Арканум

Мачеха отрубила мальчику голову,

когда он наклонился за яблоком,

а потом она приготовила из него суп.

***

Чем ближе рассвет, тем выше и неумолимее поднимаются стены впереди. Они вырастают из утреннего тумана, как древний исполин, пробудившийся после векового сна — Неф оказывается куда грандиознее Перколума, его очертания теряются в низких дождевых облаках, а каменные бастионы уходят ввысь, словно пытаясь проткнуть само небо. Дождь то прекращается, то усиливается уже несколько часов — монотонный, назойливый, он барабанит по натянутому над ними брезенту, стекает по краям телеги, пропитывает плащи и одежду до нитки. Вода просачивается сквозь каждую складку ткани, оставляя на коже липкий холод, от которого не спрятаться. Ники и Аарон уснули позади в какой-то момент ночи — они сидят напротив Эндрю, прижавшись друг к другу плечом к плечу. Аарон выглядит так, будто просто закрыл глаза, его дыхание ровное, лицо спокойное, но пальцы все еще сжаты в кулаки, будто даже во сне он готов к драке. Ники же спит по-настоящему — его голова запрокинута, рот приоткрыт, а храп периодически заставляет Кевина вздрагивать. Когда снова начинается морось — тонкая, почти незаметная — несколько капель попадают Ники прямо в рот. Он морщится, слегка вздрагивает, его веки медленно поднимаются, обнажая мутные, затуманенные сном глаза. Он смотрит на Эндрю, будто пытаясь сообразить, где находится, почему вокруг так холодно и почему телега все еще движется. Эндрю не шевелится. Он все еще сидит, согнувшись, его голова опущена на колени, а одна рука — та, что не сжимает рукоять ножа — лежит на виске Нила. Дрожь, мучившая Нила всю ночь, наконец успокоилась — теперь он лежит тихий, почти беззвучный, лишь изредка его дыхание прерывается слабым посапыванием. Если бы не швы, грубо стянувшие кожу на его щеках, если бы не бледность, если бы не синяки под глазами — можно было бы подумать, что он просто спит. Ники переводит взгляд с Эндрю на Нила, и в его глазах появляется что-то мягкое, почти жалостливое — та эмоция, которую Нил возненавидел бы, если бы увидел. Эндрю знает это. Но он не находит в себе сил что-то сказать — ни чтобы оборвать Ники, ни чтобы разорвать это тягучее молчание, повисшее между ними. Рассвет так и не наступил — вместо него пришел лишь серый, водянистый свет, пробивающийся сквозь плотную завесу туч. Дождь усиливается с каждой минутой, превращаясь из назойливой мороси в сплошную стену воды, а стены Нефа, казавшиеся вдали величественными, теперь нависают над ними как угроза — неприступные, мокрые, усыпанные частоколом острых шпилей. Ники толкает локтем Кевина, передавая без слов то, что нельзя выкрикнуть под дождем, а Кевин дергает поводья, заставляя лошадь замедлить шаг. Аарон просыпается мгновенно — резко, напрягаясь всем телом. Его глаза мечутся по сторонам, оценивая обстановку, прежде чем останавливаются на Эндрю и неподвижной фигуре рядом. Свет, слабый и размытый, пробивается сквозь облака, окрашивая мокрую траву в странный, почти неестественный изумрудный оттенок — будто земля здесь горит изнутри. Эндрю на секунду отрывает взгляд от дороги, поднимая его к небу, и сквозь разрывы в тучах видит четкий солнечный диск — бледный, безжизненный, окруженный ореолом, как глаз какого-то мертвого бога. Иллюзия рассеивается, как только он возвращает внимание к повозке. Проблема в том, что сумка Нила пуста — не просто опустошена, а вывернута наизнанку, будто кто-то торопился и не оставил ни единого шанса на то, чтобы что-то утаить. Ни амулетов, ни лекарств, ни документов — ничего, что могло бы подтвердить, что он имеет право находиться здесь. Следовательно Нил, вроде как, безбилетник в самом буквальном смысле. Нил, в любом случае, так и не пришел в себя, так что Аарон не церемонится. Он сбрасывает с основания телеги их вещи — одежду, пустые фляги, свертки с провизией — и передает раму с Рене Ники, который принимает ее с сонной неловкостью. Потом он хватает Нила за ноги, а Эндрю, не говоря ни слова, подхватывает его под плечи, чувствуя, как горячая, липкая от пота кожа проступает сквозь тонкую ткань рубашки. Они перемещают его, как мешок с зерном — быстро, без лишней осторожности, но и без жестокости. Когда тело Нила оказывается в углу телеги, они накрывают его их же вещами, затем — мешками с овсом, а поверх всего этого ставят раму с Рене, так что теперь она нависает над его лицом, как надгробие. Если он проснется сейчас — это будет катастрофой. Серые городские стены вытягиваются перед ними как гигантские мокрые ребра, когда телега со скрипом приближается к главным воротам. Воздух становится тяжелее — утренняя морось постепенно сгущается в настоящий дождь, превращаясь из легкой дымки в сплошную завесу из серебристых нитей. Капли начинают стучать по деревянным бортам телеги мерным ритмом, словно отсчитывая последние секунды перед испытанием. Кевин первым замечает появление ворот — его пальцы непроизвольно сжимают поводья, сухожилия на тыльной стороне ладоней выступают резкими тенями. Он обменивается молчаливым взглядом с Ники. Ники отвечает едва заметным поднятием бровей, его обычно расслабленные черты внезапно становятся удивительно выразительными — он готов играть свою роль. Два стражника появляются неохотно, их фигуры выплывают из дождевой пелены как недовольные призраки. Старший из них — широкоплечий мужчина с лицом, изрезанным мелкими шрамами и морщинами — выходит вперед, его кольчуга звенит мокрыми металлическими нотами. Он щурится от дождя, и в этом движении читается вся его неприязнь к ранней смене и непогоде. Аарон и Эндрю под одним плащом представляют собой странную картину — их тела слились в единый силуэт, скрытый под пропитанной водой тканью, оба они недружелюбно уставились на стражников, словно дикие кошки под крыльцом дома. Между Эндрю и повозкой, так же под тканью, стоит рама с Рене, как последний барьер между проверяющими и тем, что скрыто в глубине телеги. Под ней, прикрытый складками мокрого полотна, лежит Нил — его бледное лицо почти сливается с мешками и сумками, только свежие шрамы выделяются на коже, как кровавые трещины на фарфоре. Его дыхание настолько поверхностное, что только легкое подрагивание у губ выдает в нем живого человека. Ники начинает говорить первым — его голос звучит громко в этом сером, пропитанном водой мире. Он сыплет бессвязными замечаниями о погоде, о дорогах, о качестве плащей — все это звучит так естественно, так непринужденно, что старший стражник невольно отвлекается, его внимание рассеивается как по ветру. Младший стражник — юноша со слишком большим для его возраста мечом — уже тянется проверить груз, но его движение вялое, без настоящего рвения. Документы переходят из рук в руки — мокрые, полупрозрачные пергаменты с расплывающимися чернилами. Старший собирается тоже заглянуть в телегу, но Кевин выбирает идеальный момент. Он наклоняется вперед ровно настолько, чтобы стражник увидел его лицо, его шрам, его глаза — и произносит свою фамилию. Стражник смотрит на