Арканум

Бойся ворона — его крик несёт смерть!

***

Эндрю задерживает взгляд на пустом месте — там, где еще вчера лежал Нил, где всё ещё оставался вмятый след его тела, тепло, дыхание, а теперь только пыль, осевшая в складках ткани и поднятая утренним ветерком, который пробирается сквозь щели в стенах. Пыль кружится в узком луче света — тяжелая, почти осязаемая, как пепел после невысказанных слов. Он поднимается медленно — так, будто его кости наполнены свинцом, будто каждый сустав сопротивляется движению, скрипит, не желая подчиняться. Зажигалку, которую Эндрю находит там, где должен был быть Нил, он сжимает в кулаке до боли — металл холодный и сырой. Он не смотрит на нее, просто отправляет в карман, где она становится еще одним мертвым грузом. Потом — пинок в бок Аарону, резкий, без предупреждения. Тот кряхтит, откатывается, но поднимается, потому что знает — это не вопрос. Ники ворчит что-то сквозь сон, когда Эндрю пинает его тоже, но Эндрю уже не слушает. Его внимание переключается на Кевина — длинную фигуру, свернувшуюся под одеялом, как будто оно может его защитить. Он хватает его за ногу — кожа под пальцами холодная, почти влажная от утренней сырости — и дергает резко, без церемоний. Кевин вылетает из-под одеяла, рубашка задирается, обнажая живот, ребра, кожу, покрытую мурашками, и Кевин визжит от неожиданного холода, но Эндрю не находит веселья. — Эм… — говорит Ники, зевая так, что челюсть хрустит, и протирает сонные глаза. — А где Нил? Эндрю уходит. Деревня встретила его пустотой — ветер шевелит пыль на дороге, а редкие лучи солнца пробиваются сквозь развалившиеся крыши. Он бродит между покосившихся домов, где когда-то кипела жизнь, а теперь лишь тени цепляются за стены. Колодец находит почти случайно — каменное кольцо, обвитое высохшим плющом. Ведро глухо стучит по дну, и звук этот разносится эхом, будто насмешкой. Вода давно ушла, как и люди. Эндрю откручивает фляжку, подносит ко рту, и холодная вода обжигает губы. Он умывается, смывая с лица пыль и усталость, затем полощет рот мятным отваром — горечь щиплет, но это привычно. Щетка, купленная на рынке, жесткая — царапает десны, оставляя во рту привкус металла, но это определённо лучше, чем ничего. Когда он возвращается, Аарон ожидаемо психует. Шаги его гулко отдаются в пустой церкви, голос рвется сквозь зубы — он говорит о ворах, об оборванцах, о том, что нельзя доверять никому, а потом о том, что нужно было привязать Нила к столбу. Но потом выясняется, что Нил ничего у них не украл — только взял свою долю припасов, за которые, в конце концов, тоже платил и Аарон замолкает. Ники сидит на краю развалившейся скамьи, его пальцы бесцельно теребят край потертого плаща, а голос звучит приглушенно, будто из-под земли. Он перебирает возможные причины с Рене — может, Нил испугался, может, ему что-то угрожало, может, он просто не хотел быть обузой. Каждое слово повисает в воздухе, тяжелое и липкое, как смола. Кевин роется в своей сумке и проверяет вещи, не показывая, что уход Нила вообще имеет значение. Он вытаскивает оттуда пыльные свертки, обрывки веревок, ржавые гвозди — обычный хлам, который он копил неделями. И вдруг его пальцы натыкаются на что-то новое. Пять амулетов, грубо вырезанных из тёмного дерева, туго перевязанных льняной веревкой. Он долго вертит их в руках, щупает зазубренные края, принюхивается — пахнет травами и чем-то горьким. Это защитные амулеты, которые Нил таскал с собой и теперь они у Кевина в сумке. Эндрю всё равно. Ему всё равно, потому что мальчик, который поклялся его вспомнить, своё обещание, если Эндрю всё верно понял, выполнил, даже если Эндрю этого не ждал. Они больше не связаны — ни нитями судьбы, ни клятвами, ни даже этим странным, необъяснимым чувством, которое Эндрю так и не хочет называть. Если Нил ушел, вспомнив всё, что помнит Эндрю — значит, он способен решить, что помощь Эндрю ему не нужна. И Эндрю не смеет держать его, не смеет даже думать о том, чтобы идти следом. Он не имеет права. Никогда не имел. И быть вдали от Эндрю — безопаснее для самого Нила, в любом случае. Они выдвигаются почти сразу — позже, чем планировали, но раньше, чем хотелось бы. Воздух еще холодный, пропитанный сыростью ушедшей ночи, и каждый выдох оставляет легкое облачко пара перед лицами. Никто не разговаривает — слова застряли где-то в горле, стали ненужными, лишними. Побег Нила висит между ними незримой тяжестью, и даже привычные ритуалы кажутся теперь бессмысленными. Пустое место справа от Эндрю — там, где шагал Нил, — ощущается как ампутированная конечность. Фантомная боль. Он ловит себя на том, что поворачивает голову, будто хочет что-то сказать, но там только ветер, шевелящий пыль на дороге, поэтому Эндрю прикусывает язык до крови. Маршрут, который они выбирают, огибает лес — достаточно близко, чтобы не сбиться с пути, но недостаточно далеко, чтобы чувствовать себя в безопасности. Деревья стоят стеной, темные и безмолвные, а между стволами мелькают тени — может быть, звери, может быть, что-то похуже. Дорога тянется пустынной лентой — ни деревень, ни ферм, лишь изредка попадаются следы чужих стоянок: обугленные круги от костров, сломанные ветки, брошенные тряпки. Они выбирают один такой заброшенный лагерь, когда последние лучи солнца уже тонут в листве, а воздух становится влажным и холодным. Эндрю с отвращением смотрит на землю, усеянную хвоей и острыми камнями — сидеть здесь будет пыткой, но выбирать не приходится. Кевин разводит костер — сухие ветки трещат, нехотя принимая огонь. Дым, густой и едкий, стелется по земле, будто боится подниматься в темнеющее небо, где уже зажигаются первые звезды. Аарон готовит похлебку — сушеные овощи плавают в мутной воде, издавая слабый травянистый запах. Без соли, без специй — просто горячая жижа, которая все равно лучше, чем жесткое вяленое мясо под аккомпанемент урчащего желудка. После ужина, пока солнце еще не совсем зашло, Кевин возится со своим арбалетом — бесполезной игрушкой, которая никогда не попадает в цель, потому что рука Кевина дрожит, кожа на ней натягивается и белеет, шрам блестит в свете костра. Стрелы улетают в темноту одна за другой, а он бегает за ними как собака, спотыкаясь о корни, ругаясь сквозь зубы. Апорт, — думает Эндрю. Он хотел бы пожаловаться на сон посреди корней, насекомых и травы, но он не спит эту ночь — не может уснуть, даже если бы захотел, хотя это не имеет значения, учитывая, что он игнорирует снотворное в своем кармане. Его тело не требует отдыха; ему достаточно просто двигаться вперёд, шаг за шагом, механически, без мысли, без цели. Пока его ноги способны двигаться — он способен идти. Никто