, что не был слишком умным. Он свернул на узкую тропинку, углубляясь в темную часть леса. Деревья сгущались вокруг, будто нехотя пропускали его дальше. Воздух становился влажным и густым, пропитанным запахом прелых листьев, хвои и чего-то древнего — то ли корней, то ли грибов, то ли самой земли. Дубы здесь были исполинскими, их стволы покрыты бархатистым мхом, а ветви сплетались так плотно, что небо превращалось в редкие просветы грязновато-зеленого света, будто кто-то намеренно затянул мир мутным стеклом. Чем дальше Эндрю продвигался, тем тише становилось вокруг. Исчезли птицы, стих шелест листьев, даже поступь лошади глушила мягкая подстилка из перегноя. Он чувствовал это кожей — необъяснимую, глубинную неправильность места. Эндрю не находил в себе сил повернуть обратно. Маленький домик появился за поворотом тропы — неожиданно, будто его поставили специально. Небольшой, приземистый, словно вросший в землю под тяжестью лет. Кирпичные стены, когда-то рыжие, теперь почти полностью скрылись под слоем мха и лишайников, превратившись в часть леса. Черепичная крыша местами просела, кое-где отсутствовали целые плитки, но странным образом не было видно ни одной упавшей. Несмотря на всю заброшенность, домик не выглядел пустующим. И когда дверь тихо скрипнула — сама по себе или от ветра, — Эндрю уже спешивался, привязывая коня к покосившемуся забору. Эндрю подошел к крыльцу. Доски немного гнулись под его весом, но выдержали, скрипя протестом. Он принюхался — пахло лесом, конечно, сушеными травами, может быть, и... слабыми, едва уловимыми нотами шоколада? Странно. Итак, Эндрю толкнул дверь. Внутри было на удивление ухоженно — куда больше, чем снаружи. Будто бы домик, несмотря на то, что его терзали ветра и опутывали лианы, не позволил ничему чужому проникнуть внутрь. Ничему, кроме Эндрю, очевидно. Резное дерево мебели, руны, вырезанные на столах и даже вплетенные в узор половиц, толстые ковры с геометрическими орнаментами и камин, в котором потрескивали дрова, наполняя комнату теплом. Но больше всего его внимание привлекла коллекция стеклянных фигурок на полке у стены. Эндрю медленно подошел ближе, хмурясь, потому что — какого черта — он знал каждую из этих фигурок, он сам выбирал их. Это были вещи из офиса Би — Бетси Добсон. Но здесь, в глубине леса... Мысль оборвалась на полуслове, когда за его спиной скрипнула половица. Эндрю двинулся быстрее, чем успел осознать опасность — рука уже тянулась к ножу, пальцы сжимали рукоять, но он замер на полпути, так и не выхватив оружие. Конечно. Фигурки. Горячий шоколад. И как он вообще мог подумать, что это место принадлежит кому-то, кроме Би. Она стояла там, с той же легкой, чуть усталой улыбкой. Невысокая, мягкая, с морщинками в уголках глаз — они выглядели точно так же. Если бы Эндрю не знал лучше, он бы даже не заметил длинных ушей и куда более длинных, чем раньше, волос, собранных в небрежный хвост. Все это было так похоже на нее, что у него перехватило дыхание. Где-то глубоко внутри поднялось что-то горячее и колючее — он почти разозлился, почти почувствовал желание ударить кулаком по столу или, может быть, закричать впервые за последнее десятилетие. Но Би лишь слегка кашлянула и указала на стол у стены. — Может быть, ты бы хотел присесть? Эндрю не смог отказаться. Эндрю казалось, что они молчат часами, но, вероятно, прошло всего несколько минут — ровно столько, чтобы молоко успело закипеть над огнем. Би разлила его по кружкам, и сладковатый запах горячего шоколада сразу заполнил комнату, смешавшись с древесным ароматом смолы из камина. Если бы Эндрю закрыл глаза, он почти мог бы представить себя в ее офисе — светлом, уютном, где каждая вещь лежала на своем месте с педантичной точностью, а