Арканум

Он шёл долгие дни и ночи,

через тёмные леса и высокие горы,

пока не пришёл в страну,

где солнце не светило.

***

Лес по краям дороги медленно отступал, словно живое существо, не решающееся окончательно отпустить путников. Деревья становились все реже, их стволы — кривые и узловатые, покрытые шрамами от молний и топоров — напоминали сгорбленных стариков, провожающих взглядом уходящую молодость. Между ними уже проглядывали желтые проплешины выжженных полей, где иссушенная земля трескалась, образуя сложные узоры, похожие на древние руны или карты давно забытых сражений. Ветер — холодный, сухой, несущий в себе запах пыли и увядающей травы — поднимал с земли серые вихри, заставляя их кружить в безумном танце, напоминающем то ли языческий ритуал, то ли предсмертные судороги раненого зверя. Эти пыльные демоны цеплялись за колеса повозки, проникали под одежду, забивались в нос и рот — навязчивые и неотвязные, как воспоминания о том, что лучше было бы забыть. А впереди, там, где пыль сливала небо с землей, постепенно вырастали стены столицы. Сначала это была лишь тонкая темная полоска на горизонте — словно карандашная черта, проведенная неуверенной рукой. Но с каждым шагом лошадей очертания становились четче, превращаясь в грозную каменную громаду, подавляющую своей древней мощью. Эти стены казались частью самого ландшафта — такими же вечными, как холмы и реки, сросшимися с землей за века совместного существования. Их серые камни, покрытые черными подтеками дождевой воды и копоти, испещренные бесчисленными трещинами и выбоинами, напоминали морщинистое лицо старого воина. Кевин и Ники, сидевшие у основания повозки, вели оживленную беседу, но их смех тонул в монотонном скрипе колес и мерном цокоте копыт. После ночи, в которую Эндрю посвятил все свое дежурное время тщательному изучению реакции Нила на разные виды поцелуев — медленные и нежные, страстные и требовательные, с легким прикусом нижней губы или с глубоким вдохом, когда губы едва соприкасались — он больше не видел причин сдерживаться. Они провели остаток ночи плечом к плечу у догорающего костра, а теперь сидели в повозке так близко, что тепло от тела Нила проникало сквозь слои одежды, создавая между ними невидимую, но ощутимую связь. Их ноги переплетались, пальцы то и дело находили друг друга — быстрые, украдкой прикосновения, которые говорили больше, чем слова. Каждое такое касание было немым вопросом — ты здесь? это реально? Аарон сидел напротив, и его пальцы впились в край сиденья с такой силой, что суставы побелели. Челюсть двигалась, будто он разжевывал слова, которые так и не решался выплюнуть, но его взгляд — тяжелый, пронизывающий — говорил сам за себя. В нем читалась смесь эмоций — злость, граничащая с отвращением, недоумение и что-то еще, что Эндрю предпочитал не анализировать. Каждый раз, когда повозка подскакивала на ухабе, и Нил мягко переплетал свои пальцы с пальцами Эндрю — якобы для равновесия — Аарон резко отворачивался, будто получил пощечину. Кевин и Ники делали вид, что ничего не замечают. Кевин с преувеличенным интересом изучал карту, разложенную на коленях, а Ники без умолку болтал о чем-то незначительном — о погоде, о дороге, о вчерашнем ужине. Но его взгляд — быстрый, как у испуганного зверька — то и дело скользил по ним, выдавая неподдельный интерес. Когда они остановились у реки, чтобы напоить лошадей и перекусить, Аарон вскочил так резко, что повозка качнулась. Лошадь взбрыкнула, когда он схватил ее за узду — слишком грубо, — но он не остановился, увлекая за собой Кевина под предлогом проверки подков. Ники остался не у дел, беспомощно постоял на месте, затем неловко вскарабкался обратно в повозку, старательно избегая смотреть в их сторону. Нил, словно нарочно, поймал очередного кузнечика и протянул его Ники, от чего тот завизжал так пронзительно, что лошади насторожили уши и беспокойно заржали. Эндрю фыркнул — этот визг резал слух хуже, чем скрежет железа по стеклу, но на лице Нила расплылась такая ухмылка, которая появлялась, когда он делал что-то заведомо глупое просто потому, что он мог. Сумерки сгущались постепенно — сначала это были легкие сиреневые тени, ползущие из-под кустов и деревьев. Затем цвета стали глубже, насыщеннее, пока не превратились в плотную фиолетовую пелену, окутавшую все вокруг. По мере приближения город начинал заявлять о себе все настойчивее — запах дыма, горячего металла и чего-то еще, чего Эндрю не мог определить, но что заставляло его кожу покрываться мурашками. Ворота, огромные, окованные черным железом, зияли перед ними как пасть какого-то исполинского зверя. Над ними, на потрескавшейся каменной арке, еще можно было разобрать высеченные когда-то слова, но время стерло большинство букв, оставив лишь обрывки фразы, которая теперь звучала как загадка или проклятие. Стражники, сонно переговариваясь между собой, едва удостоили их документы беглым взглядом — один из стражников зевнул так широко, что Эндрю увидел все его отсутствующие и почерневшие зубы — и небрежно махнули рукой, пропуская внутрь. Ворота скрипнули, как кости, и они въехали в Мемфис — город, где воздух был пропитан запахами дыма, людей и чем-то сладковато-гнилостным, что застревало в горле, как предчувствие неминуемой беды. Отель Лисья нора неожиданно ярким пятном возник перед ними как мираж в пустыне — внезапно и почти нереально. Трехэтажное каменное здание, вросшее в землю подобно древнему дубу, чьи корни переплелись с самой историей этого города. Его фасад, выцветший от бесчисленных сезонов дождей и палящего солнца, казалось, впитал в себя все городские копоти, все слезы и пот его обитателей. Вывеска над входом висела криво, словно устала от собственного существования. Когда-то яркая краска, изображавшая гордую лисью морду с хитрой ухмылкой, теперь потрескалась и облупилась, оставив лишь блеклые очертания — как воспоминание о чем-то важном, что давно утратило свой смысл. Нил замер перед входом, его взгляд прилип к потрепанной лисе. В ясных глазах мелькнуло что-то узнающее — то ли память, то ли смутное ощущение дежавю. Эндрю вспомнил, как в Тотспеле, в той другой жизни, именно Нил — тогда еще Абрам — собственноручно красил похожую вывеску для таверны. Стоял ли сейчас перед ними тот же самый образ, лишь искаженный