Арканум

Ведьма сгорела в своей же печи —

такова была её судьба.

***

Ночь окутывала Эндрю, медленно и неумолимо, как смола, просачивающаяся в каждую складку одежды, в каждый уголок сознания. Воздух был густым и неподвижным, словно сама тьма застыла в ожидании. Но странное дело — в этой темноте не было никакого удушья, никакой сжимающей грудь тяжести, что часто сопровождала его в такие часы. Над головой вместо яркого звёздного полога висело сплошное матовое покрывало облаков, настолько плотное, что казалось — протяни руку, и пальцы утонут в этой серой вате. Лишь на самом краю горизонта, там, где городские крыши сливались с чертой неба, пульсировало тревожное зарево. Оно не имело ничего общего с холодным мерцанием звёзд или мягким светом луны — это было живое, дышащее пламя, пожиравшее маленький двухэтажный домик на окраине. Эндрю прекрасно знал, что его руки к этому пожару не причастны, хотя в глубине души он ловил себя на мысли, что мог бы. История имела обыкновение повторяться, но не в этот раз. Кто-то — вероятно, Кевин, — пустил историю среди горожан, что в заброшенном доме на окраине поселилось чудовище, пожирающее мальчиков, пустил слух, что чудовище пало от одной-единственной стрелы. Как просто уходили монстры, когда их находили. Как легко превращались в прах, когда кто-то наконец-то их ловил. Жители, охваченные страхом и яростью, подожгли дом всего час или два спустя после того, как Эндрю оттуда ушел. Эндрю не знал, что стало с Кэсс, и, что страннее всего, ему было всё равно. Он знал, что в Тотспеле именно его руки разрушили резиденцию семейства Спир, но сейчас он наблюдал за пламенем со стороны, словно это было что-то далёкое, не имеющее к нему никакого отношения. Сигаретный дым медленно вился вокруг него, образуя бледные, полупрозрачные кольца, которые тут же разрывались холодным ночным ветром. Он вдыхал горьковатый дым глубоко, чувствуя, как он обжигает лёгкие, и этот болезненный жар был единственным, что напоминало ему — он всё ещё здесь, всё ещё жив, несмотря на всё. Он с трудом восстанавливал в памяти события последних часов. Воспоминания приходили обрывками, как кадры из старого, испорченного фильма — резкие, несвязные, лишённые плавных переходов. Самым ярким из них были руки Нила — горячие, крепкие, вцепившиеся в него с такой силой, будто пытались не просто поддержать, а буквально вырвать из того места, вцепиться в саму его душу и вытащить её наружу. И эти же руки отпустили его мгновенно, как только почувствовали, что он снова стоит на своих ногах. Никаких лишних слов, никаких прикосновений дольше необходимого — только это мгновение абсолютной, почти животной уверенности в том, что Нил не позволит ему упасть. Тёмные улицы города казались бесконечными. Они шли втроём — Эндрю, Нил и Аарон — и хотя физически ближе всех был Нил, Эндрю больше всего ощущал присутствие Аарона. Тот шёл позади них, не скрывая заряженного арбалета, и в его молчаливой готовности к действию было что-то почти дикое, будто он в любой момент был готов превратиться, в непреодолимое препятствие для любого, кто посмеет приблизиться. Эндрю был слишком не в себе, чтобы сказать Аарону, что это явно лишнее. Эндрю стоит неподвижно, наблюдая, как оранжево-красные языки пламени вздымаются к небу, чувствуя жар на своем лице даже на таком расстоянии, хотя это, скорее, фантазия. В этом пламени не было театральности, как в Тотспеле, где каждый изгиб огня казался частью какого-то грандиозного представления, а летящие души вырывались из своих рам. Не было и той случайности, что превратила лесной пожар в нелепую удачу. Здесь все происходило именно так, как должно было происходить — дом горел, потому что должен был сгореть, потому что в нем больше не осталось ничего, что стоило бы сохранить. Эндрю делает медленную затяжку, чувствуя, как дым заполняет его легкие, горький и обжигающий. Он наблюдает за небом, но его мысли крутятся вокруг одного вопроса — как эта проклятая алая лента оказалась на шее Кэсс? В его голове нет готового ответа, только обрывки мыслей, которые никак не складываются в целостную картину. Кевин, едва увидев ленту, сразу превратился в учёного-исследователя — его пальцы скользили по шёлковой поверхности, выискивая малейшие неровности, глаза жадно впитывали каждый стежок, каждый намёк на узор. Он заговорил о рунах, о древних заклятиях, о магических ловушках для детей, но Эндрю не стал дожидаться окончания этой лекции. Ему не нужно было слушать псевдо-научное объяснение тому, на что он сам чуть не клюнул. Он бросил это, бросил Кевина с его умными словами, бросил всех, кто стоял вокруг, обсуждая, строя теории, пытаясь рационализировать то, что не поддавалось рационализации. Его ноги сами понесли его вперёд — мимо комнат, мимо коридоров, дальше и дальше, пока он не наткнулся на узкую, почти незаметную лестницу, ведущую вверх. Ступени скрипели под его весом, крутые и неудобные, будто специально созданные для того, чтобы отвадить любопытных. Наверху его ждала дверь