Кевина, потом на документы, потом снова на Кевина. Наконец он отступает, делая широкий жест рукой. Его голос, когда он призывает их проехать, звучит устало и почти равнодушно. Колеса телеги с хлюпающим звуком вязнут в размокшей земле, выворачивая комья грязи, которые с глухими шлепками падают обратно в лужи. Каждый оборот дается с усилием — дерево скрипит, металлические ободы покрываются ржавыми разводами от постоянной влаги. Они медленно въезжают в город, и с каждым метром стены за спиной становятся выше, массивнее, окончательно отрезая путь к отступлению. Стражники уже растворились в дождевой пелене, их силуэты слились с серым камнем, оставив только эхо шагов по мокрому булыжнику. Когда они отдаляются от ворот на достаточное расстояние, а дождь снова стихает, Кевин наклоняется, его голос пробивается сквозь шум улиц, глухой и нерешительный: — Я знаю место... Там не станут спрашивать лишнего. Отель «Делириум» — место, о котором говорит Кевин. Название падает между ними как камень в воду, вызывая рябь молчаливого напряжения. Эндрю чувствует, как что-то холодное сжимается у него в груди — не страх, нет, скорее усталое раздражение, смешанное с неизбежностью. Выбора у них действительно нет, что типично, но это не значит, что ему должно нравиться то, куда они направляются. Здание, которое вырастает перед ними, совсем не похоже на помпезный отель из Тотспела — здесь нет готических башен, впивающихся в небо, нет огромных окон, нет ощущения, что даже стены следят за тобой. Это просто... здание. Трехэтажное, из серого камня, с облупившейся краской на ставнях и вывеской, которая скрипит на ветру. Общее только название — но даже это не облегчает тяжести в желудке Эндрю. Кевин ведет телегу не к парадному входу, а дальше, во двор — место явно не для гостей, а для слуг и поставщиков. Здесь грязь глубже, запахи резче, а тени гуще, несмотря на дневной свет. Эндрю уже собирается спросить, зачем такой крюк, но вопрос застревает у него в горле, когда из-за угла появляется Эллисон Рейнольдс. Она не проявляет ни малейшего удивления при их виде, а когда замечает Кевина — ее губы растягиваются в открытой, почти бесцеремонной улыбке, той самой, что Эндрю помнит еще по тем временам, когда мир, как ни странно, казался проще. Ее руки уже тянутся к Кевину в порыве старой дружеской привычки, пальцы сжимают его плечи, губы готовы коснуться щеки в легком, невинном поцелуе — но внезапно она резко отшатывается, морща нос с преувеличенным отвращением. — Боги, Кевин, — ее голос звучит так, будто она вот-вот рассмеется, — ты пахнешь как выгребная яма после недельной жары. Вам всем срочно нужны ванны. На этом моменте с той же стороны, что и Эллисон, выступает Сет Гордон — и какая-то извращенно-аналитическая часть сознания Эндрю автоматически отмечает его появление, завершая в уме этот странный набор знакомых лиц. Последний лис в коллекции. Сет хлопает Кевина по спине с той непринужденностью, которой никогда не было между ними в реальности. Кевин на секунду даже позволяет себе слабую улыбку — искреннюю, почти человеческую, — но практически сразу его черты вновь становятся привычно-угрюмыми. Он тут же переходит к делу, его голос опускается до полушепота, пока он объясняет ситуацию с Нилом, с Рико, с отсутствием документов, с тем, что они прячутся. — Мы поможем, — говорит Эллисон твердо, обмениваясь взглядом с Сетом и ухмыляясь. — Как будто мы можем не помочь тому, кто устроил Рико поджог. И тут Аарон, до этого молчавший, сжимает кулаки так, что костяшки белеют. Его голос, когда он наконец говорит, звучит как злобное шипение, что странно не вяжется с его нахохлившейся, как у воробья, фигурой: — Как будто мы все знаем, кто такой Нил. — Бросает он. Тишина падает между ними тяжелым покрывалом. Все оборачиваются к Аарону — даже Эндрю, который до этого момента практически не отрывал глаз от Нила, медленно поднимает голову. Его взгляд — ровный, без эмоций — останавливается на брате. — Что? — Аарон разводит руками, его голос становится выше, резче. — Разве не так? Я слышал, что Рико говорил. Он не назвал его Нилом. — Продолжает близнец, но, хотя он говорит это всем, смотрит он только на Эндрю. И в этот момент — будто в ответ на эти слова, будто в насмешку над всеми их сомнениями — Нил открывает глаза. Солнце, пробивающееся сквозь разрывы в тучах, падает ему прямо в лицо. Ветер шевелит его короткие, неровно остриженные волосы. Эндрю замирает, наблюдая, как веки Нила дрожат, как его зрачки сужаются от света, как его глаза — все еще сине-карие, все еще незнакомо-знакомые — фокусируются на нем. Какая-то часть Эндрю не верила, что это произойдет. Какая-то часть готовилась к тому, что Нил так и останется в этом сне, в этой коме, как Натаниэль. Как призрак, застрявший где-то, где Эндрю не может его достать. Но Нил моргает. Он смотрит на Эндрю растерянно, дезориентированно, его губы слегка приоткрыты — и вдруг он хватается за голову, резко сжимая виски пальцами. Его лицо искажается от боли. — Осторожно, — тихо говорит Эндрю, поворачиваясь к нему всем корпусом. Нил замирает. Его глаза — широко раскрытые, почти испуганные — устремлены на Эндрю. В них читается что-то неуловимое, какая-то смесь недоверия, боли и облегчения. Эндрю не может разобрать эту эмоцию до конца, но он и не думает, что сможет сейчас. Аарон, несмотря на свою злость, не остается в стороне. Он подходит к телеге, его движения резкие, раздраженные, но когда он достает из сумки флакон с микстурой, его пальцы удивительно точны. — Вот, — он протягивает склянку Нилу, даже не пытаясь смягчить тон. — Обезболивающее и снотворное в одном флаконе. Нил смотрит на флакон с явным подозрением, его брови сдвигаются, губы сжимаются в тонкую линию. Аарон цокает языком, закатывает глаза с театральным раздражением. — О, да ладно тебе, — его голос звучит почти насмешливо. — Не в твоих возможностях отказать мне сейчас. На секунду кажется, что Нил собирается возразить — его пальцы сжимаются вокруг склянки, его взгляд скользит от Аарона к Эндрю и обратно, — но потом он резко опрокидывает содержимое в горло. Эффект наступает почти мгновенно. Его веки тяжелеют, взгляд теряет фокус, тело обмякает. Через несколько секунд он уже снова спит — его дыхание ровное, лицо расслабленное, будто все это было просто дурным сном. Эндрю стоит неподвижно, наблюдая за медленным подъемом и опусканием груди Нила, за тем, как слабый свет скользит по его бледным чертам, подчеркивая каждый шрам, каждую впадину под скулами. В груди у него возникает странное ощущение — будто что-то сжимается до размеров горошины, а затем внезапно расправляется, заставляя сердце биться с новой силой, словно после долгой остановки. Его пальцы, будто помимо воли, находят запястье Нила — тонкое, с выступающими костями и новыми следами от веревок, но теплое, настоящее. Он сжимает его ровно настолько, чтобы почувствовать пульс — слабый, но упорный. Это не жест нежности, не проявление заботы — просто проверка. Просто подтверждение того, что Нил