временем? Помнил ли Нил то же самое, или его воспоминания складывались в совсем иную картинку? Аарон грубо протиснулся между ними, неся тяжелый ящик с провизией. Его локоть больно ткнул Эндрю в ребра, но тот даже не поморщился — привык. На секунду в глазах Аарона мелькнуло что-то уязвимое, почти испуганное — будто он и сам не ожидал, что сделает это. Но затем губы сжались, и он прошел мимо, не оглядываясь. Ящик в его руках пах деревом, сушеными травами и чем-то еще — возможно, сыром или копченым мясом. Этот бытовой запах странно контрастировал с атмосферой увядания, что витала вокруг старого отеля. Эндрю на мгновение коснулся спины Нила кончиками пальцев — легкое, почти невесомое прикосновение, которое могло быть случайным. Но Нил сразу повернул голову, и на его лице появилось это выражение — очаровательно приподнятые брови, полуулыбка, смесь любопытства и понимания. Будто между ними существовал какой-то тайный язык, понятный только им двоим. Не говоря ни слова, Эндрю кивнул в сторону двери отеля — массивной, дубовой, с железными накладками, которые когда-то, должно быть, сверкали, а теперь покрылись темным налетом. Нил ответил едва заметным кивком, и они вошли внутрь, оставив за спиной выцветшую лисью морду, которая продолжала тихо скрипеть на ветру, словно пыталась что-то сказать вдогонку. Дверь закрылась за ними с глухим стуком, отрезая их от внешнего мира. Внутри пахло старым деревом, воском для полов и чем-то еще — может быть, историей, может быть, чужими жизнями, оставившими здесь свой след. Эндрю сделал глубокий вдох, ловя этот странный коктейль запахов, и почувствовал, как что-то внутри него откликается на эту атмосферу — что-то глубокое, почти забытое, хотя и совсем недавнее. Он не был в Норе уже три месяца, не так ли? Хотя, лучше считать, что полгода. Они с Нилом повернули за Аароном, чтобы увидеть, что Дэн Уайльдс и Мэтт Бойд стояли у входа, их силуэты подсвечивались желтоватым светом коптящего фонаря, бросающего неровные тени на выщербленные ступени. Они стояли плечом к плечу, как всегда — Эндрю не мог решить, было ли это мило или отвратительно, это их вечное неразлучничество. Но все мысли испарились, когда он увидел, как Нил смотрит на них — сквозь время, сквозь слои памяти, с тем же выражением, что обращал к Эллисон. Этот взгляд заставил Эндрю замереть — в нем была такая голая, неприкрытая эмоция, такая глубокая, почти болезненная искренность, что он вдруг захотел понять это странное выражение, эту смесь радости и боли, которая искажала обычно невозмутимое лицо Нила. Когда Мэтт приветствовал их, губы Нила растянулись в улыбке — настоящей, невынужденной, первой за все эти долгие месяцы. И хотя в этом мире Мэтт не знал его, он инстинктивно ответил тем же — может быть, почувствовав что-то знакомое в этом взгляде, а может, просто решив быть вежливым. Эндрю ощутил, как что-то теплое и тяжелое, как расплавленный металл, разливается у него в груди, заполняя все те пустоты, о которых он даже не подозревал. И всё это только потому, что Нил был счастлив в этот момент. Только гляньте, какой размазнёй стал Эндрю. — Только двуспальные свободны, — объявил Мэтт, перебирая связку ключей, которые позвякивали, как кандалы. Кевин тем временем вел оживленную беседу с Дэн, которая больше походила на допрос — Дэн явно пыталась улизнуть от его настойчивых вопросов, но Кевин, как ищейка, вцепился в интересующую его тему. Поскольку именно он был обладателем кошелька, а у Эндрю не было ни гроша, ни малейшего желания притворяться вежливым, — он просто щелкнул пальцами, привлекая внимание Кевина, а затем указательным жестом обозначил стойку. — Кевин, — произнес он тем снисходительным тоном, который обычно доводил Кевина до белого каления, — оплати. — Добавил он, когда тот повернул голову, убедившись, что его услышали. Кевин закатил глаза с такой выразительностью, что казалось, они вот-вот застрянут у него в черепе навсегда, но тем не менее покорно отсчитал монеты за три комнаты. Эндрю не стал дожидаться окончания этого действа — он выхватил нужный ключ и потянул Нила за собой по скрипучей лестнице наверх, к самой дальней комнате, как и сказал Мэтт. Он проигнорировал сверлящий взгляд Аарона за спиной. Комната оказалась маленькой, но опрятной — кровать с плотным матрасом, чистое постельное белье, даже тумбочка с закопченной масляной лампой, чей тусклый свет создавал уютную атмосферу. Эндрю, перебирая вещи, уже составлял в голове план действий — ванна после долгой дороги была не роскошью, а насущной необходимостью. Он сомневался, что городские бани будут работать в такой час, но проверить стоило — пот и пыль дорог уже въелись в кожу, и мысль о теплой воде становилась все навязчивее. Эллисон его избаловала. Нил присел рядом, разбирая свою сумку, и Эндрю невольно задержал взгляд на его профиле — на вьющихся, непослушных волосах, в которых еще застряли травинки с дороги; на чистых, как горный ручей, глазах; на потертой повязке, которую Аарон снова настоял надеть, несмотря на зажившие раны, потому что шрамы на щеках Нила выглядели слишком красными из-за щетины Эндрю; на маленьком синяке от его же укуса на нижней губе Нила... Нил поймал его взгляд и уставился в ответ с тем странным выражением, от которого у Эндрю перехватывало дыхание и кровь начинала стучать в висках. Он цокнул языком, разрывая этот момент, этот опасный, слишком откровенный момент. — Я соберу вещи, — сказал Эндрю, отворачиваясь и делая вид, что проверяет содержимое сумки. — Побудь полезным и найди нам ванные. Нил ухмыльнулся, словно это было какое-то особенно остроумное замечание, но послушно вышел, оставив за собой легкий шлейф запаха дороги, кожи и чего-то неуловимого, что было присуще только ему. Эндрю тем временем перебрал содержимое обеих сумок, отложив чистую одежду, мази Нила и кусок мыла, пахнущего чем-то хвойным — этот запах почему-то ассоциировался у него с безопасностью, с домом, которого у него никогда не было. Он уже почти закончил раскладывать вещи по кровати, когда из коридора донесся шум — голоса, резкие движения, что-то знакомое и тревожное. Дежавю накрыло его волной, когда он распахнул дверь и увидел Аарона, прижимающего Нила к стене. Картина была настолько знакомой, что на мгновение ему показалось, будто время зациклилось. — ...