не заговаривает с ним, когда он не отвечает — никто не решается. Никто не смотрит на него пронзительным, слишком осознанным взглядом, который прожигал бы его насквозь. Никто не вторгается в его мысли, не выдергивает их наружу, не заставляет разбирать по кусочкам. Поэтому Эндрю просто идёт. Шаг за шагом. Эндрю погружается в состояние вязкого, всепоглощающего раздражения — не ярости, не тоски, а чего-то более бесплотного. Это фрустрация, лишенная формы и направления, как ноющая боль в костях перед дождем, как зуд под зажившими шрамами, которые никогда не перестанут напоминать о себе. Она просачивается в каждый его вдох, заполняет промежутки между ребрами, становится постоянным фоном существования — и сейчас, когда он смотрит в темноту, а костер превращается в горстку багровых угольков, теряющих последнее тепло в серой золе, это кажется единственной реальностью. Натаниэль снова ушёл, оставив ему лишь зажигалку на память. Второй день пути проходит чуть быстрее первого — то ли потому что группа, лишившись одного человека, неосознанно сжимается, как рана, пытаясь заполнить пустоту болтовней и ложной бодростью, то ли потому что солнце сегодня светит ярче, разгоняя утренний туман и высушивая грязь на дороге. Эндрю не участвует в этом притворном оживлении. Он механически переставляет ноги, позволяя разговорам стекать мимо, как дождевой воде по стеклу. Его взгляд направляется вверх — в безупречно синее небо, где облака, похожие на размазанные мазки кисти, медленно плывут куда-то на север. Солнечный свет преломляется в каплях утренней росы, превращая лес в мерцающий храм из света и теней, где каждый лист, каждая травинка сияет изнутри. Кроны деревьев образуют над ними купол — бледно-зеленый, почти прозрачный, напоминающий крылья гигантского насекомого, застывшего в янтаре времени. Красиво. Так они доходят до деревни. Она притаилась на границе леса, будто стыдливо прячась за последними деревьями, ее кривые домишки жмутся друг к другу, словно пытаясь согреться. Эта картина кажется настолько неестественной, настолько искусственно вписанной в пейзаж, что Эндрю на мгновение задумывается — не галлюцинация ли это, вызванная усталостью и постоянным напряжением. Но Кевин уверенно сверяется с картами, его пальцы скользят по прописанному маршруту, и вот они уже переступают невидимую границу между диким лесом и этим жалким подобием цивилизации. Деревни, в отличие от городов, не защищены пропусками и высокими стенами. Здесь нет ни ворот, ни дозорных — только покосившиеся заборчики, больше похожие на детские каракули, чем на настоящие ограждения. Хлипкие домишки стоят, перекошенные временем, их стены дышат запахом прелой соломы и старого дерева. Куры бродят между чахлыми грядками, выклевывая последние жалкие ростки. Жизнь здесь едва теплится, но после ночей под открытым небом даже это кажется спасением — если, конечно, кто-то согласится их приютить. Они идут по единственной улице — если это можно назвать улицей, а не случайной тропой между домами. Несколько жителей направляют их и они идут немного дальше, к дому, который может дать свободную комнату. Филл Хиггинс встречает их на пороге, его фигура заполняет дверной проем, отбрасывая короткую тень на вытоптанную землю перед домом. Хм. Эндрю узнает его сразу, хотя прошлое словно наслаивается на настоящее — там, в реальном мире, Хиггинс пришел к нему в октябре. Он был постаревшим, разочарованным человеком, его лицо избороздили морщины. Тогда Эндрю отказал ему. Он отказался отдать свои секреты и свою память тогда, и вот, посмотрите, где они встретились вновь! Может быть, это расплата. Хиггинс пристально смотрит на Эндрю, его взгляд — тяжелый, изучающий — скользит по лицу, будто пытаясь сопоставить что-то. Затем он переводит глаза на Аарона, и в его взгляде появляется что-то неуловимое — не то узнавание, не то смутная догадка. — Хм... — звук, вырывающийся из его губ, больше похож на ворчание, чем на слово. — Вы никогда не бывали в этих местах? Молчание Аарона и Эндрю повисает в воздухе. Ники, как всегда, бросается заполнять эту пустоту потоком вежливых фраз, его слова рассыпаются, как горох по полу, но Хиггинс, кажется, не слышит ни одного. Его взгляд снова прилипает к Эндрю, и, когда он наконец нарушает тишину, его голос звучит приглушенно: — Вы странно знакомы... будто я вас искал... На этом Эндрю заканчивает. Он проталкивается мимо Хиггинса, его плечо на мгновение касается дверного косяка, оставляя на нем невидимую отметину. Аарон бормочет какие-то извинения за его спиной, но Эндрю уже давно перестал обращать внимание на подобные условности — если Хиггинс действительно решил быть внимательным в кой-то веке, пусть докажет это делами, а не пустыми словами. Внутри дом оказывается именно таким, каким и должен был быть — тесным, душным, пропитанным запахами дешевого мыла и тушеной капусты. Стены, сложенные из грубых деревянных плах и глины, местами осыпаются, обнажая соломенную подкладку. Крошечные оконца с пузырчатыми стеклами пропускают скупые лучи света, которые ложатся на пол неровными пятнами. Низкие потолки давят, заставляя всех, кроме близнецов, ходить в полусогнутом состоянии, хотя они бы и не задели верха. Эндрю окидывает взглядом это жилище — вероятно, здесь всё построено своими руками, с кропотливым старанием, но Эндрю бы не гордился. Хиггинс, оправившись от неожиданного вторжения, предлагает им ужин и ночлег в обмен на скромную плату и помощь с травами — видимо, слухи о лекаре в их группе дошли быстрее, чем они сами. Эндрю лишь кивает, уже отстраняясь от происходящего. Он находит самый дальний угол, прислоняется спиной к шершавой стене и погружается в себя, его взгляд устремлен в одну конкретную точку, где сходятся две кривые доски. Кевин пытается растормошить его, но все его попытки разбиваются о каменную стену равнодушия. В конце концов, с тихим вздохом, Кевин отступает, оставляя Эндрю в его коконе молчания. Эндрю пребывает в странном промежуточном состоянии между сном и явью, когда границы реальности становятся зыбкими, а время течет как густой мед. Его полуприкрытые глаза следят за тем, как последние лучи заходящего солнца медленно выползают из углов комнаты, цепляются за неровности глиняного пола, преломляются в пузырчатых стеклах окон — кривых, перекошенных, словно плачущих от времени. Свет дробится на сотни осколков, рисуя на стенах причудливые узоры, напоминающие то ли карты неизвестных земель, то ли предсмертные судороги пойманной в паутину мухи. Комната, выделенная им, крошечная, втиснутая между кухней и чуланом, — в ней едва хватает места для четверых, и спать придется на полу, близко