тишину нарушал лишь шелест бумаг и их голоса. Он почти вспомнил их последний разговор — тот, что был перед всем этим, — но вместо этого поднял глаза. Би не смотрела на него, занятая своими кружками. Он все равно спросил, и голос его прозвучал жестче, чем он ожидал: — Кто ты? Она приподняла бровь. Умная женщина. Она всегда знала, что в вопросы нужно смотреть чуть глубже, чем они заданы, и потому не ответила прямо, а переспросила с легкой улыбкой: — Кто я где? И разве это не было разгадкой? Разве не было подсказкой, какой она была — Би, которая здесь, но при этом словно знала больше, чем говорила? Эндрю был уверен, что она понимает. Что все вокруг — иллюзия, что этот мир, что эти миры ненастоящие. В груди вспыхнуло предвкушение, тут же перешедшее в злость, и он поставил кружку на стол с таким грохотом, что часть шоколада выплеснулась на дерево. — Не надо, Би. Ты знаешь, о чем я, верно? Ты знаешь, что это не по-настоящему, да? Как мне выбраться — ты тоже это знаешь? Она убрала кружку, медленно, осторожно, вытерла пролитое краем фартука, а затем подняла на него взгляд — прямой, честный, как всегда. — Я бы не хотела путать тебя, но... я не уверена, о чем ты говоришь. Ты забрел в дом ведьмы, никто не приходит сюда просто так. Так что, да, я думаю, у тебя есть вопросы. Конечно. Но я их не понимаю. Он моргнул, внезапно сдувшись, уставший от собственных попыток докопаться до правды. Ведьма. Да, это имело смысл, если знать Би. Разочаровывало, что она не давала всех ответов сразу. Ну, ладно. Он снова взял кружку, отпил до половины. Горячий шоколад растекался по языку привычной сладостью. Он задумчиво посмотрел на кружку, затем на свои руки. Сегодня они были закрыты, хотя это стало редкостью в последнее время. Он вспоминает о своих чистых запястьях и о шраме от пули под его одеждой. В конце концов он остановился на простом вопросе: — Ты знаешь, что есть другие миры? — О, — сказала Би, ее брови слегка приподнялись. — Это любопытный вопрос, куда интереснее тех, что мне обычно задают. — Она встала, повернулась к полке и достала тонкую старую книгу в потертом переплете. — Я думаю, я верю в это, да. — Ее пальцы бережно перелистывали страницы, пока не нашли нужную. — Вот. — Она протянула книгу Эндрю. — Это учение о том, что все мы пришли сюда, переродившись из зеркал. Эндрю посмотрел в книгу, но не видел толком. Учение? Вера? Чудно. Би — чудачка, какой сюрприз. Он вздохнул, чувствуя, как запястья начали зудеть. Расстегнув один из наручей для верховой езды, он почесал кожу, когда вдруг заметил, как Би пристально уставилась на его руки. Ее глаза загорелись любопытством, а серебряные украшения в ушах позвякивали, когда она наклонилась к Эндрю ближе. — Хм, — произнесла Би, ее голос звучал задумчиво. — Твои руки не выглядят правильно. Это было... странное замечание. Би — та, что Бетси, — безусловно, знала о его шрамах. Они были зафиксированы в медицинской карте еще психологом из колонии, с холодной профессиональной пометкой о склонности к самоповреждению. С тех пор каждый новый специалист начинал беседу с неизменного вопроса, произносимого с дежурным выражением заботы. Но Би никогда не спрашивала. В этом заключалась ее особенность, та черта, что делала ее идеальной для работы с лисами. Она игнорировала любые упоминания того, что уже было аккуратно задокументировано в его истории — и вспышки агрессии, и периоды отстраненности, и бледные полосы на коже, выступающие рельефом на его руках. Би всегда предпочитала иметь собственное мнение. Однажды на сеансе он обронил, что старшекурсники приняли его нарукавники за способ отличаться от Аарона, а она спросила — А для чего они на самом деле? — он просто оттянул ткань, ровно настолько, чтобы показать. Би тогда лишь