здесь, что он не исчезнет снова, что он всё еще не ушёл. Вдруг он ощущает на себе чей-то взгляд. Поднимает глаза — Аарон всё ещё напротив, его лицо напряжено, брови сведены вместе. Он выдыхает через нос, громко, демонстративно, прежде чем заговорить: — Мы поговорим об этом, — его палец резко указывает между Нилом и Эндрю, жест настолько резкий, что кажется, будто он хочет проткнуть воздух между ними. — И я хочу, чтобы ты знал — это плохая идея. Нил, из всех людей. Господи. Эндрю не отвечает. В горле у него пересыхает, слова застревают где-то между легкими и губами, и он даже не пытается их вытащить. Эллисон, стоящая чуть поодаль, вздыхает и берет ситуацию в свои руки. Она предлагает им всем разместиться — отдельную комнату для Нила, общую для остальных. Ее голос звучит ровно, практично, будто она уже сто раз принимала подобные решения. Они переносят Нила по задней лестнице — узкой, скрипучей, явно предназначенной для слуг, а не для гостей. Каждый шаг дается с осторожностью, каждый поворот — с оглядкой. Эндрю идет впереди, его руки крепко держат плечи Нила, а Аарон несет ноги. Ники и Кевин замыкают шествие, их шаги звучат глухо по старым доскам. Когда Нила наконец укладывают на кровать, Эллисон протягивает Эндрю ключ — маленький, железный, холодный на ощупь. — Ванная в конце нижнего коридора, — говорит она. — Вода до вечера будет холодной, но если захочешь помыться — можешь идти в любое время. Эндрю кивает, его пальцы сжимают ключ так сильно, что металл впивается в кожу. Он должен быть благодарен — за комнату, за понимание, за возможность наконец смыть с себя дорожную грязь и пот. Но все, что он чувствует сейчас — это усталость, тяжелая, как свинец, заполняющая каждую клетку его тела. Когда дверь закрывается за Эллисон, он опускается в кресло у кровати Нила — старое, с продавленным сиденьем, но самое удобное, что он чувствовал за последние дни. Его глаза скользят по лицу Нила — по неровному дыханию, по дрожащим векам, по каплям пота на лбу. Он старается не думать о том, как сильно это похоже на комнату в Долине. И тогда, только тогда, он позволяет себе закрыть глаза. Сон настигает его внезапно — тяжелый и безжалостный, как падение в черную бездонную воду. В последний миг перед тем, как сознание полностью отключается, он чувствует укол страха: а вдруг, когда он откроет глаза, кровать окажется пустой, а Нил — снова лишь воспоминанием? Он хочет открыть глаза еще раз, удостовериться, но усталость сильнее, и он тонет в этом сне без сновидений, как камень в болоте. Он просыпается слишком скоро и от странного ощущения — воздух в комнате изменился, стал плотнее, заряженным чем-то невысказанным и плотным. Глаза открываются медленно, веки кажутся неподъёмными, и первое, что он видит — это синий, голубой и лазурный, пожирающие темноту. Первое, что он видит — это Нил, пристально смотрящий на него из полумрака. Нил теперь сидит на кровати, его силуэт подсвечен косыми лучами зенитного солнца, пробивающимися сквозь щели в ставнях. Свет играет в его коротких волосах, превращая их в рыжеватый беспорядок, а свежие шрамы на лице кажутся почти багровыми на этом фоне. Но больше всего Эндрю замечает его глаза — они стали светлее, будто коричневый пигмент постепенно растворяется, уступая место естественному, забытому цвету, тому самому, который Эндрю видел в другом мире, в другой жизни. Во рту у Эндрю пересохло так, будто кто-то залез ему в рот и умер там же. Он медленно поднимается с кресла, суставы хрустят, как сухие ветки, каждое движение дается с усилием. Его взгляд скользит по Нилу — лицо в засохшей сукровице и дорожной пыли, серые разводы на щеках, волосы, всё ещё слипшиеся от грязи и пота. Без слов он подхватывает сумку Нила — ту, куда Эллисон аккуратно сложила лекарства, полотенца и чистую одежду, — и резким движением головы указывает в сторону двери. Нил встает без возражений, без вопросов, и следует за Эндрю, на шаг позади. Эндрю спускается по лестнице медленно, намеренно сдерживая скорость, чтобы дать Нилу возможность идти в своем ритме — но тот, вопреки ожиданиям, не отстает. Он держится на точном расстоянии от Эндрю, будто привязанный невидимой нитью. Его дыхание ровное, но поверхностное — будто он все еще не до конца проснулся, не до конца поверил, что находится здесь, в этом коридоре, в этом мире. Они следуют по указателям к ванным комнатам — выцветшим табличкам с позолотой, которые когда-то были роскошью, а теперь кажутся насмешкой над ветшающими стенами. Внизу, у выхода, застыла Эллисон — она провожает какую-то женщину, возможно работницу, возможно гостью, и ее жест, когда она кладет руку на дверную ручку, полон той же практичной грации, что и всегда. Но затем она замечает их — и замирает. Ее глаза скользят по Нилу с ног до головы — оценивающе, безжалостно, как врач, осматривающий тяжелого пациента. Эндрю поворачивается, чтобы увидеть реакцию Нила, и застает его в странной позе — он застыл в полушаге, не моргая, уставившись на Эллисон с выражением, в котором смешались десятки эмоций. Конечно. Как странно должно быть видеть ее без длинных ушей. — Н-да... — наконец произносит Эллисон, скрестив руки на груди. — Выглядишь паршиво. Нил не отвечает. Он просто отводит взгляд, будто стена перед ним внезапно стала самым интересным объектом в мире. Эндрю тоже молчит — но Эллисон, как всегда, это не смущает. — Ключ, который я тебе дала, — продолжает она, постукивая ногтем по металлической пластине в своей руке, — подходит ко всем ванным. Так что можете занять две. — Ее глаза снова мелькают между ними, быстрые, как крылья птицы. — Или можете быть в одной, конечно. Ее губы растягиваются в ухмылке и она проходит мимо них, оставляя за собой шлейф какого-то терпкого цветочного аромата. Дверь в ванную скрипит на заржавленных петлях, когда Эндрю толкает ее плечом. Он не оглядывается, не делает паузу, не дает Нилу возможности передумать — просто шагает внутрь, зная с той же уверенностью, что Нил снова последует за ним. Комната оказывается просторнее, чем можно было предположить по внешнему виду — светлая, с деревянными стенами, потемневшими от постоянной влажности. Вдоль стен выстроились бочки с водой, их металлические обручи покрыты тонким слоем ржавчины. В дальнем углу, у самой стены, стоит массивная купель — сколоченная из темного дерева, достаточно большая, чтобы вместить и пять человек. Эндрю намеренно избегает смотреть в ее сторону, пока что, швыряя сумку на табурет у двери с таким усилием, что мебель скрипит в протесте. Он указывает Нилу на стойку с ковшами, сам берет маленький, наполняет его водой из ближайшей бочки и начинает полоскать рот, смывая привкус дорожной пыли, крови и усталости. Вода холодная, почти ледяная, но он полощет до тех пор, пока язык не перестает ощущать ничего, кроме онемения. Нил стоит неподвижно, его глаза медленно скользят по комнате, будто он только сейчас осознает, где находится. Его пальцы дрожат — слегка, почти незаметно, но Эндрю, конечно, видит это. — Я обработаю швы. Да? — голос