с простеньким замком — Эндрю пришлось немного повредить его, чтобы открыть, но он был почти уверен, что Эллисон простит ему эту маленькую порчу имущества. И вот он здесь — на крыше, где холодный ветер сразу обнял его, пробираясь под одежду, целуя лицо, сдувая с губ остатки дыма от последней сигареты. Где-то внизу Кевин всё ещё бормотал о заклинаниях, но здесь, на высоте, эти слова казались смешными. Заклинания. Как будто для того, чтобы заманить ребёнка, нужны какие-то магические символы. Эндрю знал правду — никакие руны не нужны, когда перед тобой брошенный, изголодавшийся по теплу ребёнок. Достаточно нежных рук, которые гладят по голове, не ожидая ничего взамен. Достаточно просто взгляда, в котором нет разочарования. Он знает наверняка — Кэсс никогда не была чудовищем. Эндрю повидал достаточно настоящих монстров в своей жизни, чтобы отличить их от простых людей. Она была всего лишь женщиной — немного наивной, живущей в своем аккуратно выстроенном, идеальном пряничном домике из сахара и теста для печенья. Ее мир состоял из выбеленных занавесок, идеально сложенных полотенец и сладких запахов, и весь тот ужас и насилие, что происходили за закрытыми дверями, словно не имели к ней никакого отношения. Эндрю никогда не винил ее за это. Он позволял ей оставаться в ее иллюзиях, желая стать их частью. Теперь, глядя на огонь, он задается вопросом, который обжигает изнутри — а что, если бы Кэсс была другой? Если бы ее пальцы — всегда такие нежные — вдруг остановились на следах под его рукавами, и она спросила бы «как это случилось?»? Если бы она увидела, как он замирает, когда Дрейк поднимает руку в его сторону, как его плечи непроизвольно сжимаются при каждом скрипе половиц за дверью, как он ненавидит открытые двери своей комнаты? Может быть, тогда... Эндрю резко встряхивает головой, как будто пытаясь выбросить из нее эти мысли — липкие, навязчивые, бесполезные. Он знает правду. Мир Кэсс был хрупким стеклянным шаром — прекрасным, искусственным, намеренно лишенным острых углов. В нем не было места синякам на шее, запаху крови в ванной, приглушенным угрозам по ночам. Она не замечала — не потому что не видела, а потому что не хотела видеть. И в этом, как теперь понимает Эндрю, заключалась ее самая страшная вина — не в жестокости, а в этом тихом, удобном, добровольном неведении. Кем тогда это делало его? Он видел, слышал, чувствовал кожей каждое скользкое прикосновение. Он молчал — пока угроза не подобралась к близнецу, а после этого сказал Лютеру — из всех людей. Эндрю думает, что должен был знать лучше. Должен был понять, что этому человеку нельзя доверять, что его улыбка — всего лишь маска, под которой скрывается то же равнодушие, что и у Кэсс. Тихий голос в его голове — удивительно похожий на голос Бетси — шепчет, что он не был в том состоянии, чтобы спасать других. Когда падает самолет, сначала нужно надеть кислородную маску на себя, и только потом — на человека рядом, а он сам задыхался всё это время — задыхался в тисках собственного страха, задыхался в липких объятиях ненависти, задыхался, потому что никто не показал ему, как дышать. Дым от сигареты смешивается с дымом пожара, образуя причудливые узоры в холодном ночном воздухе. Эндрю чувствует, как что-то внутри него — что-то старое, израненное, годами кровоточащее — наконец остывает. Он больше не тот мальчик, что мечтает о пряничном домике, но это известно давно. Однако только сейчас, глядя на то, как гнилые доски дома Кэсс превращаются в пепел, он чувствует, как последние если бы и почему отпускают его. Мысли прерывает резкий скрип двери за спиной — звук, который заставляет его плечи непроизвольно напрячься. Одновременно с этим он чувствует, как сигарета между пальцев догорает, обжигая кожу. Он даже не моргнул. Аарон опускается рядом, справа, так близко, что их плечи почти соприкасаются, но не касаются в итоге. Он ничего не говорит — просто садится и смотрит туда же, куда и Эндрю, уставившись на угасающее пламя, пока сигарета в руке Эндрю не превращается в пепел. Когда Эндрю достает следующую, Аарон наконец открывает рот. — Ты знал ее, — говорит он, и это не вопрос, а констатация факта. Эндрю не отвечает, затягиваясь так глубоко, что дым заполняет все его легкие, вытесняя даже возможность слов. — Ту женщину, — уточняет Аарон, настаивая, но Эндрю продолжает молчать, выпуская дым через нос. — Откуда? — наконец спрашивает Аарон, и в его голосе звучит не просто любопытство, а что-то гораздо более требовательное. Эндрю смакует дым, размышляя о том, что не хочет отвечать. Настоящий Аарон — тот, что из его мира — никогда не задавал вопросов. Он строил собственные выводы и верил в них, а Эндрю никогда не считал нужным эти выводы опровергать. Но этот Аарон — не его Аарон. Эндрю даже толком не знает предыстории печально известных близнецов Миньярд в этом мире. И Эндрю в любом случае покинет его, как покинул прошлого, только чтобы вернуться к настоящему. Так зачем объяснять? Зачем тратить слова на то, что