моргнула — без тени жалости или осуждения. Единственным ее вопросом было — Ты все еще это делаешь? Он ответил — Нет. — и на этом всё закончилось. Теперь же эта Би — ведьма — просто смотрела. Словно знала, что должно быть что-то еще, но не требовала объяснений. Просто ждала — решится ли он заговорить. Когда молчание затянулось, она поднялась, двигаясь бесшумно, и исчезла в глубине домика. Вернулась с зеркалом — старинным, в деревянной раме, покрытой тем же мхом, что и стены снаружи. Его руки начали зудеть сильнее. — Знаешь, Эндрю, — начала она, хотя он не называл ей своего имени, — у ведьм есть способы узнать сокрытое и без слов. Он замер, лишь веки дрогнули в мимолетном движении, пока он наблюдал за ритуалом. Би двигалась с последовательной скрупулёзностью — сначала зажгла свечи, их пламя заплясало, отбрасывая трепетные тени по стенам, затем взяла пучки сухих трав, и горьковатый аромат разлился в воздухе, когда она поднесла их к огню. Дым вился причудливыми спиралями, окутывая пространство смутным покрывалом. Его взгляд скользил за движениями ее пальцев, выводивших руны по краям зеркала. Каждое прикосновение оставляло едва заметный след, будто невидимые нити, сплетающиеся в сложный узор прямо на поверхности стекла. Она повторяла эти символы снова и снова, с сосредоточенностью мастера, знающего, что любая ошибка может разрушить хрупкую гармонию ритуала. Он не вмешивался, не задавал вопросов. Здесь, в этом пространстве, где реальность переплеталась с чем-то древним и непостижимым, он позволял событиям течь своим чередом. Смиренные обретут милость или что-то в этом духе. Он сосредоточился на фигурках — полной коллекции из ее офиса. Одна все еще должна была лежать в его сумке в колледже, он так и не успел ее отдать. Наконец, когда его кружка опустела, оставив на дне лишь горьковатый осадок нерастворенного шоколада, Би забрала посуду и снова села напротив. Свечи пахли горячим воском, травяной дым стелился легкой пеленой, делая воздух густым и тяжелым. Эта тяжесть окружала Эндрю со всех сторон, но он не шевелился — просто ждал, чувствуя, как что-то сгущается вокруг. Би протянула ему зеркало. Он не был уверен, что хочет видеть в нем что-то. Не был уверен, что хочет знать. Но в своей жизни он был уверен лишь в нескольких людях — и, ну, Би стала одной из них. Поэтому, он опустил взгляд. Зеркало треснуло в его руках почти сразу — но за мгновение до этого, за секунду, он успел увидеть, и его память прокрутила это снова — и снова — и снова. Его собственное лицо, бледное, осунувшееся. Кровавая рана на виске чернела, запекшаяся кровь слепила волосы с левой стороны, а синяк темнел по всей скуле, перетекая на глаз. Зеркало выпало из его рук, рассыпавшись на осколки, но Эндрю остался сидеть на месте. Его руки тряслись, тело дрожало, и он пытался понять, где он, что он видит, что он чувствует. Его бесполезное сознание заволокло плотной дымкой, настолько густой, что он перестал понимать, кто он и что он. Смешно, но его мозг забыл, как дышать. Что-то двигалось вокруг, свет менялся, становился то ярче, то тусклее, а он всё ещё не дышал, дым от зажжённых трав заволакивал всё вокруг. Но мертвецам и не нужен воздух, не так ли? Кто-то коснулся его плеча, и Эндрю сжался, готовый убить, наброситься, защититься — но его опередили. Обжигающая пощечина по левой щеке заставила его вспомнить рану, увиденную в зеркале. Он вцепился в свои волосы, дергая их, задыхаясь. И тогда воздух ворвался в легкие, обжигая их. Хрип вырвался из его горла, и он пошатнулся, почти упал — но что-то удержало его, опустившись вместе с ним на колени. Он собрал последние силы и поднял глаза — на него смотрели такие же. Это было самым странным в нахождении близнеца — сотни частей себя