Эндрю звучит ровно, без эмоций, но в воздухе между ними повисает что-то тяжелое и густое. Эндрю чувствует надвигающуюся грозу костьми. Нил моргает, будто только сейчас вспоминая о своих ранах. Возможно, обезболивающее Аарона всё ещё работает — или, возможно, боль стала настолько привычной, что перестала регистрироваться сознанием. Он кивает, его пальцы тянутся к краю рубашки Кевина, но замирают в нерешительности. Даже такая простая задача, как снять одежду, кажется сейчас непосильной для состояния Нила. Эндрю подходит ближе, его пальцы находят ткань, и они снимают рубашку вместе — медленно, осторожно, стараясь не задеть свежие швы. Картина под тканью оказывается еще хуже, чем Эндрю помнил. Синяки почернели, превратив кожу в лоскутное одеяло из фиолетовых и желтых пятен. Раны, аккуратно зашитые Аароном, покраснели по краям, но, насколько может судить Эндрю, ни одна из них не выглядит зараженной. Сукровица, нити, следы крови и грязи — все это смешалось в жутковатый узор на тонкой коже. Эндрю начинает снизу, используя рубашку Кевина как тряпку, промакивая участок за участком. Его движения методичны, точны — он не пропускает ни сантиметра, смывая дорожную грязь, пот, следы борьбы. Вода в бочке постепенно темнеет. Когда он добирается до лица, Нил вдруг дрожит — всем телом, как в лихорадке. Эндрю замирает, его пальцы сжимают мокрую ткань, но он продолжает, надеясь, что Нил не рухнет в обморок прямо здесь. Он протирает его лицо — лоб, скулы, подбородок, — затем выливает немного воды на волосы, размачивая запекшуюся кровь. Его пальцы осторожно раздвигают пряди, очищая кожу головы, смывая следы насилия. Травяная настойка Аарона, заменяющая шампунь, почти не пенится, что удобно, оставляя после себя лишь горьковатый запах крапивы. Нил замирает под его прикосновениями, его дыхание становится поверхностным, но он не сопротивляется, не отстраняется. Когда Эндрю начинает обрабатывать швы обеззараживающим раствором, Нил внезапно открывает глаза. Зрачки сужаются от боли, но взгляд остается ясным — слишком ясным для человека, который только что находился на грани бессознательного состояния. — Эндрю... — голос Нила разрывается где-то глубоко в горле, вырываясь наружу хриплым шепотом, в котором смешались боль, усталость и что-то еще — что-то, от чего у Эндрю холодеют пальцы. Он почти отшатывается, желая уйти, но вовремя останавливает себя. Держится — не только на силе воли, но и на том обещании, что дал еще в Тотспеле, которое уже не должно быть актуальным, но всё равно жжет его изнутри. Они ведь в одной лодке, не так ли? — Я не хотел... — Не хотел что, Абрам? — Эндрю перебивает его резко, намеренно используя это имя — имя, которое теперь висит между ними как обвинение, как нож, воткнутый в самое сердце их хрупкого перемирия. Реакция мгновенна. Нил замирает, будто получил пощечину — его тело напрягается, глаза расширяются, становясь почти полностью черными от внезапно нахлынувшей боли, которая явно не имеет ничего общего с физическими ранами. Губы сжимаются в тонкую белую линию, веки дрожат, когда он несколько раз моргает, пытаясь собрать рассыпающиеся мысли. Когда он наконец снова поднимает взгляд на Эндрю, в его глазах читается столько вины, столько сожаления, что Эндрю вынужден отвернуться, снова погружая ткань в раствор с такой силой, что жидкость расплескивается по краям флакона. — Я не знал, что Рико ищет меня, — наконец говорит Нил, и его голос, хотя и тихий, звучит удивительно четко, будто каждое слово проходит через фильтр тщательного отбора. — Я не знал, что это он меня поймает. — О, — Эндрю растягивает этот звук, наполняя его ядом сарказма, его пальцы сжимают флакон так сильно, что тонкое стекло трещит под давлением, оставляя на коже мелкие порезы, которые он даже не замечает. — Так ты рассчитывал на кого-то другого? — Да. — Нил не опускает глаз, его взгляд становится твёрже с каждым мгновением, хотя тело все еще дрожит от слабости. — На кого-то гораздо более опасного для вас всех. Эндрю резко выпрямляется, его глаза снова встречаются с глазами Нила, но теперь он сознательно избегает любого физического контакта, держа руки на расстоянии, будто боясь, что прикосновение может разрушить хрупкую завесу контроля. — Ты вспомнил, — бросает он, меняя тему, как поворот ножа в открытой ране. — И ты ушел. — Да. — Нил отвечает осторожно, каждое слово дается ему с видимым усилием, будто он перебирает камни в поисках нужного. — Я думал, что так вам будет безопаснее. — Ну, Нил, ты ошибся. — Эндрю делает шаг вперед, сокращая расстояние между ними до минимума — теперь их разделяют лишь сантиметры, их дыхание смешивается, становясь одним, горячим и прерывистым. — Ты сдержал свое обещание и решил не сказать об этом мне. Ты решил уйти, чтобы вернуться в худшем виде. — Он делает паузу, его глаза горят холодным огнем, в котором смешались гнев, разочарование и что-то еще — что-то гораздо более глупое. — Так ли безопасно было всё это пиротехническое шоу в лесу для нас всех? Нил сжимает челюсти так сильно, что мышцы на скулах вырисовываются резкими тенями. Его глаза, обычно такие выразительные, теперь становятся твёрдыми и холодными, как лед, сковавший зимнее озеро. — Я не знал, — повторяет он, и в его голосе звучит не оправдание, а простая, жестокая констатация факта — признание собственного бессилия перед обстоятельствами. Эндрю с силой бросает мокрую окровавленную ткань на пол и швыряет ключ от комнаты Нила на табурет. Его движения резкие, почти яростные, каждое из них — обвинение, каждое — удар. — Ты собираешься сказать мне что-то полезное, Абрам? — его голос низкий, опасный, как гул приближающегося грома. — Что-то честное? Тишина в ответ длится так долго, что становится почти осязаемой — тяжелой, густой, давящей на грудь. Эндрю уже поворачивается к двери, уже решает, что ответа не будет, что все это было напрасной тратой времени, что между ними по-прежнему лежит пропасть недоверия и невысказанных тайн, которые никогда не будут произнесены. В последний момент, когда его рука уже лежит на дверной ручке, Нил открывает рот — Эндрю видит это движение в периферийном зрении, видит, как губы Нила дрожат, как в горле пробегает судорога... но звука так и не раздается. — Приходи ко мне, когда перестанешь быть кроликом, Нил, — слова Эндрю повисают в воздухе, тяжелые и окончательные, как приговор. Голос его звучит тише, чем обычно — усталость и разочарование прокрались в каждый слог, лишив их былой ярости, но оставив ту же убийственную остроту, что и заточенный клинок. Он не уходит далеко. Всего несколько шагов по коридору, поворот направо, и его рука уже нащупывает ключ от соседней купели. Дверь открывается с тихим скрипом, и Эндрю запирается изнутри, поворачивая ключ до характерного щелчка — звука, который почему-то кажется ему невероятно громким в этой пустой комнате. Он раздевается методично, почти механически — сначала снимает пропитанную потом и дорожной грязью рубашку, которая прилипла к телу так, будто стала второй