все равно исчезнет, как дым от этой сигареты? Но слова все равно вырываются наружу — хриплые, надтреснутые, будто протащенные сквозь ржавую решётку его горла. — Я жил с ней, когда был моложе. Аарон морщит нос — гримаса, в которой смешалась злость, отвращение и что-то ещё, более сложное, что Эндрю не хочет разбирать. Поэтому он не смотрит. Лучше наблюдать за тем, как тлеет сигарета между его пальцев, чем видеть, как эти эмоции искажают знакомые черты. Аарон совершает серию мелких, резких движений — сжимает кулаки так, что костяшки белеют, разжимает, снова сжимает, будто пытается задушить невидимого противника. Потом резкий выдох через нос в попытке успокоиться. — С ней и с этим... ублюдком, а? — слова Аарона падают тяжёлыми камнями. — С чудовищем, которое, судя по всему, пожирало детей. Ты... как ты его пережил? Эндрю пожимает плечами — движение настолько привычное, что уже стало рефлексом. И да, и нет. Дрейк никогда не увлекался каннибализмом — по крайней мере, не в буквальном смысле и не с Эндрю. Вся эта история с Кэсс в Королевстве сказок — искаженное зеркало, гиперболизированная пародия, где все черты знакомы, но пропорции нарушены до неузнаваемости. Дрейк — буквальное чудовище с клыками и когтями, Кэсс, просящая у Эндрю невозможного. Кэсс, что протягивала к нему руки, ожидая, что он отдаст то, чего он отдать не мог — свою целостность, свое сердце, свою жизнь. Он иногда думает о том, как все могло сложиться — если бы Хиггинс не влез в чужие дела, если бы Аарон пропустил матч, если бы письмо так и не было написано. Он остался бы в том доме, продолжил бы существовать в извращенном подобии хорошей жизни — не живя, а просто доживая. Дрейк становился бы все более жестоким в своих нападениях, а Эндрю становился бы все более жестоким в своих попытках оставаться в реальности. Но статистика — вещь неумолимая. Рано или поздно его рука дрогнула бы, лезвие соскользнуло бы на миллиметр глубже и пересекло бы тонкую грань поверхностного пореза. Эндрю точно знает, как все произошло бы дальше. Он не стал бы звать на помощь. Не стал бы судорожно перевязывать рану, он бы просто опустился бы на холодный кафель ванной, выключил бы воду — чтобы не затопить пол — и наблюдал бы, как его жизнь медленно вытекает в сливное отверстие. Потому что тогда, в том возможном прошлом, ему действительно нечего было терять — ничего своего, ничего ценного. Он бы попытался вспомнить прикосновение рук Кэсс, но сомневается, что действительно смог бы сделать это в последние мгновения. Сейчас все меняется. Не то чтобы кардинально — мир не стал добрее, раны не зажили, прошлое не изменилось. Но... Теперь у него есть причина не торопиться уходить. Хотя бы потому, что нужно успеть хорошенько надрать задницу Тарологу. Маленькие радости. Аарон ёрзает от холода — или, может, от напряжения — и Эндрю вспоминает, что вопрос всё ещё висит в воздухе. Он делает глубокую затяжку, чувствуя, как дым заполняет лёгкие, вытесняя всё остальное. — Тогда он не выглядел так, — голос Эндрю звучит плоско, без эмоций, как запись на старом диктофоне. — Хотя чудовищем был всегда. Аарон не поднимает глаз, его взгляд прикован к собственным коленям, где пальцы методично разглаживают невидимые складки на потрёпанных штанах. Движения слишком точные, слишком контролируемые — как у человека, который изо всех сил старается сдержаться. — Почему ты... — Аарон сглатывает, и Эндрю видит, как напрягаются мышцы его челюсти. Голос близнеца звучит глухо, будто доносится из-под толстого слоя земли. — Почему ты пошёл туда, если знал, что там? Эндрю медленно поворачивает голову, встречая взгляд, который одновременно так знаком и так чужд. В эти мгновения перед ним разворачивается вся нелепость их положения — два зеркала, искажённых разными судьбами, разными жизнями, разными версиями одной и той же трагедии. Близнецы в своей основе — половинки одного целого, разорванного пополам сразу после рождения. Оба тянулись к женщинам, которые никогда не должны были называться их матерями. Эндрю убил Тильду, Аарон убил Дрейка — они завершили цикл насилия друг за друга, не договариваясь, не прося, просто потому что так должно было быть. Такие похожие в своей боли и такие разные в способах её переживания. — Я думал, что это дом, — отвечает Эндрю. Аарон моргает, и в его глазах вспыхивает странная смесь эмоций — что-то между растерянностью и натужной решимостью, будто он пытается склеить осколки понимания, но они не стыкуются. Эндрю открывает рот, собираясь что-то сказать — возможно, отмахнуться, возможно, солгать, — но Аарон перехватывает инициативу. — У нас нет дома пока, но он будет, — голос Аарона звучит неестественно, как плохо сыгранная роль. Он пытается обнадежить, но эта попытка жалко накладывается на его вечный скепсис, превращаясь в нечто кислое. Эндрю смотрит на него, и, должно быть, его лицо выдаёт какую-то эмоцию — может, удивление, может, раздражение, — потому что Аарон цокает языком. — Ой, брось, Эндрю, — он закатывает глаза с