друг к другу, но это привычно для Эндрю. Это почти напоминает Пальметто, не считая того, что здесь нет никакого электричества. Эндрю подумывает остаться на месте, но когда онемевшие конечности начинают гудеть, а зуд под кожей становится невыносимым, Эндрю выходит во двор. Вечерний воздух пахнет дымом и мокрой землей. Некрепкими пальцами он достает сигарету — первую за два дня. На мгновение его посещает мысль — воспользоваться спичками, назло Нилу, который этого даже не увидит. Но он тут же отгоняет ее — глупо, по-детски глупо подставлять самого себя. Вместо этого он находит в кармане зажигалку — всё ещё точную копию той, что принадлежала Натаниэлю. Зажигалка в его ладони теплая — не просто нагретая телом, а словно живая, пульсирующая едва уловимым жаром, как маленькое кроличье сердце. Эндрю сжимает ее крепче, до боли, чувствуя, как каждый выступ, каждая царапина на металле впечатывается в кожу, оставляя временные отметины — невидимые шрамы, которые исчезнут через несколько минут, если не быстрее. Он щелкает колесиком — раз, другой, третий, с нарастающим раздражением, пока наконец не вспыхивает дрожащий язычок пламени. Огонь колышется в неподвижном вечернем воздухе, отбрасывая мерцающие тени на его лицо — подчеркивая впалые щеки, резче очерчивая скулы, углубляя синеву под глазами, которая за эти дни превратилась из легкой тени в настоящие провалы, как будто кто-то выскоблил плоть вокруг его глаз большими неаккуратными ложками. Дым стелется сизыми клубами в вечернем воздухе, и Эндрю не может оторвать взгляд от тлеющего конца сигареты. Как часто он наблюдал эту же картину, но в чужой компании за эти месяцы? Абрам признавался, что процесс успокаивает его — следить за тем, как огонь медленно пожирает бумагу и табак, превращая их в пепел. Натаниэль говорил, что это напоминает ему что-то уравновешенное — возможно, детство, которого он не помнил, или моменты покоя, столь редкие в их беспокойной жизни. А Нил... Нил просто стоял рядом, его молчание было таким же плотным и непроницаемым, как дым, поднимающийся между ними, и Эндрю так и не нашел в себе смелости нарушить тишину вопросом. Эндрю затягивается глубоко, до хрипа, до боли в легких — дым заполняет все внутри, вытесняя воздух, мысли, этот навязчивый вопрос, который вертится в голове, как заевшая пластинка. А что, если бы спросил? Если бы не просто заметил, как зрачки Нила расширились в тот момент в церкви — если бы не промолчал, увидев, как его пальцы дрогнули, сжимая страницы диптиха, как будто бумага вдруг обожгла кожу? Если бы тогда, в тот самый миг, когда в глазах Нила мелькнуло что-то неуловимое — что-то знакомое, — Эндрю протянул бы руку за его запястьем, ощутил бы под пальцами пульс, быстрый и неровный, и попросил бы остаться — Нил бы остался? Эндрю сердито давит окурок ботинком, оставляя на земле серый, безжизненный след. Он заставляет себя не думать о том, чего не случилось, о тех словах, что так и остались невысказанными, застряв где-то между гортанью и сжатыми зубами. Но запретные мысли — как и дым — просачиваются сквозь любые щели, заполняют легкие, оседают на слизистой, въедаются в кожу. Он всё равно зажигает следующую. В конце концов ему приходится прервать этот несамоуничтожительный перформанс — не потому, что он хочет остановиться, а потому, что Кевин находит его во дворе, цепляет за рукав и тянет в дом, как потерянную вещь, которую нужно вернуть на место. Эндрю послушно следует за ним. Ужин проходит в приглушенных тонах — Аарон что-то шепчет Ники, их голоса сливаются в монотонный гул, похожий на жужжание мух в летний день. Хиггинс что-то рассказывает Кевину, его беспокойные пальцы теребят край скатерти, оставляя на ткани отпечатки. Они заранее спрятали Рене, и теперь она лежит где-то в глубине сумки, как их тихая соучастница. Эндрю молча ест, не ощущая вкуса — еда кажется пресной, как бумага, как пыль. Он лишь чувствует тепло печи, медленно оттаивающее в его костях, в кончиках пальцев ног, в груди. Он не знал, что так сильно промерз. И тут голос Хиггинса резко взлетает вверх, разрезая тишину: — О! — восклицает он, обращаясь к Кевину. — Так вы движетесь в Неф? Кевин кивает, и Эндрю видит, как лицо Хиггинса меняется — сначала сомнение, потом удивление, и наконец что-то вроде недоверия оседает в морщинах вокруг его глаз. Его брови сдвигаются, губы сжимаются в тонкую линию, и на мгновение кажется, что он вот-вот скажет что-то важное. — Ну... — осторожно начинает Хиггинс, отодвигая от себя тарелку. — Вы ведь знаете, что где-то в окрестностях Нефа завелось чудовище? Эндрю ловит момент, когда Кевин открывает рот — сейчас он начнет болтать о загадках, о цели, о чем-то, что не нужно знать чужакам. Поэтому Эндрю пинает его лодыжку под столом — резко, точно, без предупреждения. Кевин вздрагивает и замолкает, хмурясь на Эндрю. — А что... — голос Эндрю хрипит, как давно не открывавшаяся дверь, и ему приходится прокашляться, привлекая к себе всеобщее внимание. — Откуда это известно? Что за чудовище? Хиггинс наклоняется вперед, его локти упираются в стол, а глаза становятся темными, почти черными в тусклом свете лампы. — Хм... — он качает головой, отодвигая кружку. — Многие говорят об этом. Я не знаю, кто или что, но... — он поднимает взгляд и смотрит прямо на Эндрю, но не совсем, будто видит сквозь него. — Кто-то похищает детей, понимаете? Уже шесть мальчиков пропало с тех пор, как чудовище пришло. Стул с резким скрипом отодвигается назад — дерево скрежещет по дереву, звук такой громкий, что Ники вздрагивает, а Аарон застывает с ложкой на полпути ко рту. Эндрю поднимается неожиданно, но без спешки — его движения точные, выверенные, будто каждое мышечное сокращение рассчитано заранее. Он не дожидается конца ужина — ему становится противен вид полуразобранных блюд, раздражают эти приглушенные разговоры, кружащие вокруг сути, но так и не решающиеся к ней подступиться. Вместо этого он направляется к своему спальному мешку — тяжелому, пропитанному запахом дорожной пыли — и забирается внутрь, упираясь спиной в холодный угол комнаты, лицом к двери. Оставлять Аарона без присмотра кажется небезопасным, но, в конце концов, у Кевина есть арбалет, поэтому Эндрю закрывает глаза. Они покидают деревню с первыми лучами рассвета — солнце только начинает окрашивать горизонт в бледно-розовые тона, а тени еще длинные и густые. Эндрю молчит — его губы сжаты в тонкую линию, глаза устремлены куда-то вперед, но не видят дороги. Никто снова не решается заговорить с ним — ни Аарон с его вечной озабоченностью, ни Ники с его неуемным любопытством, ни даже Кевин, обычно такой болтливый. И это к лучшему, на