кожей, затем штаны, после бельё. Последней идет повязка на ожоге — старая, мокрая от пота, но уже высохшая за время их пребывания в отеле. Эндрю отрывает ее резким движением, даже не моргнув, когда засохшая часть отдирается от кожи вместе с тонким слоем эпидермиса. Ожог под ней выглядит лучше, чем можно было ожидать — розовый, заживающий, но все еще болезненный на вид. Купель перед ним огромна, почти как маленький бассейн, и он, наконец, позволяет себе опуститься на дно. Вода в ней холодная, но чистая — кто-то явно недавно ее сменил. Эндрю ныряет сразу, без предварительных проб, без осторожного привыкания к температуре. Вода принимает его как старый друг — сначала холодная, почти ледяная, но через мгновение уже кажется комфортной по сравнению с его собственной кожей. Он не останавливается, пока вода не сомкнется над его головой полностью. Глаза открыты — он видит, как пузырьки воздуха поднимаются к поверхности, как свет преломляется в толще воды, создавая странные узоры на дне купели. Он не чувствует ни холода, ни страха, ни даже усталости — только пустоту, огромную и всепоглощающую, как сама темнота вокруг. Легкие начинают гореть, но Эндрю не выныривает. Он ждет секунды — или минуты, время здесь течет иначе — пока тело не начинает дрожать в конвульсиях, требуя воздуха. И только тогда, когда черные точки уже танцуют перед глазами, он резко выталкивает себя вверх, разрывая поверхность воды с громким всплеском. Воздух врывается в легкие с такой силой, что Эндрю начинает кашлять — резкие, болезненные спазмы сотрясают его тело, пока он цепляется за край купели, как утопающий за обломки корабля. Потом кашель стихает, и он просто висит там, обмякший, как тряпичная кукла, брошенная после детской игры. Сколько он так провисит — минуту? Десять? Час? Эндрю не знает. Время здесь потеряло смысл, как и многое другое, и он позволяет своему разуму опустеть. Когда он наконец приходит в себя, его движения снова становятся механическими. Мыло — старое, с выцветшей этикеткой — дает слабую пену, но Эндрю трет кожу до красноты, будто пытается стереть с себя не только грязь, но и воспоминания. Волосы, лицо, шея — все проходит через эту жестокую очистку. Даже бритье — перед крошечным, но настоящим зеркалом — кажется ему каким-то ритуалом, попыткой срезать с себя события дней вместе с щетиной. Новая одежда — чистая, пахнущая травяным отваром — ложится на кожу странно, почти чуждо. Старую он аккуратно сворачивает и убирает в сумку — постирает потом, если потом настанет. Когда он выходит, коридор кажется ему слишком ярким, слишком реальным после полумрака ванной, но одновременно чертовски чужим. Его взгляд скользит к двери, за которой оставил Нила — она открыта, разумеется, и за ней никого нет. Он берет свои вещи и несет их в общую комнату, его шаги гулко отдаются в пустом коридоре. Комната оказывается пустынной — только Ники спит на одной из кроватей, укутавшись в одеяло до самого носа, оставив снаружи лишь клочок тёмных волос. Эндрю оставляет его в покое, лишь забирает из плаща пачку сигарет и спускается вниз, ступени скрипят под его тяжестью, оповещая всех вокруг. Главный зал, который они обошли при входе, сейчас полон жизни. Аарон и Кевин сидят за массивным дубовым столом, покрытым царапинами и пятнами от кружек. Кевин что-то горячо обсуждает с Сетом, его пальцы нервно барабанят по столу, когда он расспрашивает о чудовище — о том, что крадет детей, о том, что может быть уже здесь. Аарон в это время беседует с постоялицей, выпытывая свежие новости из окрестных деревень, его голос спокоен, но глаза осторожны и недоверчивы. И там же, у камина, стоит Рене — ее рама прислонена к стене, а сама она ведет тихую беседу с Эллисон. Они говорят о чем-то своем, их голоса сливаются с потрескиванием дров, будто это нормально, и Эндрю вдруг осознает, что чувствует себя здесь чужим — до дрожи, до тошноты, до ледяного ужаса в груди. Он не принадлежит этому месту. Он не должен быть здесь. На его месте должен быть кто-то другой — тот Эндрю, который родился в этом мире, который знает его правила, который не чувствует, будто земля уходит из-под ног каждый раз, когда он делает шаг. Он должен быть дома, в Пальметто, с теми Аароном, Ники и Кевином, которых знает. С тем миром, где все проще, где нет этих теней, этих чудовищ, этих невысказанных его собственным галлюцинациям слов, которые душат его, как петля. Он просто... он просто... Не дожидаясь, пока кто-то заметит его присутствие, Эндрю разворачивается и выходит через заднюю дверь, его шаги быстрые, почти бесшумные, будто он боится, что его попытаются остановить. Задний двор отеля встречает его резким переходом из шумной людной атмосферы в абсолютную изоляцию. Холодный воздух обжигает легкие после душного помещения, а тишина давит на барабанные перепонки, словно вакуум. Здесь нет ни души — только покосившаяся деревянная скамья, прислоненная к стене с облупившейся штукатуркой, аккуратно сложенные, но уже слегка подгнившие поленья, и едкий запах сырой земли, смешанный с ароматом мокрой древесины. И тогда, наконец, волна паники, которую он так тщательно сдерживал всё это время, обрушивается с такой сокрушительной силой, что колени подкашиваются сами собой. Эндрю едва успевает опуститься на корточки, прежде чем мир вокруг начинает плыть. Дыхание превращается в серию коротких, прерывистых глотков воздуха, словно кто-то сжимает его грудную клетку стальными обручами. Пальцы непроизвольно впиваются в землю, вырывая клочья травы вместе с корнями, ногти заполняются землей, но он не чувствует ни боли, ни холода — только всепоглощающий ужас, который разливается по венам, как яд. Где-то в глубине сознания всплывает обрывок знаний — панические атаки длятся не дольше восьми минут, но он чувствует, как эти восемь минут растягиваются в часы, в дни, в годы. Сердце бьется так сильно, что кажется, вот-вот разорвет грудную клетку, а в ушах стоит такой звон, будто кто-то ударил в колокол прямо у его виска. Когда спустя вечность, дыхание начинает выравниваться, а пальцы постепенно разжимаются, Эндрю чувствует себя полностью выгоревшим — будто от него остался лишь обугленный остов, пустой внутри и хрупкий снаружи. Каждое движение дается с трудом, словно его тело превратилось в чужое, непослушное. Заученным движением он достает сигарету, подносит к губам, зажигает. Он не затягивается — просто держит между пальцев, наблюдая, как дым поднимается тонкой серой струйкой, извиваясь в неподвижном воздухе. Оранжевый кончик тлеет ровно, медленно пожирая бумагу и табак, оставляя после себя серый пепел, который вот-вот осыплется. Мысли отсутствуют. Сознание отказывается работать, цепляясь лишь за это единственное зрелище — за мертвую точку в центре мироздания, за тлеющую сигарету в его руке. Все остальное кажется чем-то далеким, не имеющим к нему отношения. Солнце между тем продолжает свой неспешный путь к горизонту. Лучи, еще недавно падавшие отвесно, теперь ложатся по диагонали, окрашивая мир вокруг в золотистые