так какого хрена?! — голос Аарона звенел, как натянутая струна, готовящаяся порваться, а его пальцы впились в плащ на груди Нила с такой силой, что ткань уже начала трещать по швам. На этот раз Нил оттолкнул его с неожиданной резкостью — Аарон споткнулся о ковер, едва удержав равновесие, хотя Нил не сделал ничего, кроме как попытался освободиться. Но Аарон не отпускал — его пальцы вцепились в ткань, как когти, а Нил закипел еще сильнее, толкая его руку прочь. — Отвали, — прошипел Нил, безуспешный в своих попытках высвободиться, и в его глазах вспыхнуло что-то опасное, что-то дикое. — Хватит, — Эндрю шагнул между ними, чувствуя, как мышцы спины напрягаются, как адреналин разливается по венам. — Вы ведете себя как щенки, которые не знают, куда девать свои зубы. Аарон не отступал, и Эндрю пришлось схватить его за рукав и дернуть так резко, что где-то в ткани что-то треснуло — вероятно, шов. Но сейчас это было неважно — важно было то, как Аарон наконец разжал пальцы под его ледяным взглядом, тем взглядом, перед которым отступали даже самые упрямые. Эндрю отправил Нила в комнату коротким кивком, а сам медленно спустился по лестнице, каждый шаг отдавался глухим стуком по старым доскам, будто дом вздыхал под его тяжестью. Задний двор встретил его холодным объятием ночи — воздух здесь был густым, пропитанным запахами сырости, мха и древних камней, которые помнили времена, когда Эндрю еще не было на свете. Сигарета загорелась с первого щелчка зажигалки — маленькое пламя дрожало на ветру, отражаясь в его глазах, прежде чем коснуться табака. Дым, тяжелый и сладковатый, смешался с паром от дыхания, создавая причудливые узоры, которые тут же разрывались холодным ветром. Аарон последовал за ним, его шаги были нарочито тяжелыми — каждый удар каблука по земле звучал как вызов. Он словно тащил за собой невидимый груз — все те невысказанные обиды, все вопросы, что копились годами, все те почему, что висели между ними с того самого дня, когда Эндрю появился в его жизни. — В чем твоя проблема, Аарон? — выдохнул Эндрю, наблюдая, как дым кольцами уходит в темноту. — В чем твоя проблема, Эндрю? — передразнил его близнец, и в этом детском жесте было столько грубой злости, что Эндрю почувствовал, как что-то дергается у него в груди. Он просто поднял бровь, выпуская новую струю дыма в ночь, но пальцы его незаметно сжались вокруг сигареты. Аарон заскрипел зубами — так сильно, что Эндрю это услышал. Это, должно быть, неприятно. — Ладно, то, что ты, судя по всему, гей, каким-то блять образом... — Начал Аарон полушепотом, махнув рукой, словно отмахиваясь от назойливой мухи, хотя в этом жесте читалось что-то большее — растерянность, непонимание, возможно. — Но Нил? Почему такой лживый ублюдок так важен для тебя? Учитывая твою историю, учитывая гребаного Дрейка... — голос Аарона дрогнул, но он не остановился — ...как ты можешь подпускать к себе кого-то, когда сбежал даже от меня? — Я не сбегал, — голос Эндрю прозвучал резче, чем он планировал, слова вырвались наружу, как лезвие из ножен. — Я не хотел, чтобы ты когда-либо пересекся с Дрейком. Аарон побледнел так, что даже в лунном свете это было заметно, затем кровь резко прилила к его лицу, окрашивая щеки в багровый цвет. Его пальцы сжались в кулаки так, что ногти впились в ладони — Эндрю видел, как побелели костяшки. — Ладно, — он выдохнул слово сквозь зубы, и в этом выдохе была вся усталость мира, смирение, может быть. — Хорошо. Но вопрос про Нила актуален. Какого хрена кто-то, на кого имеет виды Рико, кто-то даже без настоящего имени, так важен для тебя? Эндрю смотрел на дым, растворяющийся в синеве ночного неба, и удивлялся сам себе — откуда в нем это желание объясняться? Три года молчания, три года отчуждения, и вот теперь, под этим чужим небом, слова сами вырывались наружу. Посмотри, Би, он наконец пытается говорить. — Мы с Нилом были знакомы и раньше, — сказал он, сдерживая раздражение, которое поднималось, как прилив. Глубокий вдох — взгляд на Аарона, затем на землю, куда он сбросил окурок, как сбрасывают груз, слишком неудобный, чтобы носить с собой. Он поджег вторую сигарету, медленно затягиваясь, прежде чем продолжить: — Он еще никогда не нарушал своих обещаний, — добавил Эндрю тише, и в его голосе не было привычной колючести, только усталая правда. Аарон что-то бормотал себе под нос — вероятно, ругательство, — но в итоге просто дождался, пока сигарета Эндрю догорит до конца, наблюдая, как последние искры умирают в темноте. Затем он развернулся и молча пошел к двери, оставив Эндрю одного — с мыслями, с остатками дыма, с ночным небом, которое здесь было таким же чужим, как и все в этом проклятом королевстве. Только теперь, в этой глубокой тишине, пропитанной запахом старых камней и увядающего дерева, Эндрю наконец осознал странную смесь чувств, бурлящих в его груди. Это было похоже на то, что он испытывал, глядя на Рене — на девочку, которая вышла из холста, стала плотью и кровью, но осталась чужой в этом мире. Это напоминало и то беспокойство, что грызло его раньше при мысли об Аароне — о настоящем Аароне, оставшемся где-то там, в реальности, которую он покинул. Сейчас это ощущение было в разы острее, болезненнее. Оно сжимало горло, как удавка, заполняло легкие свинцовой тяжестью. Это была не просто тревога — это была настоящая нехватка, физическая, почти осязаемая. Как будто кто-то вырвал кусок его самого и теперь там зияла пустота, которую ничем не заполнить. Это было почти также плохо, как знать, что где-то там есть близнец и не быть способным добраться до него. Эндрю провел ладонью по лицу, словно пытаясь стереть эти мысли. Обкусанная луна бросала бледные блики на стены, рассыпала свет по земле и ботинкам Эндрю и он, наконец, побрел обратно. Ему придется выбраться, а для этого ему необходимо, как минимум, помыться. Когда Эндрю вернулся в комнату, дверь скрипнула на петлях, словно нехотя пропуская его внутрь. Нил сидел на краю кровати, его силуэт подсвечивался колеблющимся пламенем масляной лампы — свет дрожал на его чертах, делая выражение лица неуловимым. В руках он нервно перебирал маленький ключ, металл которого тускло поблескивал в свете лампы. Услышав шаги, Нил поднял голову и уставился на Эндрю, его глаза — два темных озера — выискивали