преувеличенным раздражением, — я знаю, ты ничего не хочешь и всё такое, но даже ты должен признать, что тоже планируешь получить своё желание. Ты бы не стал тащиться через всё Королевство просто ради наших с Ники целей. Хм. Дело не в том, стал бы Эндрю или нет. Просто... Он закуривает сигарету, уставившись в трещины на кладке крыши, мысленно перебирая все две недели этого странного путешествия. И да — поразительно, но за все это время Эндрю ни разу не задался вопросом, какую же цель они вообще преследуют. Добраться до Тара — но зачем? Дым выходит ровной струей, а его лицо остается тщательно пустым — ни тени сомнения, ни намека на растерянность. Аарон фыркает — резкий, почти обидный звук, полный раздражения и чего-то еще, чего Эндрю не хочет распознавать. Аарон поднимается, отряхивает брюки — жест скорее нервный, чем необходимый — и на мгновение его взгляд скользит по Эндрю сверху вниз, но почти сразу же отводится куда-то дальше — к городским крышам, к догорающему дому, к стенам, очерчивающим границы города. — Эндрю... — Аарон заставляет его повернуться, но сам упорно избегает встречи взглядов, — ты... — он запинается, непривычный к таким разговорам между ними, к этой хрупкости, — ты справляешься со всем этим? Я могу... помочь? Эндрю смотрит на него. На первые солнечные лучи, пробивающиеся сквозь светлые пряди волос Аарона, создающие вокруг его головы странный ореол света. На мгновение Эндрю кажется, что он на бетонной крыше общежития в Пальметто — Аарон в оранжевой толстовке, смотрящий на Эндрю так же, как и сейчас. Видение исчезает, как только Эндрю моргает. Он медленно отводит взгляд, давая себе лишнюю секунду, чтобы голос звучал ровно. — Ага, — отвечает Эндрю, — я в порядке. Аарон кивает — жест скорее удовлетворённый, чем убеждённый — и уходит вниз, оставляя Эндрю наедине с рассветом и догорающими останками дома, который никогда не принадлежал ему. Эндрю позволяет себе еще пару часов тишины. Наблюдает, как полностью восходит солнце, окрашивая пепелище в розовато-золотистые тона. Как чёрный, густой дым сменяется серым, лёгким, разносимым ветром. Как последние угли угасают, оставляя после себя только груду почерневших балок и воспоминаний, которые теперь окончательно превратились в пепел. Когда дым становится совсем прозрачным, почти невидимым, Эндрю встаёт. Он спускается в свою временную комнату, где засыпает, как только его голова касается подушки. Никто не решается его будить, и Эндрю спит весь день напролет — прижавшись спиной к стене, он просыпается лишь один раз, когда Кевин, стараясь быть тихим, но безуспешно, забирает свои вещи из комнаты. Шорох ткани, приглушенное ругательство, упавшая на пол банка — все это проникает сквозь пелену сна, но не заставляет его открыть глаза. Когда Эндрю, наконец, открывает глаза, то первое, что ощущает — это пустоту в желудке, протестующую против долгого голода резким урчанием. За окном уже сгустились сумерки, и слабый свет луны пробивается сквозь мутные стекла, рисуя на полу причудливые узоры. Эндрю морщится — мысль о необходимости идти за едой на пустеющий рынок вызывает у него не меньшее отвращение, чем перспектива снова жевать вяленое мясо, жесткое, как подошва. Он искренне надеется, что у Эллисон есть кухня — и что там найдется что-то съедобное. Вместо того чтобы сразу отправиться на поиски еды, Эндрю делает крюк через ванные комнаты. Горячая вода, стоящая в бочках, кажется почти роскошью после дней, проведенных в дороге. Он умывается быстро, без лишних движений — просто чтобы смыть с лица следы сна и пыль, осевшую за день. Полноценное мытье он откладывает на потом — сейчас у него другие цели, более насущные, чем чистота. Когда Эндрю снова заходит в главный зал, он заставляет свой мозг не думать о том, что в последний раз именно здесь паническая атака настигла его. Ему не приходится прилагать особых усилий, чтобы отогнать эти мысли — тихий гул разговоров, доносящийся из дальнего угла, и запах чего-то определенно съедобного быстро возвращают его к реальности, к тому, зачем он здесь. Конечно. Всегда держите цели в голове. Он медленно осматривает комнату — несколько небольших групп постояльцев рассредоточены по залу, но его взгляд сразу притягивает шумный угол, где расположились лисы. Эллисон, Сет, Рене, Аарон и Кевин — все они сгрудились вокруг большого стола, ведя себя с той грубоватой непринужденностью, которая всегда делала их заметными. Эллисон заливается смехом в ответ на какую-то реплику Сета, а тот в порыве веселья хлопает Кевина по спине так сильно, что тот давится своим напитком — судя по розовым щекам и расслабленной позе, определенно алкогольным. На столе перед ними — целый пир: дымящиеся миски, свежий хлеб, тарелки с мясом и овощами. Эндрю без лишних раздумий направляется к ним. Он без церемоний втискивается на узкую скамью между Аароном и подлокотником, локтем отодвигая близнеца, который бормочет что-то явно нелестное, но Эндрю даже не утруждает себя попыткой прислушаться — его внимание