самом деле, — слова сейчас кажутся ему чем-то лишним, ненужным, пустым. Хиггинс стоит на пороге своего дома — его фигура кажется меньше, чем вчера, будто ночь украла у него часть сил. Он поднимает руку в нерешительном жесте прощания, его голос звучит глухо, когда он желает им удачи. Кевин бормочет что-то невнятное — жалобы на жесткий пол, на сквозняки, на неудобства ночлега. Но Ники, как всегда, перебивает его — его веселый голос звенит в утренней тишине, когда он благодарит Хиггинса за приют, за еду, за тепло. Два следующих дня сливаются в одно тягучее, безвременное пространство — где рассвет плавно перетекает в полдень, а полдень растворяется в сумерках, не оставляя четких границ между состояниями. Их путь превращается в бесконечную череду шагов — механических, размеренных, будто кто-то отсчитывает ритм их движения. Утренний холод сменяется полуденным зноем, потом снова наступает прохлада вечера — и так по кругу, пока собственные ноги не начинают казаться чужими, а спина не превращается в каменную глыбу от постоянного напряжения. Пейзажи меняются с мучительной медлительностью — редкие пролески с кривыми, будто скрюченными от боли деревьями, сменяются выжженными солнцем холмами, где даже трава растет нехотя, желтыми пучками. Потом снова поля — бесконечные, заросшие бурьяном, который шелестит под ветром, будто перешептывается о чем-то, что им никогда не узнать. Эндрю постепенно впадает в подобие транса — его сознание притупляется, сводясь к базовым функциям: шагать, дышать, иногда жевать сухой паек, который Аарон сам сует ему в руки. Он привыкает к долгим часам молчаливого движения, прерываемым лишь редкими, но неизбежными стычками между Кевином и Ники, к коротким передышкам, когда все либо молчат, уставившись в разные стороны, либо обсуждают абсолютные пустяки, будто сговорившись не касаться главного. Рене даже вытягивает пару фраз из Эндрю — только тогда, когда она заводит речь о чем-то действительно стоящем, о чем-то, что на мгновение пробивает броню его апатии. Секвойи, опять же. И вот, на пятый день после Перколума, когда их тела уже привыкли к этому бесконечному маршурту, цель оказывается почти достигнута. Почти. Дорога внезапно преграждена. Непонятно, как это произошло — между последними деревьями опушки и рекой, вдоль берега, по которому пролегал их путь, нагромождена настоящая баррикада из поваленных деревьев. Стволы лежат в хаотичном переплетении, их ветви сплетены так плотно, будто не стихия, а чьи-то руки намеренно соорудили эту преграду. Попытка перелезть кажется безумием — сучья готовы впиться в кожу, а под ногами все хрустит и оседает с угрожающим скрипом. Разобрать завал — задача на несколько дней, если не больше. Река здесь слишком широка — ее мутные воды несутся с пугающей скоростью, подергиваясь мелкими барашками волн. Переплыть — верная смерть. Остается только один путь — через лес. Опасность? Вероятно. Но до цели осталось меньше дня пути — что может случиться за такой короткий срок? Они останавливаются на привал. Кевин лихорадочно перебирает карты — его пальцы подрагивают, оставляя влажные пятна на бумаге, когда он чертит альтернативный маршрут. Через низину — но там болота, топь, которая засосет сапоги и замедлит движение минимум на день. После недолгого молчаливого совещания взглядами принимается решение — сделать крюк через лес, обойти завал и вернуться к реке с другой стороны от него. Легко. Эндрю переводит взгляд на Рене. Она наблюдает за ними из своей неизменной рамы — невозмутимо улыбаясь, когда встречается с ним глазами. Эндрю хмурится в ответ. Конечно, Рене улыбается — Рене не придется топтаться в болоте. Лес встречает их плотной стеной зелени — деревья будто смыкают ряды, образуя живой заслон, когда они наконец решаются следовать маршруту Кевина. После бесконечных споров, после тщательной проверки скудных запасов, после того как последние капли речной воды наполнили их фляги, а уставшие ноги получили краткую, но такую необходимую передышку. Тропа — если это можно назвать тропой — ведет их в самое сердце чащи. Здесь деревья стоят плечом к плечу, их стволы покрыты мхом и жуткими грибами, напоминающими лица. Аарон, довольный, срезает себе несколько. Из них двоих именно он — странный близнец. Чем глубже в лес они идут, тем больше воздух становится влажным, тяжелым — каждый вдох дается с усилием, как будто легкие наполняются не кислородом, а жидкой глиной. Свет с трудом пробивается сквозь плотный полог листвы, превращаясь в бледные, дрожащие пятна на земле. Эндрю идет первым — его тело напряжено до предела, каждый мускул готов к мгновенной реакции, каждый нерв обострен до болезненности. Он чувствует лес всем существом — улавливает малейшие движения в листве, слышит тихий скрип ветвей, ощущает запах прелой листвы и чего-то еще — чего-то пароноидально-тревожного. Он передал Рене Ники — теперь его руки свободны, а взгляд не отвлекается ни на что, кроме возможной опасности. Если это Лола — если она где-то здесь — им придется бежать. Быстро. И Эндрю должен быть готов либо отвлечь ее, либо... Он не додумывает мысль до конца. Тишина настигает его. Полная, абсолютная, неестественная. Даже их шаги поглощаются мягким мхом под ногами. И вдруг — резкое, хриплое карканье одинокой вороны. Звук разрывает тишину, как ржавый гвоздь, вонзающийся в плоть. Эндрю замирает на мгновение, его пальцы непроизвольно сжимаются в кулаки. Предчувствие окутывает их, как влажная простыня — липкое, тяжелое, неотвязное. Пот стекает по спине, волосы на затылке медленно встают дыбом. И тогда раздается пронзительный свист. Звук, похожий на то, как если бы кто-то провел бритвой по стеклу прямо за ухом. Они застыли посреди небольшой поляны — островка света в этом зеленом море — когда из чащи, из самой гущи теней между вековыми стволами, начали проявляться силуэты. Сначала неясные, размытые, будто сотканные из лесного тумана, затем — обретающие четкие очертания людей. Впереди всех — Рико Морияма. Его походка размеренная, почти небрежная — движения человека, давно уверенного в своей безнаказанности. Каждый шаг отмерен с холодной точностью, будто он не просто идет по земле, а незримо чертит на ней границы своей власти. За ним, подобно теням, сгрудились Вороны — четверо, не больше, но этого более чем достаточно. Лучи солнца, пробивающиеся сквозь плотный полог листвы, играют на стальных лезвиях их оружия, и Эндрю успевает зафиксировать каждую деталь — отборную сталь клинков, заточенные до бритвенной остроты наконечники стрел, кожаные перевязи на рукоятях — прежде чем его пальцы сами собой находят край собственного кинжала под повязкой. — Какая