малейшие следы того, что должно было остаться после разговора с Аароном. Но Эндрю сохранил свое лицо пустым, как чистая страница в книге, и Нил выдохнул, расслабив плечи — напряжение ушло из его тела, словно вода сквозь пальцы. — Мэтт дал мне ключ от купели, — голос Нила звучал тихо, почти неуверенно, когда он поднял маленький ключик, чтобы Эндрю мог его рассмотреть. — Сейчас там очень жарко, купели греют ночью для отопления, но утром будет не так. — Нил покачал головой, слегка растерянный, словно пытаясь собрать мысли воедино. — Ну, Мэтт уточнил, что эта, — он снова потряс ключом в воздухе, — уже должна остыть. Эндрю кивнул и подхватил сумку с их вещами и они двинулись по темным, плохо освещенным коридорам — тени плясали на стенах, сливаясь в причудливые узоры, а их шаги глухо отдавались в пустоте подвального этажа. Но ванная комната оказалась неожиданно светлой — крохотное окно под потолком пропускало серебристый свет луны, который смешивался с теплым желтым сиянием нескольких масляных ламп, расставленных по углам. Ванная была маленькой, но безупречно чистой, с деревянной купелью, чьи борта потемнели от времени и воды — в ней едва ли поместились бы двое, если бы они не хотели быть близко. — Ну что? Выгонишь меня снова? — спросил Нил, кусая губу, и в его голосе звучало присущее маленьким кроликам беспокойство. Эндрю замер на мгновение, его пальцы сжали край сумки так, что кожа на костяшках натянулась. В деревянных стенах комнаты звук его дыхания казался громче обычного — ровные, размеренные вдохи-выдохи, которые он тщательно контролировал. Он понимал, что мог бы сделать иначе — мог бы отвернуться, мог бы придумать отговорку, мог бы сохранить эту дистанцию, которая всегда была его защитой. Должен бы. Вместо этого его губы сами разомкнулись, выпуская слова, которые повисли во влажном воздухе: — Эй, — его голос, обычно резкий и отрывистый, сейчас звучал непривычно мягко, почти нежно, растворяясь в теплой атмосфере деревянной комнаты, — нам бы обработать твои швы. Пространство вокруг них дышало паром — тяжелые капли конденсата стекали по единственному и без того мутному зеркалу, стирая границы между отражением и реальностью. Воздух был настолько густым, что каждый вдох ощущался почти физически — влага оседала на коже, смешивалась с потом, создавала странное ощущение растворения. Даже свет от масляных ламп, обычно такой четкий и ясный, здесь расплывался в молочных переливах, окутывая все мягким сиянием. Нил, когда дверь с глухим стуком закрылась за ними, машинально потянулся к своему боку — его пальцы скользнули по ткани рубашки, нащупывая швы под ней. Это движение было каким-то нервным, навязчивым — будто он проверял, все ли на месте, все ли в порядке. Его губы сжались в тонкую полоску, когда он заговорил: — А что насчет швов? — голос Нила звучал задумчиво, почти отрешенно, пока он смотрел на ткань, будто видя то, что скрыто под ней. — Все ведь зажило — Аарон уже смотрел и... Эндрю резко разжал пальцы, и сумки с глухим стуком упали на деревянный пол, нарушая зыбкое равновесие комнаты. Его взгляд — острый, оценивающий, пронизывающий — медленно скользнул по фигуре Нила, выискивая малейшие признаки боли, дискомфорта, лжи. — Если все в порядке, то мы сможем искупаться вместе, не так ли? — фраза прозвучала вызовом, но в ней сквозило что-то еще — что-то, что заставило Нила слегка приподнять брови. Вода в купели тихо плескалась, будто вторя этим словам, а отблески пламени в лампах заплясали на стенах, создавая иллюзию движения в застывшем пространстве комнаты. Между ними повисла пауза — не неловкое молчание, а напряженная тишина, наполненная невысказанными словами, как туго натянутая струна перед первым аккордом. Пар клубился между их телами, оседая на коже мельчайшими бриллиантовыми каплями, которые медленно скатывались вниз, оставляя за собой мокрые дорожки. Где-то за толстыми деревянными стенами старый отель тихо поскрипывал и стонал, будто прислушивался к этому странному диалогу, где каждое произнесенное слово несло в себе скрытые смыслы, а каждое молчание говорило громче любых фраз. Эндрю начал раздеваться с уверенной точностью, его движения были выверенными и почти механическими — сначала он снял плащ, а после сразу потянул рубашку, аккуратно складывая каждый предмет на деревянной скамье. Когда он поднял голову — Нил уже стянул собственную рубашку, и Эндрю осмотрел его швы, поднимая руку к плечу. Эндрю ткнул пальцем в край шрама на плече Нила, мягко обводя след, явно оставленный раскаленным железом. Он был меньше, чем след от утюга, и совсем не такой растянутый, но то же место. Та же боль. — Раньше он был другим, — пробормотал Эндрю. Нил кивнул, будто это имело смысл, и посмотрел немного вниз, в сторону. — След от утюга — это подарок моего отца, — тихо сказал Нил в пустоту между ними. — Вероятно, я не был достаточно тихим. Он моргнул несколько раз, выдохнул, затем провел собственными пальцами по краю следа на плече — грубее, чем это сделал Эндрю. — Этот я оставил сам. — сказал Нил, поднимая лицо, — Тут была печать Лолы, а в дневнике было то, что я должен делать. Он посмотрел Эндрю в глаза жестко, будто бросая вызов поспорить. Но, честное слово, у Эндрю даже не было инструкций, а он позволил сделать с собой то же самое. Он неосознанно провел рукой по собственному шраму на боку. — Знаешь... — тихо произнес Нил, следя за движениями. — Я бы не смог сделать этого. — Он кивнул на бок Эндрю. — Если бы помнил тебя сразу. Эндрю посмотрел на него, сглотнув вязкую слюну, и не знал, как реагировать. Он думал защититься, потом думал сказать, что Нилу бы пришлось, потому что Эндрю не позволил бы кому-то еще. А потом он решил, что нет смысла думать о если бы. Нил не помнил его, когда оставлял след, а Эндрю ничего не говорил, когда позволил. Это было нормально. — Слабак, — сказал Эндрю, отворачиваясь. — Придурок, — фыркнул Нил в ответ. Эндрю проигнорировал это, наклоняясь чтобы заняться расшнуровкой брюк, после убрал обувь, расставив ботинки ровно у стены. Когда на нем осталось только белье, он замер, его взгляд упал на собственные руки — на нарукавники, которые скрывали не просто кожу, а целую историю, которую Нил собирал по кусочкам, но еще ни разу не видел. Глубоко выдохнув, он одним решительным движением