уже захвачено едой. Разговор за столом затихает на мгновение — привычная пауза, возникающая всякий раз, когда Эндрю вторгается в их идиллию. — Эй, — раздается голос Эллисон, громкий и веселый, но Эндрю даже не поднимает глаз, сосредоточенно накладывая себе порцию тушеного мяса. — Спящая красавица не в духе? — продолжает она, и в ее тоне звучит та самая надоедливая игривость, которая, кажется, преследовала ее в каждом из миров. Она по-прежнему считает себя остроумной — какая потеря. Сет, однако, разражается смехом, а к нему уже тише присоединяется Рене — предательница. Эндрю молча пережевывает кусок хлеба, наблюдая за ними. Никто из лисов никогда не отличался излишней сентиментальностью — все они прошли через достаточное количество дерьма, чтобы понимать: жалость бесполезна. Именно поэтому Эндрю, в принципе, если упрощать, считал их сносной компанией. Обычно, когда им приходилось работать вместе, им не хватало именно этого — простой, ненапряженной атмосферы, где никто не ждет подвоха. Сейчас, когда Сет не смотрит на Кевина с завистью, когда Эндрю еще не успел никого напугать, а ножи, лежащие у него в повязках, воспринимаются как нечто само собой разумеющееся — все они кажутся более цельными. Как хлопья в молоке, которые, наконец, размокли и перестали скрипеть на зубах. Боги. Эндрю действительно нужно поесть. Несмотря на его молчаливое появление и последующее поглощение еды, никто не заостряет на этом внимания дольше необходимого. Разговор продолжается в том же русле — шумном, бесцеремонном, наполненном особым хаосом, который всегда окружает эту компанию. Рене устроилась между Эллисон и Сетом, выглядит удивительно уютно для девочки, тело которой состоит из краски и холста. Кевин примостился на маленьком пуфике сбоку, явно неудобно изогнувшись, но, судя по расслабленному выражению лица — это его нисколько не смущает. Эндрю выхватывает бутылку — бренди, если он правильно определил по темному цвету и резкому запаху — прямо из-под носа Кевина и наливает себе полбокала. Кевин раздраженно вскрикивает, делает попытку отобрать бутылку своими нелепо-длинными руками, но Эндрю уже подносит бокал к губам и одним долгим глотком опрокидывает содержимое и наливает еще. Кевин закатывает глаза, бормочет что-то невнятное, но в конечном итоге сдается, возвращаясь к своему полулежачему положению на пуфике. Когда желудок Эндрю наконец наполняется, а острое чувство голода притупляется, он переключает внимание на разговор. Сета уже нет за столом, Кевин дремлет в странной позе, его голова неестественно запрокинута, а одна рука свисает до пола. Эндрю поворачивается вперед, к Рене и Эллисон, прислушиваясь — есть ли в их болтовне хоть что-то полезное или странное. Он не уверен, стоит ли ему теперь опасаться предательства со стороны Рене. В конце концов, она всего лишь картина — в худшем случае он всегда может накрыть ее покрывалом или вроде того. Девушки обсуждают чертово повышение цен в столице — тема настолько обыденная, что Эндрю тут же теряет к ней интерес. Он откидывается на спинку дивана, потягивая бренди — напиток невкусный, обжигающий горло, но весь крепкий алкоголь такой. Ники появляется почти неожиданно, вваливаясь в зал вместе с Нилом через главный вход. Нил сразу направляется к лестнице, его плечи напряжены, а походка резкая — даже не глядя в его сторону, Эндрю понимает, что тот в ярости. Ники же задерживается у порога, смотрит вслед Нилу с выражением провинившегося щенка, затем просто качает головой и плетется к их столу, тяжело плюхаясь на диван по другую сторону от Аарона. — Чёрт... — бормочет Ники в пространство, прежде чем повернуться к Аарону. — Прости, я не смог его уговорить. Аарон лишь беспечно пожимает плечами, а Эндрю переводит взгляд с одного на другого, пытаясь понять, в чем дело. Его пальцы непроизвольно сжимают край бокала, оставляя на стекле отпечатки. Ники наблюдает за пожиманием плеч Аарона, затем смотрит на Эндрю, потом снова на Аарона — и Эндрю это не нравится. Он хмурится, медленно проводя пальцем по краю нарукавника — движение настолько незначительное, но Ники тут же сглатывает и решает прояснить ситуацию. — Эм... — начинает он неуверенно. — Аарон попросил меня дать Нилу мазь, но Нил хочет сделать свою взамен той, что вороны украли. Он отказался от помощи. Хм. Эндрю переводит взгляд на Аарона, и тот, в свою очередь, смотрит то на него, то на стол, будто внезапно заинтересованный узором на деревянной поверхности. Он держится секунд десять — может, пятнадцать — но в конце концов не выдерживает. — Что! — взрывается Аарон, его голос громко разносится по залу. Эндрю смотрит на него, совершенно не впечатленный этой вспышкой, и Аарон буквально кипит — его щеки краснеют, пальцы сжимаются в кулаки, но затем он резко выдыхает, будто сдувающийся воздушный шарик. — Нил идиот, — говорит он уже спокойнее, но в голосе все еще слышится раздражение. — Я же не могу помочь всем в этом проклятом королевстве, в конце-то концов. Эндрю кивает, допивает свой бокал