тона, удлиняя тени до нелепых размеров. Они тянутся через весь двор, как пальцы великана, пытающиеся ухватиться за что-то ускользающее. И только когда упрямый луч солнца скользит по его лицу, заставляя моргнуть от внезапной яркости, Эндрю встает — его мышцы протестуют против каждого движения, суставы скрипят, будто ржавые петли, а голова кажется непомерно тяжелой. Это простое действие — подняться на ноги — требует от него больше сил, чем любой бой, любой побег, любая схватка за последние дни. Он думает незаметно вернуться в комнату, но затем его желудок урчит, а запах знакомо-незнакомой еды опутывает всё вокруг. Эндрю выходит на улицу, не оглядываясь, не поворачивая головы, будто за его спиной стоит не просто отель, а целая жизнь, от которой он бежит. Ему не хочется видеть ни Аарона, который наверняка уже заметил его отсутствие и сейчас рыщет по коридорам с той настойчивой заботой, что так раздражает в последние недели или месяцы — как посмотреть; ни Кевина с его вечными вопросами, которые всегда звучат как обвинения или требования; ни Рене с ее темными нарисованными глазами, которые, кажется, читают его целиком; ни, тем более, Нила. Город встречает его сумерками — не резкой темнотой, а мягким, постепенным угасанием света, когда тени становятся насыщеннее, а очертания зданий теряют четкость. Эндрю идет вперед, не зная куда, не имея цели — просто идет, потому что движение — это хоть какое-то лекарство от той пустоты, что разъедает его изнутри, как кислота. Остановиться — значит снова ощутить ее, значит признать, что внутри него до сих пор не просто выжженное поле, а что-то, что еще может гореть. Он бредет по улицам Нефа — торгового города, что очевидно по бесконечным лавкам, мастерским и складам, выстроившимся вдоль главных дорог. Проходит мимо большого рынка, где даже в этот поздний час кипит жизнь — крики торговцев, смех, запахи специй и жареного мяса. Останавливается у первого попавшегося лотка, покупает спички и булку хлеба, даже не глядя на продавца. Хлеб оказывается теплым, мягким, но это явно не то, что ищет Эндрю. Идет дальше, к окраинам, где дома становятся реже, а улицы — уже. И вот тогда что-то меняется — не в окружающем мире, а будто внутри него самого. Это не звук, не запах, не что-то осязаемое — просто ощущение, словно невидимая нить натянулась в его груди и теперь мягко, но настойчиво тащит его куда-то. Он поворачивает голову и видит небольшой закоулок — узкий проход между двумя домами, ведущий к самому краю города, где уже начинается пролесок. Стены города все еще защищают это место — вдалеке видны высокие каменные укрепления, значит, опасности нет. По крайней мере, никакой Лолы или Воронов — и этого достаточно, чтобы Эндрю свернул с главной дороги и двинулся вперед, к тому, что зовет его так необъяснимо. Среди редких деревьев и кустов он видит дом — странный, непривычный для этого мира. Небольшой двухэтажный, с маленьким садом перед входом, с широкими окнами и приоткрытой дверью. Он выглядит почти новым — свежая краска, ровные доски, аккуратная черепица — так непохоже на все, что Эндрю видел в этом мире. Он узнает его, хотя, что очень странно, не может вспомнить, откуда. Ноги сами несут его вперед, к этой двери, к этому странному месту, которое кажется одновременно чужим и до боли знакомым. Дверь открывается — и мир вокруг на мгновение перестает существовать, потому что воздух наполняется запахом корицы. Всё вокруг него густеет и расплывается, словно сироп, и время сворачивается в кольцо. Эндрю Доу почти двенадцать лет, и он уже давно понял — он не хороший ребенок. Он еще не до конца осознает почему, не может сформулировать причины, но чувствует — если доживет до взрослых лет, всё станет ясно. Эта уверенность сидит в нем глубже, чем детские страхи, глубже, чем любое другое знание. Эндрю Доу испорчен. Не снаружи, не только, но и откуда-то изнутри, в самой сердцевине, основная его часть — это что-то черное, мазутное, липкое, как застарелый гной, вытекающий из незаживающей раны. Он знает это не потому что сам так решил, а потому что ему говорили об этом слишком много раз. Одиннадцать домов. Одиннадцать приемных семей. Бесчисленное количество рук, которые толкали и тыкали, тянули и рвали его тело, его кожу, оставляя синяки и царапины, как будто пытались выбить эту испорченность наружу. Бесчисленное количество языков, которые явно говорили: ты дурной ребенок, Эндрю. Он знал это, правда, он не был глупым. Он перестал спорить едва ли ему исполнилось семь. Итак, Эндрю Доу стоял в своем двенадцатом пристанище. Обычная пара приемных родителей, с обычной историей: несколько мальчиков было до Эндрю и сколько-то будет после. Его комната — чистая, нейтральная, без следов предыдущих обитателей. Отсутствие других детей в доме — редкая удача. Эндрю уже выработал стратегию: детей должно быть видно, но не слышно, и Эндрю умел быть тихим. Может, в этот раз получится задержаться подольше. Может, они забудут, что он здесь, и оставят его в покое. Кэсс Спир, однако, нарушает все его ожидания. Она не требует разговоров — и это странно. Обычно взрослые, особенно берущие одного ребенка, ждут взаимодействия. Ждут, что он будет вести себя мило, как нормальные дети — те, что выросли в любви и безопасности, те, что знают, как просить и благодарить. Но Эндрю никогда не был нормальным. Он пытался мимикрировать когда-то, но это время давно ушло. Кэсс, в любом случае, не настаивает. Она просто готовит завтрак — яичницу с хрустящими краями, как он невольно начал предпочитать. Кладет в его рюкзак ланч-бокс с бутербродами, где всегда два кусочка помидора — не больше, не меньше. Спрашивает о школе, но не давит, когда он молчит. Ее прикосновения — редкие, осторожные: едва заметное поглаживание по волосам, легкое касание плеча. Это никогда не грубо и всегда без лишних задержек, если Эндрю вздрагивает или уклоняется. Как будто она понимает его без слов. Ричард Спир — нейтральная территория. Он не проявляет особого интереса, как Кэсс, но и не излучает ту опасность, что излучают многие взрослые мужчины. Он просто существует в пространстве — как часть фона, не касаясь Эндрю, что не может не быть положительным. Эндрю совершает свою первую ошибку в тот день, когда впервые отвечает Кэсс, что в школе все в порядке. Это звучит из его уст неестественно, будто кто-то другой говорит его голосом, но Кэсс искренне улыбается ему, называя его умным мальчиком. Поэтому он продолжает ошибаться — убирает тарелки со стола без напоминаний, моет их особенно тщательно, расставляет по полкам с ненужной аккуратностью; убирается в комнате, в которой спит, убирается и в коридоре. Он расставляет свои принадлежности в ванной, занимает пространство и, кажется, это никому не приносит неудобств. Он ведет себя так, будто он дома. Чуть позже, на одно предательское мгновение — в нем вспыхивает опасная мысль: а что, если он не так уж испорчен? Что, если эта чернота внутри — всего лишь иллюзия, навязанная одиннадцатью домами и бесчисленными чужими