неожиданная удача, — голос Рико стекает, как прокисший мед, сладкий и отталкивающий одновременно. — Столько новых и знакомых лиц. Особенно приятно видеть твое, Кевин. Эндрю поворачивает голову ровно настолько, чтобы краем глаза увидеть Кевина. Тот стоит, вытянувшись в струнку — ни следа королевской гордости, но и той панической дрожи, что Эндрю помнит из реальности, тоже нет. Смертельная бледность лишь подчеркивает шрам на его щеке — грубо вырезанную двойку, вместо аккуратной татуировки. Мир внес свои коррективы, но суть осталась прежней. Эндрю возвращает свое внимание Рико. — Что тебе нужно? — его голос ровный, без колебаний, но в глубине — стальная пружина, готовая распрямиться в любой момент. Рико впервые по-настоящему смотрит на него — видимо, их пути в этом мире не пересекались. Что, возможно, к лучшему. Эндрю сможет показать Рико снова — как легко он умеет рубить с плеча. — Хм... — Рико прищуривается, будто разглядывает диковинное насекомое. — Кевин, ты что, теперь с маленькими телохранителями разгуливаешь? — Э-это не... — Кевин кашляет, выпрямляя спину с видимым усилием. — Я просто сопровождаю их в город. Нам не нужны проблемы. — Проблемы, проблемы... — Рико растягивает слово, как жвачку. — О каких проблемах речь, Кевин? Разве я здесь злодей? Это ведь ты сбежал от своей семьи, разве не так? За спиной Эндрю раздается сдавленный смешок Аарона. Эндрю собирается развернуться и заткнуть ему рот, но не успевает — Аарон уже говорит: — Как будто присваивание сироты делает вас семьей. Рико переводит взгляд на Аарона, и Эндрю делает шаг вперед, чтобы прикрыть его, но Аарон, неумолимый, продолжает: — Всё Королевство знает эту историю, Рико. Кевин был вашим пленником. Ты сломал его — и он сбежал. Его долг вашей семье выплачен сполна. Лицо Рико заливает густой краской — от шеи до самых ушей. Его пальцы непроизвольно сжимаются, и Эндрю уже тянется к повязкам на запястьях, готовый в любой момент сорвать их. Рико снова смотрит на него — долгим, оценивающим взглядом. Затем цокает языком, будто Эндрю — всего лишь назойливая муха. — Да брось, — его голос капает ядом. — Ты что, нападешь, когда у меня здесь целый лагерь? Правда? Эндрю не отвечает. Его руки помнили каждую схватку с Рико — каждый удар, каждый выпад, каждый момент, когда лезвие встречалось с плотью. Особенно последний бой — тот, после которого Натаниэль практически перестал дышать — так что руки Эндрю буквально зудят от сдерживаемого насилия. Рико улыбается — слишком широко, слишком демонстративно, обнажая ровные белые зубы. — К тому же... — он делает театральную паузу. — Беглецы в последнее время как-то... удивительно удачно попадают мне в руки. И... Нож Эндрю оказался в воздухе раньше, чем он успел действительно подумать. Лезвие сверкнуло тусклым серебристым светом, пробивающимся сквозь плотную листву. Два шага — и он уже вплотную к Рико, острие ножа прижато к его горлу. Тонкая алая ниточка крови проступила на бледной коже. Беглецы. — Ты, — голос Эндрю был низким, хриплым, как скрежет стали о камень. — Нил у тебя? За спиной раздался испуганный писк — вероятно, Ники, — но Эндрю не отвлекался. Вся его ярость, всё напряжение последних дней сконцентрировалось в лезвии, прижатом к шее Рико. Тот сначала смотрел с недоумением, но затем его взгляд прояснился — плечи расслабились, будто в его руках вдруг оказались все козыри. — Оооо... — Рико протянул слова слащаво, тихо, так что слышал только Эндрю. — Так вы знакомы с маленьким Натаниэлем... Внезапный шорох за спиной — едва уловимый, но отчетливый — заставил Эндрю на мгновение дрогнуть. После этого всё пошло по накатанной. Рико, уловив момент, молниеносно выхватил кинжал и рванул его вверх, прямо к телу Эндрю — но Эндрю считал, что у него и так достаточно дыр в животе. Эндрю отступил, выставляя оружие вперёд — резко, точно, как учил Натаниэль. Лезвия его ножей скрестились перед собой, приняв удар с металлическим лязгом, высекая искры в полумраке леса. Не самый удобный стиль боя, не самый эффективный, но Натаниэль знал, что делал — и теперь его уроки спасали Эндрю жизнь. Он не мог оглянуться — не сейчас, не когда воздух вокруг сгущался, становясь тяжелым, как расплавленная бронза, каждый вдох давался с усилием. Двое Воронов исчезли из поля зрения и Эндрю инстинктивно сместился вправо, чтобы держать возможные угрозы в зоне видимости. Хаос разразился мгновенно. Началась откровенная драка. Аарон первым после Эндрю нанес удар в челюсть ближайшему Ворону — резко, точно, с хрустом, который говорил о том, что кость не выдержала. Ники, дрожащими руками, швырял камни в двух других — его движения были паническими, но небесполезными, заставляя противников отступать. Кевин умудрился перезарядить арбалет и выстрелить — промахнулся, но четвертый Ворон отпрыгнул, теряя равновесие, его глаза расширились от неожиданности. Бой складывался не в их пользу — они были на территории Рико, в окружении его людей, и с каждой секундой ситуация ухудшалась. Воздух становился все тяжелее, темнота сгущалась над их головами, будто само небо решило отвернуться от этой схватки. Эндрю лихорадочно искал выход — любой выход, — но знал, что отступать уже поздно. Нож просвистел в воздухе — так близко, что Эндрю почувствовал, как лезвие рассекает воздух тонким, злобным свистом, будто сама смерть пролетела мимо его виска. Оно прошло в считанных сантиметрах от щеки Рико, и оба замерли — пораженные, ошеломленные этим внезапным вмешательством. В воздухе повисло напряжение — густое, тягучее, как кровь, медленно сочащаяся из раны. Рико на мгновение отвлекся — его взгляд устремился куда-то за плечо Эндрю. Глупая ошибка. Эндрю воспользовался этим мгновением слабости — он рванулся вперед, всем телом вдавливая Рико назад, и лезвие его ножа оставило на руке противника кровавую полосу. Не смертельную — но достаточно глубокую, чтобы напомнить, кто сейчас по-настоящему опасен. Капли крови упали на пожухлую траву, чернея в последних лучах заходящего солнца. Но тут же из тени выскочил Ворон — тот самый, что дрожал от выстрела Кевина. Теперь же, подгоняемый страхом перед гневом Рико, он бросился в бой. Эндрю вынужден был отступить — шаг назад, затем еще один, пока его спина не упёрлась в спину Аарона. И только тогда он обернулся — чтобы увидеть... Нил. Он стоял на границе поляны и леса, в метрах от Эндрю, но между ними пролегала целая пропасть пережитых страданий. Его грудь тяжело вздымалась — каждый вдох давался с хрипом, будто ребра сжимали легкие стальными обручами. В правой руке он сжимал нож — клинок был испачкан кровью до рукояти, а пальцы, несмотря на видимую усталость, не дрожали ни на