залпом — алкоголь обжигает горло, оставляя после себя горькое послевкусие — и встает. Рене смотрит на него так, будто что-то понимает, и в отместку он переводит взгляд сначала на Эллисон, потом на Рене, наклоняет голову набок, слегка приподнимая бровь. Рене краснеет — ее щеки и накидка приобретают одинаковый оттенок. Мысль подняться в комнату Нила мелькает у него в голове, но он тут же ее отметает. Если Нил не хочет помощи — Эндрю не будет настаивать. Он заходит в свою временную комнату, и подходит к кровати. Стена за спиной дает иллюзию безопасности, ложное ощущение, что с этой стороны к нему никто не подкрадется, но Эндрю доволен и этим. Солнце уже давно полностью скрылось за горизонтом, и теперь только бледный лунный свет, пробивающийся сквозь потертые занавески, рисует на полу причудливые узоры — как будто кто-то рассыпал по комнате серебряные монеты. Эндрю сбрасывает с себя верхнюю одежду, движения его чуть замедленные, пальцы не такие ловкие, как обычно — сказывается выпитый алкоголь. Он зарывается в одеяло целиком, как делал это в детстве, когда мир за стенами комнаты становился слишком громким, слишком жестоким. Ткань пахнет мылом и чужим потом — не самый приятный аромат, но Эндрю уже давно научился игнорировать такие мелочи. Он не спит, но и не может назвать это состояние бодрствованием. Где-то на границе сознания и забытья, где мысли текут медленно, как густой сироп, а тело становится тяжелым, будто его придавили невидимой плитой. Он просто лежит, уставившись в темноту перед собой, хотя на самом деле не видит ничего — глаза давно адаптировались к отсутствию света, но мозг отказывается обрабатывать информацию. Он слышит, как где-то внизу скрипят половицы под чьими-то шагами, как шуршат мыши в стенах, как изредка раздается чей-то смех — возможно, Эллисон всё ещё не спит. Где-то сбоку, в дальней комнате, может быть, Нил возится со своими зельями или перевязывает раны — Эндрю напрягает уши, пытаясь уловить хоть какой-то звук, который выдал бы присутствие Нила, хотя прекрасно понимает, что это бессмысленно. Тишину резко нарушает грохот за дверью — кто-то явно не рассчитал силу, толкая ее. Эндрю накрывается одеялом с головой, не желая смотреть на свет из коридора и слышит шаркающие шаги и громкий шепот — Ники, судя по голосу, явно перебрал, а если судить по тому, как он кого-то тащит за собой, то Кевин в еще худшем состоянии. Они вваливаются в комнату, спотыкаются о порог, падают на ближайшую кровать — Кевин начинает храпеть почти сразу, его дыхание прерывистое, с хрипотцой. Аарон, идущий следом, не стесняется в выражениях — называет их придурками, идиотами и еще парой менее приятных слов, которые теряются в общем шуме. Раздается глухой удар — судя по всему, Аарон пнул Кевина, но тот даже не шелохнулся. Ники умудряется переодеться — слышно, как шуршит ткань, как падают на пол ботинки — прежде чем рухнуть на кровать и моментально провалиться в сон. Эндрю открывает лицо — под одеялом стало слишком душно, а в комнате наконец установилась относительная тишина, если не считать храпа. Лунный свет теперь падает прямо на лицо Аарона, который устроился на соседней кровати. Его глаза — почти золотые в этом свете — смотрят прямо на Эндрю, будто пытаются что-то сказать без слов. Эндрю выдерживает этот взгляд минуту — может, две — давая Аарону шанс высказаться, если тот хочет. Но Аарон молчит, и в конце концов Эндрю просто закрывает глаза. Когда Эндрю снова просыпается, первый солнечный луч уже пробивается в комнату, подсвечивая миллионы пылинок, медленно танцующих в воздухе. На стене напротив мирно ползет паук — черный, мохнатый, совершенно безразличный к человеческим проблемам. Эндрю понимает, что больше не уснет, даже если попытается, поэтому просто поднимается с кровати, и его суставы издают серию громких щелчков, будто он не двадцатилетний спортсмен, а старый, засохший сухарь. Проспав практически весь вчерашний день, Эндрю чувствует себя немного сдвинутым вбок — смещённым, но не расшатанным. Он не утруждает себя утренними процедурами — просто натягивает вчерашнюю одежду, всё ещё пропахшую дымом и алкоголем, и поднимается на крышу. Воздух здесь холодный, свежий, с легким привкусом сырости — последствия ночной росы. На горизонте нет и следа вчерашнего пожара, только чистое небо, постепенно окрашивающееся в персиковые и молочные тона, словно кто-то размыл акварель по влажной бумаге. Эндрю портит эту идиллию, выпуская струю сигаретного дыма, но ветер тут же подхватывает серые клубы и разгоняет их, будто стирая следы его присутствия. Он курит дешевые сигареты без фильтра — только такие тут и есть — интересно, насколько это вредит его легким? Впрочем, пока что ему все равно. Он затягивается, пока табак не начинает отдавать невыносимой горечью, а затем выбрасывает недокуренные сигареты вниз, одну за другой. Солнце поднимается выше, растягивая длинные тени от городских построек, и его лучи медленно скользят по стенам на горизонте — настолько исполинским, что