сбросил и их, металлические ножны глухо звякнули о деревянную тумбочку, нарушая тишину комнаты. Он не поворачивался, пока не окунулся в воду, но кожей чувствовал — Нил видит. Видит старые шрамы на его запястьях, видит то, что Эндрю обещал показать ему только когда они вернутся в реальный мир... и вот они здесь, в очередном междумирье, где только данные друг другу обещания оставались единственной незыблемой константой. Нил, застывший в полураздетом состоянии — его брюки были расстегнуты, но не сняты, — подошел к купели, но не залез в нее сразу. Он облокотился о деревянный край, положив голову на скрещенные руки, и на мгновение закрыл глаза, вдыхая густой ароматный пар, насыщенный запахом хвои и старых досок. Когда он снова открыл глаза, его взгляд был прикован к Эндрю — изучающий, проницательный, почти осязаемый. Эндрю ответил ему таким же пристальным взглядом в этом немом диалоге, не нуждаясь в словах. Нил кивнул в сторону воды, его ладонь скользнула по поверхности, создавая мелкие волны, которые расходились концентрическими кругами, нарушая зеркальную гладь. Эндрю, практически полностью обнаженный, стоял на узкой лестнице, встроенной в купель — темная вода скрывала его по грудь, а густой пар и тусклый свет ламп оставляли большую часть его тела в тени. — Это нормально? — спросил Нил, его голос звучал приглушенно в насыщенном влагой воздухе. — Не будь глупым, — ответил Эндрю, его слова повисли в воздухе, смешавшись с паром. Он провел мокрой рукой по своим коротким волосам, затем резко нырнул вниз, в обратной стороне от лесенки, чтобы избежать этого пронзительного взгляда, который, казалось, видел его насквозь. Когда он вынырнул, уже по плечи в воде, вытирая воду с лица, Нил все так же смотрел на него — только теперь он уже раздевался полностью, без стеснения и оглядок, не оставляя на себе ни клочка ткани. Вода в купели поднялась опасно высоко, едва не переливаясь через края, когда он вошел в нее, и его громкий, почти греховный выдох эхом разнесся по тесным стенам. Эндрю схватил кусок мыла, лежащий на краю купели — оно пахло чем-то горьковатым, древесным, совсем не так, как то душистое мыло у Эллисон, которое напоминало о летних лугах. Нужно было его украсть, серьёзно. Твердый брусок скользил по его ладони, оставляя за собой липкую пену, когда он начал методично натирать кожу, делая вид, что не замечает, как их локти постоянно соприкасаются в тесном пространстве купели. Каждое такое случайное прикосновение оставляло на его коже след — не только физический, но и какой-то гораздо более обжигающий. Нил последовал его примеру, но с характерной для него непосредственностью — вместо того, чтобы аккуратно ополоснуться из деревянного ковша, как Эндрю, он резко нырнул под воду, заставив волны перехлестнуть через край. Капли упали на пол с тихим шлепком, смешавшись с лужицами, уже образовавшимися там. Когда Нил вынырнул, вода стекала с его ресниц, с кончиков волос, с подбородка, и он снова посмотрел на Эндрю — не изучающе, а как-то по-другому, словно видел сквозь него. Затем, без слов, он протянул руку под водой — его пальцы, затвердевшие от постоянной работы, но удивительно нежные в движении, скользнули по тыльной стороне ладони Эндрю. Когда тот не отреагировал, Нил чуть сжал его запястье в своих пальцах. Ах, да. Обещание. — Можно? — его голос был тише плеска воды, тише скрипа старых досок под ногами, тише собственного дыхания Эндрю. Эндрю подумал об отказе. Его тело уже чувствовалось таким оголенным — не просто лишенным одежды, а каким-то раздетым до самой сути, до самых костей. Он был сырым — в прямом и переносном смысле — каждая пора, каждый шрам, каждая старая рана будто вскрылись перед этим взглядом. Но Эндрю Миньярд не нарушал своих обещаний. Резкий кивок — больше похожий на нервный тик, чем на осознанное движение. И прежде чем страх мог взять верх, он вытащил руку, которую Нил держал, на поверхность — запястьем вверх, душой наружу, или что-то в этом роде. Он ожидал вопросов — о причинах, о боли, о том, помогло ли это тогда. Но Нил лишь осторожно протянул свои ладони, оставив их в сантиметре от кожи Эндрю, и посмотрел ему прямо в глаза. — Да? — спросил он, и Эндрю снова кивнул, чувствуя, как сопротивление покидает его тело. Только тогда Нил опустил взгляд. Его пальцы с легким нажимом прошли вдоль шрамов — вверх и вниз, будто запоминая каждый изгиб, каждую неровность. Он провел по слегка воспаленному участку чуть осторожнее, а по самому первому, самому старому шраму — с такой нежностью, будто знал его историю, хотя это было невозможно. — Знаешь, — голос Нила был тише шелеста воды, — со своими шрамами или без них — ты все еще Эндрю. Эндрю открыл рот, чтобы возразить, чтобы заупрямиться, чтобы спросить — зачем ты это говоришь, но Нил уже прижимал его запястье к своим губам. Не целуя — просто держа, как будто пытаясь передать через это прикосновение что-то теплое, живое, что-то, что могло бы залечить даже самые старые раны. Его дыхание обжигало кожу, было неровным — будто он и сам боялся этого момента, но шел на него сознательно. — Это всё? — в его шепоте смешались боль и нежность, и что-то в груди Эндрю сжалось так сильно, что он едва мог дышать. Кивок. Да, это всё. Всё, что он принес из прошлого. Все его демоны, все страхи, все те слова, которые он никогда не произносил вслух. Нил не стал спрашивать больше. Он просто закрыл глаза — мокрые ресницы легли на щеки, — а когда открыл их снова, в них было что-то, от чего у Эндрю перехватило дыхание. — Я обещал рассказать тебе о них, — голос Эндрю звучал хрипло, слова цеплялись за горло, как колючки. Но Нил покачал головой, капли воды скатились с его волос, упав в купель с тихими всплесками. — Ты обещал рассказать мне всё, когда мы вернемся в реальность, — в его шепоте была такая непоколебимая уверенность, такая вера, что Эндрю вдруг понял — Нил действительно верил. Верил, что они вернутся. Что у них будет это после. Нил обещал не уходить — и Нил не собирался нарушать обещание. Эндрю резко использовал хватку Нила на своем запястье — не освобождаясь, а напротив, усиливая давление — чтобы грубо подтянуть его к себе. Их груди столкнулись с мокрым шлепком, бедра переплелись, кожа скользила по коже, а дыхание смешалось в единый прерывистый ритм, прежде