секунду. Поза выдавала профессионального бойца — корпус слегка наклонен вперед, ноги устойчиво расставлены, левая рука готова к блокировке. Удивительная собранность для человека, чье тело было так избито. Волосы, которые Эндрю помнил черными, были грубо обрезаны — неровные волнистые пряди торчали в разные стороны, будто их резали тупым ножом в темноте. Каштановые корни, пробивающиеся на макушке и у висков, блестели в косых лучах заката, обнажая дни тщательно скрываемой правды. Солнечный свет играл на его лице, высвечивая то, что Эндрю не мог разглядеть раньше. Сначала он увидел кровь — свежие подтеки на шее, запекшиеся коричневые пятна на рваной рубашке. Потом — порезы на его лице, которые превратятся в знакомые шрамы позже. Те самые, что были у Абрама, но более свежие, более четкие. И тогда до Эндрю дошло с ледяной ясностью — что именно он не смог разглядеть в Тотспеле. От центра нижнего века, будто продолжение слезного канала, вниз по щеке тянулась идеально ровная линия — словно вырезанная по лекалу рукой опытного палача. В сантиметре от внешнего уголка глаза начиналась вторая — под тщательно выверенным углом. Третья линия завершала этот чудовищный узор, начинаясь у виска и встречаясь со второй в нижней точке и образуя четкую, почти геометрическую V. Но если на коже Абрама эти линии выглядели, как музейный экспонат — аккуратные, зажившие, отполированные временем, — то здесь они были живыми и дышащими. Края порезов воспалились, образуя багровые валики, из трещин на заживающей коже сочилась сукровица, смешиваясь с потом и пылью в грязные подтеки. Четвертый порез, пересекающий губы, ломал всю композицию — он шел неровно, с болезненными зазубринами, будто его наносили второпях, или Нил, как обычно, не собирался быть простым. Это была гротескная извращенная версия римской четверки — не клеймо, а насмешка над самой идеей клеймения. Эндрю не узнал ее на Абраме — там она терялась среди других шрамов, тех, что Рико, видимо, не успел или не смог нанести Нилу. Не увидел ее и на восковом лице Натаниэля — тогда он просто не знал, куда смотреть. Эндрю не мог оторвать глаз от Нила — должен был, но его взгляд будто приковали стальными цепями к изуродованному лицу. Сын мясника оскалился, обнажив зубы, и Эндрю впился в него взглядом, не в силах отвернуться, не в силах сделать то, что диктовал разум. Свежие царапины на щеках Нила мгновенно потрескались, из них хлынула свежая кровь, медленно стекая по подбородку, окрашивая зубы в багровый цвет. Его глаза — странные, непостоянные — переливались от темно-карих до ледяных серых в зависимости от того, как падал свет, создавая жутковатое ощущение, будто смотришь в лицо не человека, а какого-то лесного духа, затаившегося в человеческой оболочке. — Ты так увлекся болтовней, — голос Нила звучал как скрежет камней, хриплый, надорванный, будто его владелец кричал до тех пор, пока связки не начали рваться, — что не заметил, как лиса разорила твоё гнездо. Рико скривился — было сложно сказать, что выражало его лицо: страх, ярость или странную смесь обоих чувств. Эндрю не стал вглядываться, его внимание было приковано к Нилу, который по-прежнему держал нож наготове, лезвие направлено прямо в их сторону. И тогда Эндрю сделал первый шаг. Аарон инстинктивно потянулся, чтобы остановить его, но Эндрю резко повернул голову, и один лишь его взгляд заставил близнеца отступить. — Нет, — одно слово, сказанное тихо, но с такой неоспоримой твердостью, что Аарон замер на месте. Шаг. Еще шаг. Эндрю сокращал расстояние, не сводя глаз с Нила, и вдруг произошло нечто странное, болезненно-ностальгичное — из всех присутствующих именно лицо Эндрю заставило оскал Нила исчезнуть. Весь этот ощетинившийся яростный капкан из зубов и когтей рассыпался в прах в одно мгновение, будто его и не было. Эндрю собирался его ударить. Он действительно собирался — подошел вплотную, оказавшись прямо перед кинжалом, который Нил только что готов был метнуть. Нил тут же убрал его от Эндрю, не выпустил из рук, но Эндрю знал — с той же уверенностью, с какой знал биение собственного сердца, — что Нил не ранит его. — Эндрю... — имя сорвалось с губ Нила хриплым выдохом, и Эндрю почувствовал, как земля уходит из-под ног. Он попал в его орбиту, захваченный гравитацией этого человека — неотвратимой, неизбежной, фатальной. Он ненавидел это. Ненавидел тот факт, что не смог защитить его ни в одном из миров — ни Абрама, ни Натаниэля, ни Нила. Ненавидел то, что все равно хотел попробовать снова. Больше всего он ненавидел собственную потребность в нем и слепую веру в то, что Нил тоже в нем нуждается. Ненавидел до тошноты, до дрожи в пальцах, до боли в сжатых челюстях. Глаза Нила вблизи оказались другими — двухцветными. Всего лишь тонкая каемка голубого по краю радужки, а остальное — чужие, незнакомые карие глубины. Эндрю ненавидел и это тоже. Ненавидел его за переменчивость, за способность быть разным, за то, что каждый раз приходилось узнавать его заново и за то, что он каждый раз этого хотел. Они уставились друг на друга — два магнитных полюса, которые не могли ни притянуться, ни оттолкнуться окончательно. Эндрю не мог просто... — Так ты лис, — прошептал он в узкое пространство между их телами, где смешивалось их дыхание, — или убегающий кролик? Нил вздрогнул всем телом — резко, болезненно, будто невидимый кулак врезался ему под диафрагму, выбивая воздух из легких. Его черты исказились в странной гримасе, где смешались десятки эмоций — покаяние, стыд, вина, и что-то еще более глубокое, для чего в языке не существовало слов. Мышцы лица дергались, словно боролись сами с собой, пытаясь скрыть то, что уже невозможно было скрыть. И тогда — впервые за эти бесконечно долгие два дня — нет, больше, двадцать четыре восхода солнца без глаз Натаниэля, — маски наконец упали. Все эти слои защиты — холодная отстраненность, показная агрессия, привычная ложь — рассыпались, как песчаная крепость перед приливом. Эндрю увидел то, что скрывалось за ними — он увидел Нила. Того, которого знал только он. Того, чье имя было написано у него под ребрами, каким бы в итоге оно ни оказалось, выжжено на внутренней стороне век, врезано в память глубже, чем любые шрамы. В его взгляде не осталось ничего, кроме обнаженной правды — хрупкой, незащищенной, почти невыносимой в своей откровенности. Это было похоже на то, как если бы кто-то наконец распахнул ставни в тёмной комнате, и солнечный свет хлынул внутрь, ослепляя и обжигая одновременно. Эндрю чувствовал, как под этим взглядом что-то сжимается у него в груди — что-то старое, знакомое и одновременно новое, еще не названное. Эндрю не знал, что с