их очертания начинают напоминать Эндрю замок в Долине. Восход окрашивает каменные громады в теплые золотистые тона, но Эндрю видит в этом лишь иронию — такие стены строили для защиты, но чудовища, как известно, проникают под разными лицами. Эндрю смотрит на восход и думает о смерти, когда снизу раздается свист. Абрам стоит перед отелем, запрокинув голову так, что солнечные лучи ловко выхватывают контуры его лица — острый подбородок, упрямый нос, губы, сложенные в едва уловимую усмешку. Он выглядит отдохнувшим, почти беззаботным, и Эндрю не может понять — то ли это следствие полноценного сна, то ли результат того, что Абрам наконец-то получил достаточно пространства вокруг себя. Эндрю не шевелится. Не моргает. Даже дыхание его становится настолько поверхностным, что грудь почти не поднимается. Он мог бы сделать вид, что не замечает Нила — они оба мастера в этой игре, — но Нил, кажется, никогда и не нуждался в ответных реакциях. Ему достаточно того, что Эндрю там есть. Внезапно Нил наклоняется — резко, почти по-воробьиному, — и Эндрю замечает, как ветер гонит по дорожке его недокуренную сигарету, оставленную минуту назад. Нил поднимает окурок с земли с такой естественностью, будто это не мусор, а нечто ценное, зажимает его между пухлыми губами и затягивается так глубоко, что дым вырывается у него из носа, окутывая лицо сизым облаком. Короткие, неровно подстриженные волосы Нила впитывают дым, как губка, а пряди на висках взъерошиваются, создавая абсурдный образ крошечного дракона, случайно оказавшегося в человеческом обличье. Абрам подносит два пальца к виску и машет, как солдат, отдающий глупый, но искренний салют. Сердце Эндрю делает предательский кульбит, пытаясь вырваться из грудной клетки, и Эндрю его ненавидит. Нил исчезает в дверях отеля, а через минуту его шаги раздаются на лестнице, ведущей на крышу. Он появляется беззвучно, как тень, и садится на край крыши, повернувшись к Эндрю правой стороной — намеренно или случайно, но так, чтобы поврежденная левая щека оставалась скрытой. Эндрю еще вчера заметил, что глубокие порезы на левой стороне лица Нила теперь аккуратно перевязаны — белые полоски марли контрастируют с его смуглой кожей. Он не пытается разглядеть то, что скрыто под повязками, вместо этого изучая правую сторону. Скула в основном цела — лишь небольшой синяк, пожелтевший по краям, напоминает о недавних событиях. Отек полностью спал, хотя глаз все еще сохраняет легкую красноту, будто Нил не спал несколько дней подряд. На нижней губе — ровный, аккуратный порез, явно оставленный лезвием, но неглубокий, поэтому его не стали закрывать повязкой, в отличие от левой щеки. Зажигалка щелкает несколько раз впустую, прежде чем крошечное пламя наконец вспыхивает, освещая на мгновение его пальцы и кончик сигареты. Он не предлагает Нилу — тот и не просит, просто наблюдает, как дым медленно поднимается в прохладный утренний воздух. — Было сложно, — Нил указывает на зажигалку в руках Эндрю, и его голос звучит тихо, хрипло, будто пропущенный через груду пепла, — сложно поджечь лес без этого. Ага. Эндрю пожимает плечами — движение, которое могло бы выглядеть равнодушным, если бы не едва заметное напряжение в его пальцах, сжимающих зажигалку. Нил сам отдал ее ему, когда их пути разошлись по его собственной глупости — жест, который тогда казался прощанием, а теперь выглядит как странное предзнаменование. Эндрю не собирался возвращать ее, и Нил хмыкнул, когда та исчезла в кармане его плаща, но ничего не сказал. Они молчат, пока солнце медленно поднимается над горизонтом, окрашивая крыши города в теплые золотистые тона, но этот свет почему-то кажется далеким, не касающимся их двоих, сидящих на краю. — Я не рассказывал тебе всего в Долине, — наконец нарушает тишину Нил, и его голос звучит так, будто слова проходят сквозь толщу песка. Эндрю медленно моргает, встречая его взгляд. — Я знаю это. — Бесполезно уточняет он. — Но, — Нил поднимает глаза, и в них появляется что-то хрупкое, почти беззащитное, — я все равно рассказал тебе больше, чем кому-либо еще. — Он сглатывает, и его кадык резко дергается — маленький, но красноречивый признак нервозности. — Что ты мне дашь, если я расскажу тебе всё, что знаю? Эндрю требуется секунда, чтобы осознать: Нил предлагает сделку. Не просьбу, не исповедь — именно сделку, как будто его правда — это товар, который можно обменять на что-то равноценное. И хотя Эндрю не уверен, готов ли он платить эту цену, что-то внутри него — что-то глупое, нелогичное — уже тянется к этому предложению. — Мы не прекращали нашу игру, — отвечает Эндрю, не отрывая взгляда от лица Нила. Он ждет, пока тот поднимет глаза, и продолжает, тщательно подбирая слова: — Я дам тебе ровно столько, сколько ты дашь мне. Нил смотрит на него — потерянный, но при этом странно живой, будто под его кожей мерцает что-то светящееся. Его глаза, которые Эндрю изучал слишком много раз, все еще сохраняют слабый светло-коричневый ободок вокруг зрачков, но он почти