чем их губы снова встретились. Этот поцелуй был яростным, отчаянным — в нем была вся та боль, все те невысказанные слова, что копились месяцами. Эндрю впился зубами в нижнюю губу Нила, чувствуя, как тот вздрагивает, но не отстраняется — напротив, его пальцы впились в плечи Эндрю, оставляя на мокрой коже красные следы. Вода хлынула через край купели с громким плеском, обдавая деревянный пол горячими брызгами, но ни один из них даже не вздрогнул — в этот момент весь мир сжался до точки соприкосновения их тел, до этого поцелуя, до немого обещания, что когда-нибудь, где-то за пределами этого проклятого королевства, у них будет время. Время для всех тех слов, что сейчас оставались несказанными, застрявшими в горле, утонувшими в горячей воде между их телами. Эндрю не мог остановиться — это было похоже и одновременно совершенно непохоже на прошлую ночь. Тогда были звезды, холодный ветер и страх услышать что-то, что не было бы правдой. Сейчас же их окружали только деревянные стены, густой пар и полная, абсолютная уверенность в уединении. Нил был здесь — теплый, живой, дышащий, его кожа обжигающе горячая под пальцами Эндрю, его бедра податливые, но сильные. Эндрю провел рукой по его пояснице, ощущая каждый позвонок, каждый мускул, прежде чем сжать ягодицы — крепко, почти болезненно, вызывая у Нила тихий прерывистый вздох, который тут же был проглочен их поцелуем. — Хорошо? — выдохнул Эндрю, отрываясь на секунду, его голос звучал хрипло, как будто он пробежал километр, а не просто целовался несколько минут. — Да, — ответил Нил, и это было не просто согласие, а что-то большее — признание, благодарность, обещание — прежде чем он снова притянул Эндрю к себе, их губы встретились с новой силой. Эндрю сжал бедра Нила, подтягивая его ближе, пока их возбуждение не столкнулось — горячее, твердое, мокрое в воде. Он выдохнул сквозь зубы, чувствуя, как по спине пробегают мурашки, а Нил ответил тем же — его дыхание стало прерывистым, губы слегка дрожали, когда он повторил движение, вдавливаясь в пах Эндрю, но уже грубее, отчаяннее, будто пытаясь стереть любую возможную дистанцию между ними. — Эндрю, Эндрю, — имя срывалось с губ Нила между поцелуями, пока Эндрю исследовал его челюсть, шею, спускался к ключицам, оставляя на влажной коже следы зубов и губ. — Мы испортим воду, — прошептал он, но в его голосе не было настоящего протеста, только слабая попытка сохранить хоть каплю рациональности. Если честно, Эндрю было плевать — вода и так уже была мутной от мыла и их движений, но... он еще не мыл волосы. Эта единственная практическая мысль заставила его на секунду остановиться. С неохотным ворчанием Эндрю оторвался от Нила — его шея уже была покрыта красными отметинами, которые завтра точно потемнеют — и повернулся к краю купели. Без лишних церемоний он подтянулся на руках, выбравшись из воды одним плавным движением — мышцы на его спине напряглись, вода стекала по торсу, оставляя мокрые дорожки на деревянном полу. Он даже не взглянул на лестницу — зачем, когда можно просто опереться на край и подняться, чувствуя, как каждая капля дрожит на его коже, как воздух комнаты кажется прохладным после горячей воды, как взгляд Нила прилип к его спине, тяжелый и горячий. Вода опять хлынула через край, когда Эндрю поднялся, нарушая зеркальную гладь тяжелыми каплями, падающими на потемневшие от впитавшеся влаги доски пола. Он знал — расплескал слишком много, но стоило ли жалеть об этом, когда Нил смотрел на него таким взглядом — затуманенным, почти гипнотическим, с тем особенным блеском в глазах, который заставлял кожу Эндрю покрываться мурашками даже в жаркой влажности ванной? Он встал на лестницу на краю купели, вода стекала по его торсу, оставляя мокрые дорожки, которые тут же впитывались в ткань белья. Полуосвещенный тусклым светом ламп и лунным сиянием, пробивающимся сквозь мутное окошко под потолком, он протянул руку Нилу — немой приказ, приглашение, требование. Нил послушно поднялся, вода с шумом хлынула с его тела, обнажая кожу, блестящую от влаги, каждый мускул, каждый шрам — старые и новые, бледные и розоватые — выделялись в этом приглушенном свете, будто намеренно подчеркнутые кистью невидимого художника. Он был оголен без тени стыда — бедра узкие, но сильные, живот плоский с явными тенями пресса, грудь, слегка поднимающаяся от учащенного дыхания, и наконец, дорожка тёмных волос от пупка и ниже — твердый, красный и тяжёлый от возбуждения член, качающийся в такт его движению. Нил был чем-то вроде живого полотна — не идеального, не отполированного до глянца, а настоящего, изрезанного историей, и Эндрю хотел изучать его снова и снова, запоминая каждую деталь. Эндрю прижал его к борту купели, ощущая, как мокрая кожа Нила скользит под его ладонями, как тот поддается, словно глина в руках скульптора. Он схватил его запястья, положил на свои плечи, повторив жест ночи на берегу — только теперь между ними не было ни ветра, ни звезд, ни страха услышать что-то, чего ни один слышать не хотел. Теперь они были здесь, в этом маленьком пространстве, где даже воздух казался густым от их дыхания. — Только здесь, — прошептал Эндрю, и слова повисли в паре, смешавшись с тихим плеском воды. Нил кивнул, его пальцы скользнули вверх и вниз по рукам Эндрю, зацепились за бицепсы, поднялись к плечам, затем — к шее, где кожа была особенно тонкой и чувствительной. Он провел подушечками пальцев за ушами Эндрю, едва касаясь, и тот невольно дрогнул, ощущая, как по спине пробегает электрическая волна. Но этого было мало — слишком мало. Эндрю целовал его дольше, чем планировал — губы Нила были горячими, чуть солоноватыми от пота и воды, и каждое их соприкосновение будто подбрасывало дрова в костер, разгорающийся внизу живота. Часть его сознания все еще пыталась анализировать — углы, точки соприкосновения, логистику того, что должно было произойти, — но разве это имело значение? Разве можно было просчитать то, что происходило между ними, если каждый взгляд, каждый вдох Нила сводил все расчеты к нулю? Он оторвался от поцелуя, чувствуя, как его бедро втискивается между ног Нила, выравнивая их тела, создавая нужное трение. Вода капала с его волос на лицо Нила, и тот прищурился, но не отстранился — только приоткрыл рот, словно собираясь что-то сказать, но