руками? Он пытается отогнать эту мысль, но добрые слова и мягкие руки загоняют ее обратно. Когда Кэсс в следующий раз осторожно обнимает его — он не отстраняется. Позволяет теплу ее ладоней проникнуть сквозь толщу защитных слоев, позволяет запаху корицы, шампуня и стирального порошка заполнить легкие. На миг — всего на один миг — он растекается в этом объятии, как лед под первым весенним солнцем. Разум Эндрю кричит, напоминает обо всех случаях, когда доверие оборачивалось болью. Но в глубине души, в том самом месте, которое он так тщательно запирал на замок, рождается еще одна мысль: может быть, желание сохранить это тепло — не ошибка. Может быть, в этом нет ничего постыдного. Может это то, что Эндрю мог бы иметь. Проходит месяц, затем еще немного — и у Эндрю появляется старший брат. Дрейк не казался угрозой — сначала нет. Эндрю, размякший под редкими, но такими тёплыми прикосновениями Кэсс, привыкший к нейтральной отстраненности Ричарда, был готов перетерпеть. Он был готов мириться с навязчивостью Дрейка, с его слишком близким присутствием, с его требованием внимания. Кэсс попросила дать ему шанс — и Эндрю кивнул, конечно кивнул. Он прекрасно понимал иерархию — родная кровь всегда важнее чужой. Они должны были ужиться, если Эндрю тоже хотел стать Спир. Он разрешал Дрейку устраиваться на диване вплотную — так, что их плечи соприкасались, а дыхание над ухом Эндрю становилось слишком громким в тишине комнаты. Он молча сносил идиотские телепередачи, которые Дрейк включал на полную громкость, хотя каждый фальшивый смех за кадром заставлял его вздрагивать. Он даже позволил назвать себя Эй-Джей — хотя ненавидел прозвища. Он не кричал, когда Дрейк обнаружил его слабость — эту дурацкую, детскую уязвимость перед щекоткой. Не давал особой сдачи, когда пальцы впивались в бока, вызывая смех, который застревал в горле комом стыда. Но когда Дрейк прижал его к матрасу всем весом, Эндрю все-таки наивно попытался вырваться. Почти закричал. Почти.. — Ну же, Эй-Джей, ты же не хочешь разбудить маму? Эндрю замер, уставившись в матрас стеклянными глазами, отстраняясь от своего тела так быстро, как только мог, чтобы не произнести ни звука после этого. Эндрю не был глупым — он понимал, что этот дом, эта комната, редкие моменты, когда Кэсс гладила его по волосам — всё это он на самом деле не заслужил. Такой как он — сломанный, испорченный и грязный мальчик — не мог просто так получить что-то хорошее. Всегда была цена. Всегда приходилось платить. Но он справится. Просто нужно перетерпеть Дрейка — и тогда, возможно, все вернется на круги своя. Дом станет его домом. Кэсс — его Кэсс. Он может выдержать это. Он переживал и худшее, в конце концов. Потом, когда пришло письмо, когда нашли его близнеца, когда Кэсс связалась с Тильдой, несмотря на уже отправленный ответ Эндрю, — оглядываясь назад, он, наверное, должен был догадаться. Должен был знать лучше. Он никогда не должен был привязываться. Сейчас, спустя семь — почти восемь — лет, стоять перед этим домом, вдыхать тот же самый запах выстиранного белья и домашней выпечки — это почти физически тошнотворно. Но когда перед ним появляется Кэсс, улыбающаяся ему всё той же мягкой, знакомой улыбкой, дыхание перехватывает где-то в груди. Ностальгия накатывает волной, заполняя всю пустоту внутри, — сладкая, горькая, такая острая, что больно. Кэсс смотрит на него — теперь он едва ли ниже нее, а она кажется такой маленькой, такой обычной. Просто женщина средних лет, совсем не изменившаяся с тех пор, как он видел ее в последний раз. И всё же... — Ох, — произносит Кэсс, и в ее голосе звучит то самое тепло, от которого когда-то таял лед внутри него, — Эндрю, тебя так давно не было. Она делает паузу, изучает его лицо, и он видит, как в ее глазах мелькает что-то неуловимое — может, грусть, может, понимание, а может, просто отражение его собственной боли. — Добро пожаловать домой, — говорит она наконец, и эти слова падают между ними, как стекло на землю, разбиваясь и рассыпаясь осколками по всему его существу. Эндрю заходит в дом. Все вокруг теплое и размытое по краям, словно сон, в котором ты осознаешь, что спишь, но все равно позволяешь себе плыть по течению. Эндрю идет за Кэсс по коридору, не оглядываясь — он и так знает, что стены увешаны теми же картинами, ковры потрепаны в тех же местах, а воздух пахнет пылью и воспоминаниями. Кухня встречает их ароматом корицы, меда и теплого теста, и тем самым уникальным запахом, который принадлежал только этому месту. Закатные лучи окрашивают все в сонные розовые тона, и Эндрю, скрестив руки на груди, опирается о край гарнитура, наблюдая, как Кэсс движется между шкафами. Когда она протягивает ему посуду, он послушно расставляет четыре — ох, четыре, — тарелки на круглом столе. После ее одобрительного кивка он садится, а Ричард, появившийся из коридора, занимает место слева от него. Кэсс ставит на стол еще теплый пирог — тот, который Эндрю помнит до мельчайших деталей. Рядом появляется мисочка со сладкой посыпкой — разноцветными звездочками, в которых она никогда не ограничивала его, позволяя сыпать горстями, сколько душе угодно. Но сейчас его руки остаются неподвижными на коленях, пальцы слегка подрагивают, но не тянутся к еде. Он помнит привычную расстановку за этим столом — он и Дрейк по одну сторону, Кэсс и Ричард напротив, образуя странное подобие семьи. Теперь же все иначе — Ричард занимает место слева от него, а Кэсс, с тихим скрипом передвигая стул, садится справа, оставляя место напротив пустым. Эндрю уже замечал, но это всё равно поражает его заново — Кэсс теперь не возвышается над ним, не смотрит сверху вниз, как в детстве, а находится на одном уровне. Его взгляд скользит по знакомым чертам: те же мелкие морщинки у глаз, которые становятся глубже, когда она улыбается; те же непослушные пряди волос, выбивающиеся из строгой прически; те же руки с коротко подстриженными ногтями, которые всегда казались ему удивительно аккуратными. Ее одежда приковывает внимание — непривычная, не калифорнийская, но они ведь и не в Калифорнии. Серая блуза со складками, собранными на локтях в аккуратные сборки, перехваченная на талии тонким коричневым шнурком, но алая лента на шее — это что-то странное, яркое, кричащее, так явно нарушающее спокойную цветовую гамму Кэсс, что заставляет его задержать взгляд. Эндрю чувствует шевеление напротив себя и заставляет себя оторвать глаза от Кэсс. Чудовище стоит напротив. Это зверь, похожий на огромного пса или на медведя, расплывающийся по краям. От него несет гнилью — прелой и тягучей, что въедается в ноздри и остаётся на языке. Он не понимает, почему Кэсс всё ещё улыбается, пока она не начинает говорить, и тогда её губы шевелятся так же мягко, как он и помнил: — Знаешь, Эндрю, когда ты перестал отвечать на письма... — в её голосе та же тоска, что и в глазах, но и что-то ещё, что-то липкое и незнакомое, — мы начали брать других детей. Эндрю мысленно ещё раз проклинает Лютера, теперь он хочет встать, отвернуться, но его