этим делать. Не был уверен, что вообще должен что-то делать. Но прежде чем он успел принять решение — позади раздался шум. Эндрю инстинктивно развернулся, закрыв Нила своим телом. Еще два Ворона выбежали из леса — Эндрю приготовился к атаке, но их лица были искажены не яростью, а паникой. — Лес горит! — Кричали птицы, спотыкаясь о корни. — Лагерь подожгли! Лицо Рико претерпело стремительную метаморфозу — мертвенная бледность сменилась багровым приливом ярости, чтобы в следующее мгновение снова отступить перед сероватой пеленой страха. Он развернулся к их небольшой группе, губы уже складывались в привычную угрозу — вероятно, очередное обещание расправы, которое Эндрю слышал уже слишком много раз. Эндрю опередил его. Рука сама совершила движение — резкий взмах, и кинжал просвистел в воздухе, не целясь, просто чтобы прервать этот ненавистный голос. Лезвие воткнулось в землю в считанных сантиметрах от ноги Рико, заставив того шарахнуться с нелепым вскриком. Перед тем, как бежать, Рико бросил последний взгляд на Нила — его глаза сузились, наполняясь огнем, что обещал неотвратимую месть, медленную и мучительную. Но Эндрю уже стоял между ними — неподвижный, как стена. Вороны исчезли так же стремительно, как и появились — их паника оказалась заразительной. Эндрю на мгновение оторвался от Нила, быстрым взглядом проверив целостность своих людей — Аарон сжал кулаки — его нос и костяшки были в крови, но это не выглядело серьёзным, Ники прижимал к груди раму с Рене, Кевин нервно перезаряжал арбалет. Затем взгляд Эндрю поднялся к небу — тяжелый воздух теперь был наполнен едким дымом, а ранние сумерки окрасились зловещим заревом. Пожар, судя по всему, начинался как раз со стороны лагеря воронов, и теперь дымная завеса медленно, но неотвратимо продвигалась в их направлении. Они должны были уходить. Сейчас же. Эндрю развернулся к Нилу. — Как ты вообще сюда добрался? — голос Эндрю звучал резко, он с трудом представлял, как израненный человек мог преодолеть расстояние через лес самостоятельно. Нил слабо махнул рукой в сторону от поляны, его губы искривились в подобии улыбки: — Угнал... телегу... — слова вырывались хрипом, будто проходили через терновник, и сразу же его колени подкосились, тело обмякло, споткнувшись, потеряв последние силы. Эндрю успел подхватить его, крепко обхватив под руки, и в этот момент на него обрушилась волна запахов — сырая ткань, пропахшая потом и пылью; железный привкус свежей крови; горьковатый аромат каких-то трав от волос Нила; и что-то еще — затхлое, неприятное, словно долгая болезнь. Но важнее было другое — тонкая рубашка Нила стремительно становилась липкой и теплой под пальцами. — Откуда кровь? — Эндрю притянул его, заставляя сосредоточиться, голос звучал резко, почти грубо. Нил слабо поднял веки, его взгляд уже терял фокус, губы шевельнулись: — Отовсюду, — прошептал он, и это было последнее, что он успел сказать, прежде чем сознание покинуло его, и тело полностью обмякло в руках Эндрю. Последующие события сливались в сознании Эндрю в размытую, хаотичную картину, как сон на грани пробуждения. Его собственный голос прозвучал чужим, когда он крикнул о телеге — резко, отрывисто, с той интонацией, что не терпела возражений. Аарон среагировал первым — его тело напряглось, как пружина, прежде чем он рванул в указанном направлении, исчезая в слабых клубах дыма, что уже начали окутывать поляну. Эндрю же осторожно подхватил Нила на руки — слишком легкого, слишком хрупкого в своей бессознательной тяжести. Это ощущение было до боли знакомым — тепло чужого тела, предательски горячее; липкая влага крови, проступающая сквозь ткань; неестественный угол шеи, откинувшейся на его плечо. Он резко встряхнул головой, прогоняя навязчивое видение. Ники очнулся от оцепенения следующим — его пальцы, дрожащие и неловкие, схватили разбросанные вещи: брошенные кинжалы Нила и Эндрю, разбросанные сумки, Рене. Он поспешил за Аароном, спотыкаясь о корни, когда тот прокричал сквозь дым: — Повозка здесь! — Кевин! — голос Эндрю почти сорвался на хрип, когда он увидел, как Кевин застыл, уставившись в огненное зарево. Тьма сгущалась вокруг них, пропитанная едким запахом дыма и тревогой. Кевин вздрогнул, словно пробуждаясь от тяжёлого сна, и заковылял следом — его ноги двигались неестественно, будто каждое движение давалось с нечеловеческим усилием. Взгляд оставался прикован к кровавому свету, пожирающему лес за их спинами, в глазах читалось что-то между ужасом и странным оцепенением. Телега предстала перед ними убогим зрелищем — пустая, с расшатанными колесами и потрескавшимися досками. Лишь одинокая потрёпанная сумка Нила, да несколько жалких мешков с овсом лежали на ней, свидетельствуя о поспешном бегстве. Чёрная лошадь, привязанная к телеге, нервно переступала копытами, её глаза бешено вращались, ноздри раздувались от запаха гари. Кевин, найдя себе занятие, преобразился — его движения стали точными и быстрыми. Он ловко поправил привязь, его пальцы привычно проверили узлы, а ладонь мягко легла на вспененную морду животного, успокаивая его дрожь. В этом жесте была странная нежность — будто это единственное, что он ещё мог контролировать в этом хаосе. Эндрю тем временем осторожно уложил Нила на жёсткие доски, затем остановился, оценив скудные условия. Снял свой плащ — толстый, пропахший дымом и потом, но всё же лучше, чем ничего. Расстелил его на противоположной стороне, сверху уложил мешок овса, создавая подобие ложа. Затем перенёс Нила на это импровизированное спальное место, поддерживая его голову, чтобы не допустить резкого падения. Его пальцы на мгновение задержались на висках Нила — слишком горячих, слишком влажных от испарины. Аарон наблюдал за этой сценой молча, его лицо выражало сложную смесь эмоций. Казалось, он собирался что-то сказать — возможно, упрекнуть, возможно, предложить помощь — но, встретив взгляд Эндрю, передумал. Осуждение в его глазах растаяло, уступив место чему-то более терпимому, и Эндрю принял это молчаливое перемирие без комментариев. Ники тем временем аккуратно разместил раму с Рене в телеге, убедившись в её устойчивости, а сам устроился рядом с Кевином, готовый помочь управлять повозкой. — Нам нужно выбраться из леса, — голос Аарона прозвучал резко, перекрывая треск приближающегося пламени. — Остановимся на опушке. Там я смогу осмотреть раны Нила. Эндрю не ответил. Он просто сидел, склонившись над Нилом, изучая каждую черту его лица — бледного, испачканного пылью и кровью. Аарон протянул ему запасной плащ — чистый, пахнущий травами, — но Эндрю не чувствовал холода. Тем не менее он автоматически накинул его на плечи, закрывая