так и не произнес ни слова. Эндрю одной резкой рукой стянул свое мокрое белье до колен, ощущая, как холодный воздух комнаты касается обнаженной кожи. — Я хочу, — его голос звучал хрипло, почти разбито, будто вырванный из глубины груди. — Я хочу кое-что попробовать. Да? Нил посмотрел на него — глаза затянуты дымкой возбуждения, зрачки расширены так, что голубые ободки почти исчезли. Он наклонился чуть ближе, губы в сантиметре от шеи Эндрю, но не касаясь, только дыхание — горячее, прерывистое — обжигало кожу. — С тобой — всегда да, Эндрю, — прошептал он прямо в ухо, и голос его звучал так низко, так интимно, что Эндрю задрожал всем телом, будто по нему пропустили разряд. Он резко оттолкнул Нила ладонью в грудь, прижимая его к купели, чувствуя, как тот податливо упирается спиной в дерево. Их взгляды встретились — Эндрю видел в глазах Нила то же самое нетерпение, ту же жажду, но и что-то еще — доверие, почти слепое, несмотря на все, что было между ними раньше. — Не смотри, — пробормотал Эндрю, и его пальцы слегка дрожали, когда он окончательно снимал белье. Глупая, примитивная часть мозга пыталась включить тревогу — слишком открыто, слишком уязвимо, — но Эндрю заставил ее замолчать, потому что он хотел этого. Хотел Нила. — И не трогай больше. Помнишь? Нил кивнул, демонстративно упирая ладони в плечи Эндрю, когда тот подошел, пальцы слегка впиваясь в кожу, но не двигаясь дальше. Эндрю медленно выдохнул, пытаясь успокоить бешеный ритм сердца, и приблизился, ощущая, как их тела наконец соприкасаются без преград — кожа к коже, тепло к теплу. Вода продолжала капать с их тел, создавая на деревянном полу темные пятна, которые медленно расползались, как кляксы на пергаменте. Голова Нила с глухим стуком ударилась о деревянный борт купели, когда Эндрю осторожно надавил — звук был настолько резким, что на мгновение показалось, будто само здание затаило дыхание. Из сжатых зубов Нила вырвался прерывистый выдох — не стон, а скорее сдавленный звук, будто воздух выходил через слишком узкое горлышко бутылки. — Я хочу вот так, — прошептал Эндрю, и его собственный голос звучал грубо, с той особой хрипотцой, которая появляется, когда слова вытаскивают из самого нутра, скребя по горлу на выходе. — Да или нет? — Да, да, Эндрю, давай же... Ответ оборвался, когда Эндрю надавил снова — сильнее, увереннее, с расчетливостью, которая заставила Нила резко вдохнуть и упереться лопатками в край купели. Дерево скрипнуло под его спиной, будто протестуя против такого обращения. Это было грязно. Не в гигиеническом смысле — вода все еще плескалась вокруг их ног, смывая пот и следы мыла, — а в том, насколько это было интимно, насколько откровенно. Они стояли так близко, что границы их тел стирались — капли воды скатывались с плеча Эндрю прямо на грудь Нила, смешиваясь там с его собственными. Он прислушался к себе, сканируя внутреннее состояние с холодной отстраненностью — нет, никакой уязвимости, никакого леденящего страха от оголенности, по крайней мере, не в том смысле, который мог бы его остановить. Только ровное, горячее желание, пульсирующее где-то внизу живота, и странное, почти научное любопытство. И тогда он позволил себе опустить взгляд полностью, без стыда, без оглядки. Если бы кто-то застал их в этот момент, это можно было бы назвать гомоэротической картиной — два тела, сплетенные в странном, почти ритуальном танце, освещенные дрожащим светом масляных ламп, которые бросали неровные тени на стены. Эндрю давно перестал заботиться о таких условностях — если бы он начал переживать каждый раз, когда нарушал какие-то негласные правила, он бы никогда не смог дотронуться до Нила. Эндрю не должен был смотреть так пристально, не должен был задерживать взгляд на том, как их тела соприкасаются — но он смотрел, впитывая каждую деталь, каждый перелив кожи, каждый мускул, напрягшийся под его прикосновением. Пусть его за это накажут — он все равно не смог бы оторваться. Член Эндрю был немного больше, шире — это отмечалось где-то на задворках сознания, как сухой факт, но почему-то это казалось странно возбуждающим. Не в смысле превосходства, а скорее как что-то собственническое, первобытное. Нил же был аккуратнее, более гладкий, с теми изящными линиями, которые могли бы украсить страницы какого-нибудь дорогого порнографического журнала — если бы не шрамы, покрывающее тело, если бы не те неровности и шероховатости, которые делали его настоящим. Прерывистое дыхание Нила вернуло его к реальности. Эндрю отвлекся от разглядываний и вернулся к делу — его пальцы скользнули вниз, собрав предэякулят с головки Нила, размазав его по и без того скользкой от воды коже. Потом он провел по себе, ощущая, как капли воды смешиваются с естественной смазкой, а затем сжал их вместе — один уверенный, почти жестокий захват. Теоретически, это не должно было ощущаться как-то по-особенному. Просто кожа к коже, тепло и скользко — элементарная механика, биология в чистом виде. Но это было не так. Кожа Нила была горячей — не просто теплой от воды, а по-настоящему горячей, как будто под ней горел костер, и это тепло передавалось Эндрю, заставляя его гореть в ответ. Их тела выстроились в идеальном соответствии — каждый изгиб, каждый мускул находил свою пару, как будто кто-то заранее продумал, как они должны соприкасаться. И это было настолько — настолько — приятно, что Эндрю не смог сдержать низкий вздох, который сорвался с его губ, словно против его воли. Нил ответил своим собственным прерывистым дыханием — звуки, которые он издавал, были чем-то средним между стоном и молитвой, а его бедра мелко дрожали, будто он изо всех сил старался не двигаться, не нарушать этот хрупкий момент. Эндрю вернул свое внимание к шее Нила — тот все еще не смотрел, послушный, терпеливый, и за это Эндрю наградил его: сжал их вместе чуть сильнее, провел рукой вверх, почувствовал, как головка Нила подрагивает под его пальцами, затем быстро опустился вниз — и снова, и снова, выстраивая ритм, который заставлял Нила кряхтеть сквозь стиснутые зубы. Эндрю благодарил его — благодарил за то, что Нил снова и снова позволял ему самому разобраться в своей запутанной сексуальности, позволял привыкнуть к этой близости, — тем, что повторял движение, одновременно целуя линию его горла, ощущая, как