тело не слушается — он не может пошевелиться, не может заставить себя перебить этот голос, который когда-то был единственным утешением. — Никто из них не был тобой, — она протягивает руку к его щеке, и он почти прижимается к её ладони. Такая тёплая, нежная и мягкая, он не помнит, чтобы кто-то ещё касался его так — будто он что-то хрупкое, будто он чего-то стоит. Он закрывает глаза, и на мгновение ему двенадцать, и он снова верит, снова надеется. — Мой Эндрю Спир. Когда её рука исчезает, он открывает глаза. Чудовище теперь на столе, нависает над ним так близко, что он чувствует жар его дыхания. Еда изменилась, став чем-то мерзким — комья земли, размазанные на деревянной посуде и черви, копошащиеся внутри. Запах пирога теперь смешивается с гнилью, превращаясь во что-то кислое, ядовитое, от чего сводит желудок. Но Кэсс не морщится. Она смотрит на чудовище с нежностью, которой, если быть честным, Эндрю никогда не видел от нее. — Я знаю, — она проводит рукой по оголённой груди чудовища, где пульсируют красные-красные внутренности, не прикрытые ни кожей, ни шерстью, — это немного неприятно... — её пальцы скользят по рёбрам, будто лаская, — но не мог бы ты отдать ему своё сердце, Эндрю? Ах. Конечно. У всего есть цена. Эндрю отдавал разные части своего тела и раньше — совсем не те, о которых положено думать маленьким мальчикам. Никогда по своей воле, пока не отдал запястья, вены и кровь в них Кэсс, её дому, её нежным рукам. Он помнит, как однажды рукав задрался, обнажив розовое, белое и красное, и как быстро Кэсс отвела взгляд. Она и правда не знала? Он поднимает глаза и снова видит перед собой чудовище — Дрейка — и понимает, как много может вынести человек, как сильно может цепляться за надежду ребёнок, лишь бы не дрожать перед тем, что могло стать его семьей. Стул с грохотом падает на пол, когда он наконец-то резко встает, отступая на шаг, потом на другой. — Нет. — говорит Эндрю. Кэсс ведь не из тех, кто не слышит нет? Она всегда уважала его границы, всегда ждала, пока он сам заговорит, никогда не заставляла, никогда... — Ох, Эндрю... — ее голос звучит так, будто она объясняет что-то очевидное, будто он просто глупый ребёнок, — тебе нельзя отказываться, понимаешь? Он мелькает глазами между чудовищем и Кэсс — он не знает, куда ему деться. Кэсс и Ричард запирают собой выходы, а чудовище стоит прямо перед ним. Наверное, Эндрю идиот — пошел сюда практически безоружным. Наверное, он никогда не должен был идти один, как бы ни хотел. Он думает, что должен был сказать хотя бы Рене, но отметает эту мысль, потому что это означает, что кто-то кроме него столкнулся бы с чудовищем, — а это последнее, чего он хотел. Он вытаскивает последний нож из повязки — лезвие холодное и знакомое в его потных пальцах. Этот клинок ничего не сделает Дрейку, Эндрю знает, но всё равно сжимает рукоять до побеления костяшек. Эндрю годами позволял другим делать с собой что угодно — он научился быть тихим, он собирался терпеть до совершеннолетия, он отдал свою свободу, он почти отдал свою жизнь, потому что был уверен, что его существование ничего не стоит. Сейчас же что-то внутри сжимается в яростном протесте. Он, всегда сражающийся за других, теперь готов вгрызаться зубами в гнилую глотку, выплёвывать клочья плоти, захлёбываться ядовитой кровью — лишь бы защитить своё собственное тело ради самого себя. Чудовище рычит, и капли слюны смешиваются с запахом гнили, который становится невыносимым. Эндрю не колеблется, но ему ничего не приходится делать — череп монстра пробивает стрела, и он падает замертво. Чудовище падает вбок, и Эндрю видит своё отражение в проходе. Аарон стоит там, тяжело дыша; с арбалетом Кевина, но его руки не дрожат, и их взгляды встречаются. Ричард начинает вставать — и Эндрю двигается быстрее, чем успевает подумать, оглушая его одним точным ударом в висок. А потом Кэсс кричит. Она кричит как испуганная женщина. Она кричит как мать, потерявшая своего единственного сына. У Эндрю снова начинается гипервентиляция, его тело не выдерживает, склоняясь, и, если честно, он думает, что будь в его крови таблетки — он бы смеялся, смеялся, смеялся. Он не уверен, как много времени стоит так, сгорбившись, пока перед его лицом не появляются ладони — грубые и мозолистые, костлявые пальцы и сбитая кожа. Красные следы от верёвок, кровавые, заживают на тонких запястьях, и в память Эндрю врезается то, как нежно и мягко именно эти руки касались — всегда только с согласия, никогда не требуя того, что Эндрю не мог дать. Он поднимает глаза, чтобы встретиться с Нилом взглядом, и хотя не слышит его из-за гула крови, стучащего в ушах, он читает по губам: — Да или нет? — спрашивает Нил. Эндрю кивает, и Нил опускается перед ним на колени, становясь ниже, чтобы смотреть ему в глаза, подняв голову, но всё ещё не касаясь — он просто протягивает руки вперёд, отдавая Эндрю всего себя. Эндрю тоже падает вниз, зажимает одну из его ладоней в своих руках, так сильно, что костяшки хрустят, но Нил не морщится. На горячей ладони, зажатой в пальцах Эндрю, чувствуются царапины, кости, вены, пульс и Нил. — Говори, — хрипит Эндрю. Он снова поднимает взгляд, и Нил действительно что-то говорит, говорит без остановки, а Эндрю пытается сосредоточиться на звуке его голоса. Нил перечисляет вещи, которые были у Эндрю в комнате — мелочи, рассказанные Натаниэлю, просто ерунда о том, как выглядит его безопасное место в Колумбии. Нил перечисляет названия книг, которые запомнил, рассуждает, о чём они могли бы быть, и не попадает и в половину сюжетов. Нил гадает, какого цвета стены в комнате Эндрю, подобрана ли мебель по стилю или просто куплено всё, что нашлось на распродажах. Нил болтает и болтает, наполняя его своим голосом, словно чашу — и Эндрю наконец-то не опустошён. Когда он приходит в себя, Кэсс всё ещё сидит над трупом — держит его голову на коленях, его кровь пропитала светлый фартук, а её слёзы беззвучно падают на его уродливую морду. Она застыла, даже не дыша, словно плачущая мраморная статуя — точь-в-точь как те скорбящие мадонны с пожелтевших полотен в старых церквях. Эндрю делает шаг вперед, потом еще один, сокращая расстояние между ними. Аарон бросает резкое — стой! — но Эндрю лишь на мгновение поворачивает к нему голову — короткий, твердый кивок, в котором нет ни капли сомнений. Его пальцы тянутся к алой ленте на шее Кэсс — тому же кроваво-красному оттенку, что был у обнаженного сердца Дрейка, хотя теперь оно уже теряет цвет, становясь бледным, как выцветающая ткань. Лента скользит между пальцами, шелковистая и неожиданно теплая. Один плавный рывок — и она снимается полностью, оставляя после себя лишь бледную полосу на коже женщины, никогда не собирающейся становиться матерью для Эндрю. Дом, который Эндрю Доу так сильно хотел назвать своим, полностью теряет свои очертания, превращаясь во что-то ужасное, холодное и тёмное. Что-то в нем оборывается вместе со всей этой иллюзией — и дышать действительно становится легче. Они получили ошейник чудовища.