лицо. Аарон полил собственный кусок плаща водой, прижал его к лицу, показывая Ники. После, когда он протянул флягу, пальцы Эндрю дрожали так сильно, что вода плескалась через край. Он намочил ткань, потом сделал глоток — ледяная влага смывала привкус крови и гари, оседавшие на языке, как пепел. Затем он осторожно пролил несколько капель на лицо Нила, смывая дорожную пыль с его ран. Вода стекала по бледной коже, оставляя чистые дорожки на грязном лице. Нил слабо пошевелил губами, издав беззвучный стон, но не проснулся. Он не очнулся, даже когда Эндрю осторожно закрыл мокрой тканью его нос и рот. Аарон смотрел на них — его взгляд был тяжелым, пронизывающим, полным невысказанных вопросов. Но Эндрю не поднял глаз. Когда они наконец выбрались к реке — обойдя завал с другой стороны — и спешились, Аарон действительно принялся обрабатывать раны Нила. Их оказалось слишком много. Эндрю ненавидел и этот момент — ненавидел, что чужие пальцы копаются в тайнах Нила, что его шрамы и раны теперь выставлены напоказ, но выбора не было. Поэтому вот он — режет грязную рубашку Нила, обнажая кожу под ней, и каждый разрыв ткани звучит, как предательство. Тело Нила — это карта боли. Ребра покрыты сине-фиолетовыми пятнами, хотя и не сломаны — просто избиты до состояния, когда каждое дыхание должно причинять адскую боль. Шрамы — их Эндрю знал, помнил, изучал в другом мире, на другом теле — теперь перемешались со свежими ранами. Некоторые старые шрамы были намеренно вскрыты — тонкие, аккуратные надрезы, явно сделанные рукой садиста. Но больше всего в глаза бросился ожог на плече, хотя он и не был новым. Не тот, от утюга — тот остался в прошлом. Этот был свежим, розовым, уже затянувшимся, но все еще болезненным на вид. И он повторял форму — точную, безжалостную форму — того кинжала, который Нил использовал на Эндрю. Этот ожог не был нанесен ребенку. Он был сделан недавно — достаточно, чтобы перестать воспаляться, но недостаточно, чтобы перестать болеть. Он был больше, чем у Эндрю. Глубже. Вероятно, Нил нанес его сам. Болело как сука. Ники и Кевин ушли к реке — неловко, почти смущённо отворачиваясь от происходящего. Ники, обычно такой любопытный, на этот раз не стал лезть — может быть, впервые в жизни проявив тактичность. Рене отвернута в сторону, так что только Аарон видит всё это — всё это полотно боли, развернутое перед ним. Но Аарон молчит. Его губы сжаты так плотно, что белеют по краям, когда он достает свою потертую аптечку. Аарон наклоняется над телом Нила, его движения точны и выверены, несмотря на сгущающиеся сумерки. Зеленоватый отвар, густой и пахучий, стекает по ранам, заставляя мышцы Нила непроизвольно подрагивать даже в бессознательном состоянии. Острый травяной запах смешивается с железным душком крови, создавая едкую смесь, от которой щиплет глаза. Затем Аарон поливает собственные руки спиртом — резкий медицинский дух разливается в воздухе, прежде чем он берется за нить. Его пальцы осторожно поддевают старые швы — те, что кое-как скрепляли самые страшные порезы. Работа дерьмовая, нитки уже разошлись в нескольких местах, но хоть что-то лучше, чем ничего. Аарон не произносит ни слова, лишь сжимает губы плотнее, когда очередной шов рассыпается под его пальцами. Он работает быстро, методично — игла входит в плоть, нить затягивается, рана смыкается. Эндрю сидит неподвижно, его ладонь мягко поддерживает голову Нила. Пальцы бессознательно впиваются в короткие пряди волос — теперь такие жесткие на ощупь. Он отвлекается от процесса, рассматривая их: этот каштановый оттенок с медным отливом — не тот яркий рыжий цвет Натаниэля, не тот искусственный черный последних недель, а что-то среднее, больше всего напоминающее корни Абрама. Волосы обрезаны неровно, будто их кромсали в спешке, в гневе — пряди разной длины торчат беспорядочно, кое-где виднеются слипшиеся от крови волосы, где лезвие прошлось слишком близко к скальпу. Эндрю представляет, как это было — чужие руки, хватающие Нила за волосы, холод металла у виска... Его пальцы непроизвольно сжимаются, но тут же ослабляют хватку, когда Нил слабо стонет. Аарон заканчивает работу уже в полной темноте. Луна поднимается над лесом — бледная, полная, безразличная. Эндрю не удивился бы, увидь он ее кроваво-красной — сегодняшняя ночь того заслуживает. Последние порезы на лице зашиты, раны замазаны лечебной мазью, тело перебинтовано. Они с Аароном молча оборачивают Нила в рубашку Кевина — самую большую из имеющихся — и осторожно укладывают обратно на распакованный спальник. Аарон встает, его спина скрипит от напряжения, но он без слов направляется к реке, где Кевин и Ники сидят на берегу, переговариваясь вполголоса. Их силуэты видны в лунном свете — сгорбленные, усталые, но живые. Эндрю остается рядом с Нилом, его рука по-прежнему поддерживает его голову, а глаза неотрывно следят за каждым прерывистым вдохом. Он видит, как веки Нила трепещут, как мелкая дрожь пробегает по его телу — неритмичная, словно ток, пробивающийся сквозь оборванные провода. Это нормально, повторяет он про себя. Нил обескровлен, изможден, его тело — пустая оболочка, вывернутая наизнанку болью. Дрожь неизбежна. Но Эндрю все равно вытаскивает покрывало из сумки, осторожно кутая Нила в ткань, как будто можно таким образом собрать обратно все то, что было потеряно. Никто не говорит ни слова, когда они трогаются в путь. Ночь густеет вокруг, проглатывая их шаги, их дыхание, их страх. Дорога теперь быстрее, учитывая их новое средство передвижения — пара часов, может, чуть больше. Но время здесь течет иначе, оно тянется, как рана, которая не хочет заживать. Эндрю медленно сгибается пополам, подтягивая колени к груди, как под невыносимой тяжестью. Его лоб опускается — не в усталости, не только, а в чём-то ещё, более древнем и глубоком. Как паломник у алтаря. Как грешник перед исповедью. Его пальцы, всё ещё запачканные кровью Нила, судорожно сжимаются на собственных ногах. Дыхание вырывается прерывисто, каждый вдох даётся с усилием, будто воздух превратился в густой смолянистый дым. Но, может, так оно и есть — учитывая, что лес за их спинами горит. Это не молитва — по крайней мере, не та, которой учат в церквях. Это что-то более примитивное. Более отчаянное. Где-то позади разгорается и гаснет пожар. Шепчет река. Вздыхает ветер в кронах деревьев. Гром где-то далеко-далеко от них. Но Эндрю не слышит ничего, кроме слабого дыхания Нила и собственного сердца, бьющегося в горле. Он делает глубокий вдох. Медленное выпрямление. Пальцы, разжимающиеся на коленях. Ему нужна передышка, очевидно, но он отказывается быть сломленным сейчас. Нил вернулся, верно?