под кожей бешено стучит пульс. За стенами ванной старый отель продолжал жить своей тайной жизнью — деревянные балки скрипели под тяжестью веков, где-то на верхнем этаже провалилась ступенька под чьим-то неосторожным шагом, а в трубах застенчиво булькала вода, будто стесняясь того, что происходило в этой маленькой комнате. Но все эти звуки тонули в густом влажном воздухе, растворялись в клубах пара, который оседал на их горячих телах мельчайшими бриллиантовыми каплями. Им действительно было плевать на весь этот шум — здесь, в этом замкнутом пространстве, существовало только их дыхание — учащенное у Нила и намеренно ровное у Эндрю — смешивающееся с паром. Все происходило слишком быстро — их тела, уже взведенные до предела долгими неделями напряжения, сейчас распадались на части с почти смехотворной скоростью. Но Эндрю держал ритм — его рука двигалась вверх и вниз с отмеренной точностью, распределяя между ними их же влагу, которая делала кожу скользкой, почти липкой. Он начал задыхаться — этого было слишком много, эта близость, это тепло, эти звуки, которые издавал Нил — и одновременно катастрофически мало, будто никакое прикосновение не могло заполнить ту пустоту, что годами копилась внутри. Он протянул свободную руку к запястью Нила, все еще обвивающему его шею. Нажал — не сильно, но достаточно, чтобы Нил издал тот странный, сдавленный звук, что был чем-то средним между вопросом и мольбой. — Дай мне руку, — прошептал Эндрю, и его голос звучал чужим — низким, хриплым, будто прошедшим через песчаную бурю. Нил послушно разжал пальцы — его ладонь дрожала, но движение было уверенным, доверчивым до боли. Эндрю почувствовал, как что-то сжимается у него в груди при виде этой открытости — Нил отдавал себя полностью, без остатка, без страхов. Он не дал себе времени на сомнения — просто прижал руку Нила поверх своей, усиливая давление, и — блять. Воздух со звуком вырвался из его легких, когда мозолистая кожа Нила соприкоснулась с его собственной. Пальцы Нила — длинные, узловатые от постоянной работы с травами и склянками, но сейчас размягченные горячей водой — обхватили его с той же осторожностью, с какой он держал хрупкие стеклянные сосуды. Нил замер, его взгляд — обеспокоенный, вопросительный — скользнул по лицу Эндрю, и тот мгновенно разгладил все эмоции, сосредоточившись на знакомости этой ладони. Он держал ее десятки раз — в темноте, на крыше, в лесу, когда тянул за собой через миры — это не должно было быть так уж сложно. Эндрю сглотнул ком в горле и сделал первое движение — медленное, пробное. Рука Нила послушно последовала за его, и мысли Эндрю наконец вернулись в нужное русло. Нил — хороший ученик. Он быстро уловил ритм, и вскоре они двигались уже синхронно, их переплетенные пальцы создавали идеальное давление — не слишком сильное, не слишком слабое. Это не было похоже ни на один предыдущий опыт Эндрю — удовольствие нарастало не резкими скачками, а ровной горячей волной, которая поднималась от самого основания позвоночника, заполняя все тело, растягиваясь во времени, будто кто-то специально замедлил ход часов. Нил содрогается всем телом — внезапно, резко, как будто его ударило током — и между их животами растекаются горячие полосы. Но даже в этот момент он не отпускает руку Эндрю, его пальцы крепко переплетены, будто он действительно боится, что если разожмет хватку, Эндрю растворится в воздухе, как дым от их сигарет на холодном ветру. И Эндрю следует за ним почти мгновенно — не столько от физического стимула, сколько от самого вида Нила: от его прерывистых вздохов, сорвавшихся на грани сверхчувствительности, от его запрокинутой головы, обнажающей исцелованную шею, испещренную следами зубов и губ, от новых, мокрых звуков их кожи, скользящей друг по другу. Он выдыхает — долго, медленно, пораженный этой близостью, — и лишь слегка ослабляет хватку, пока Нил не начинает шипеть от чрезмерной чувствительности. Эндрю делает шаг назад, и на мгновение в его голове проносится привычная мысль — должен ли он прикрыться, уйти, выгнать Нила? Наверное, да. Вместо этого он хватает первое попавшееся полотенце — грубое, постиранное слишком много раз, — окунает его в остывающую воду купели и начинает методично вытирать сначала себя, потом Нила. Его рука скользит вдоль линии талии Нила, большой палец невольно находит недавно заживший порез и проводит по нему — осторожно, почти нежно. Он задерживает взгляд на прессе Нила, на каплях воды — или это пот? — которые все еще стекают по рельефным мышцам. И что до сих пор удивляет его — он не чувствует ни ужаса, ни страха, ни даже привычного напряжения. Это было... хорошо. Не липкое, не гнетущее, не то, от чего хочется сбежать. Он поднимает глаза и встречает взгляд Нила — тот уже смотрит на него, слегка наклонив голову, как делал всегда, когда пытался что-то понять. В какой-то момент Нил убрал руки за спину, прижимая собственным телом — такой безопасный, такой открытый для Эндрю. Что-то в груди Эндрю странно сжимается — не больно, а... по-другому. Так тепло и незнакомо, что ему хочется прокашляться, сбросить это ощущение, но он сдерживается. — Ну, — произносит Эндрю тихо, и его голос звучит хрипло от напряжения, — никаких рисков испортить воду теперь, да? Когда волосы Нила становятся чистыми — Эндрю вымыл их, пока Нил стоял там, чертовски бесполезный, — когда вода вытерта с пола, а луна уже поднялась высоко в небо, они наконец выбираются из ванной. Усталые, но странно спокойные, как будто между ними что-то окончательно встало на свои места. Эндрю заходит в их комнату — темную, потому что Нил, умный мальчик, потушил лампу перед уходом — и падает на кровать, забираясь под одеяло. Он прижимается спиной к стене, как делал всегда, и смотрит, как Нил повторяет его движения — укладывается под одеяло, лицом к нему, так близко, что их дыхание снова смешивается. Они ничего не говорят — слова сейчас кажутся лишними, ненужными, как будто все важное уже было сказано кожей, губами, руками. Они просто закрывают глаза и засыпают вместе — впервые за долгое-долгое время. За окном луна продолжает свой неторопливый путь по небу, бросая серебристый свет на их переплетенные под одеялом тела, освещая и город вокруг, и лес за ним, и вой псов, подошедших к беглецам ближе, чем когда-либо прежде.