самого и сотни противоположных одновременно. Аарон стоял перед ним, бледный, с расширенными зрачками, и Эндрю медленно поднял руку, коснувшись его лица. Пальцы скользнули по щеке и в светлые волосы — проверяя, нет ли там раны, не пострадал ли близнец, не его ли это было отражение. Аарон замер, сжимая его запястье в ответной хватке, слишком тугой для обычного испуга. Они так и застыли — двое на земле, в слабом свете, пробивающемся сквозь листву, пока издалека не донесся шум. Чей-то голос звал их, сначала неразборчиво, потом все ближе. Эндрю медленно приходил в себя, осознавая положение: он сидел в грязи, одежда помята, но сам он цел. Аарон перед ним, все еще на коленях, его светлая лошадь беспокойно переступала копытами позади. Никакого домика. Никакой Би. На нем все еще не было одного нарукавника. — Эй, эй? — Аарон заговорил охрипшим голосом, будто кричал до этого. Наверное, так оно и было. — Ты меня слышишь? Ты в порядке сейчас, Эндрю? Эндрю посмотрел на него, неуверенный, насколько нормально сейчас засмеяться, поэтому продолжил молчать. Он дрожал, щека горела, кожа под волосами, где он дергал их, тоже пылала. Но он был целым. Как он мог сказать об этом? Как он мог сказать, в порядке ли он? Как объяснить, что с ним вообще происходит теперь? Он покачал головой, не имея сил на ответ, а Аарон смотрел на него пристально и долго, будто пытался прочитать что-то между строк, в тех местах, где слова застревали. В конце концов Аарон встал, подтянув Эндрю за собой, и громко свистнул. Эндрю не дрогнул, даже когда Кевин и Ники появились секундой позже, их лица напряжены, глаза бегают от одного к другому, выискивая объяснение. — Вероятно, конь Эндрю скинул его с седла. — сказал Аарон ровным голосом. — Я думаю, он стукнулся головой. Кевин, благородный до мозга костей, тут же предложил свою лошадь — самую крупную и спокойную. Аарон довез Эндрю до замка, почти не касаясь его. Эндрю в любом случае ничего бы не сказал. Он сидел, держась за седло, и смотрел, как лес медленно отступает за их спинами, оставляя позади тот домик, которого не было. Оставляя ту Би, которая не могла быть здесь. Оставляя треснувшее зеркало и мертвое лицо, которое он теперь носил внутри, вместе с остальными призраками — призрак самого себя. Натаниэль встречал их у входа в конюшню с привычной ухмылкой на лице. Его выражение изменилось, когда он увидел Эндрю и Аарона на одной лошади. — Что произошло? — Натаниэль шагнул вперед, перехватывая поводья и направляя лошадь в стойла. Эндрю по-прежнему не собирался говорить, его взгляд был пустым и отсутствующим, поэтому Аарон решил ответить вместо него: — Эндрю упал с лошади, я думаю. Он был... не в порядке. Не приходил в себя. Лицо Натаниэля потемнело, глаза сверкнули холодным стальным блеском, когда он осматривал Эндрю с головы до ног. Эндрю хотел бы найти силы что-то сказать, но вместо этого просто слез с лошади и не сопротивлялся, когда Натаниэль начал осматривать его на предмет повреждений. Его пальцы осторожно замерли в миллиметре от покрасневшей щеки, затем взгляд переметнулся к Аарону. — Он не приходил в себя! — Аарон вскинул руки в защитном жесте. — Он не дышал, черт возьми! Натаниэль кивнул, видимо, удовлетворенный объяснением. — Я отведу тебя в комнату, ладно? Эндрю медленно поднял на него глаза, изучая гладкую кожу. Лишь неаккуратный порез на хряще уха — вместо глубокого шрама, пересекавшего лицо, который был у Абрама. Эндрю облизнул пересохшие губы и прошептал хрипло, так тихо, что слышно было только Натаниэлю: — Кем бы мы были без своих самых страшных шрамов, Абрам? Натаниэль моргнул, его глаза мельком скользнули по обнаженному запястью Эндрю, прежде чем он отпрянул, будто обожженный. Эндрю развернулся и пошел прочь.