незаметен, и если прищуриться, можно представить, что они просто голубые — не ледяные, не пронзительные, а обычные, человеческие. Они принадлежали и Абраму, и Натаниэлю, но в конечном счете — это глаза Нила. Нил кивает — сначала неуверенно, будто проверяя, не передумает ли Эндрю, а затем шепчет так тихо, что это скорее читается по губам, чем слышится. Если закрыть глаза, можно представить, как тяжелая рубашка Абрама намокает от речной воды, прилипая к плечам, или как длинные рыжие пряди Натаниэля развеваются на ветру, цепляясь за ресницы. Эндрю открывает глаза — и обнаруживает, что Нил уже смотрит на него. Что он видит? Они начинают говорить медленно, словно боясь потревожить хрупкое равновесие, снова установившееся между ними. Каждое слово тщательно взвешено, каждая фраза — словно камень, положенный на весы их сделки. Нил начал первым — рассказал, как бежал с матерью от отца, и эта часть была Эндрю уже знакома. Но затем последовало новое: его отец, любивший топоры и тесаки, был изображен на карте дьявола — Абрам узнал его, хотя ничего не сказал. Мать Нила была жестокой и параноидальной, но ее желание спасти сына было настолько всепоглощающим, что она готова была отдать всю себя. Эндрю уже догадывался, что именно ее призрак помог ему в лесу, именно ее тень провожала Натаниэля в лазарет. Нил бежал восемь лет — почти девять. А затем целый год провел в одиночестве, в трауре, после того как его мать умерла, а он сам сжег ее тело и зарыл кости на неизвестном пляже без могилы, имени или памятного знака. И Нил — тогда еще просто Абрам — остался один. Он не помнил, как попал в Тотспел. Хеллоуин, да и осень в целом, стерлись из его памяти, но он четко помнил, как Рико поймал его, и как после этого граница между правдой и кошмаром стала слишком тонкой, чтобы ее различать. Эндрю в ответ рассказал о двенадцати приемных семьях. О Спирах. О Дрейке, которого видел еще до Тотспела, и о том, что как минимум в двух мирах его убил Аарон — впрочем, Нил это знал. Поэтому Эндрю также говорил о письме к Аарону, о том, что тот никогда не должен был встречать Дрейка, и о том, что его руки до сих пор чешутся от сдерживаемой ненависти — к себе, к миру, к тому, что он так и не смог полностью защитить близнеца от того, что никогда не должно было его коснуться. Нил слушал молча — без жалости, без осуждения, просто принимая то, что Эндрю был готов отдать, и отдавая равноценные части себя взамен. Когда солнце полностью поднялось над горизонтом, Нил затушил сигарету и повернулся к Эндрю, скрестив ноги. Его лицо было обращено к свету, и в этот момент Эндрю заметил то, что давно хотел спросить. Он протянул руку, постучав пальцем возле глаза Нила. — Что с глазами? — его голос прозвучал резче, чем планировалось. Нил неосознанно поднял свою ладонь, холодные пальцы на мгновение коснулись пальцев Эндрю, прежде чем он опустил руку и взгляд. — Я появился здесь полгода назад, — начал Нил, — у меня была сумка с мазями, амулетами и блокнотом рецептов. — Он сглотнул, и его кадык резко дернулся. — Я проснулся в заброшенном здании. Не помнил точно, кто я, но в документах было имя Нил, и я его использовал. — Его глаза снова встретились с Эндрю. — В сумке были капли для глаз с инструкцией. Но Рико в любом случае забрал их. — И зачем ты их капал? — Эндрю наклонился чуть ближе, изучая его лицо. — Решил быть послушным? — В голосе дрожали нотки, которые могли бы стать насмешкой, если бы не подлинное напряжение за ними. Нил пожал плечами — жест получился каким-то оборонительным, будто он физически пытался отгородиться от вопроса. — Я знал только, что скрываюсь. — Он провел рукой по коротко обрезанным волосам, явно нуждавшимся в стрижке. — Красить глаза и волосы казалось... разумным. Полгода. Значит, он появился во всех мирах одновременно — но Эндрю сопровождал его лишь фрагментарно: три месяца в Тотспеле, почти три в Долине, полмесяца здесь, в Королевстве. Мысли кружились, выстраиваясь в причудливые, но бесполезные узоры. Эндрю резко оборвал этот поток — некоторые ответы все равно останутся за пределами его понимания. Целая сумка лекарств... Внезапное осознание заставило Эндрю нахмуриться. — Твои раны, — он резко перевел взгляд на бок Нила, где под тонкой тканью рубашки угадывались контуры швов, — ты отказался от помощи? Нил медленно моргнул, его пальцы непроизвольно потянулись к боку, к самому длинному порезу, который Эндрю помнил слишком хорошо. Ответа не последовало — только легкое напряжение в уголках губ, которое могло означать что угодно. Эндрю не стал настаивать. Он резко бросил окурок на землю и встал, потянувшись так, что суставы хрустнули. Без слов, медленными шагами он направился к выходу с крыши. За его спиной раздались осторожные шаги — Нил последовал за ним. Эндрю медленно двигался по коридору, направляясь в ванную, но его шаги остановились, когда Нил свернул в свою комнату. Он замер, не решаясь сразу последовать за ним, размышляя, стоит ли зайти. Однако Нил вышел быстрее, чем Эндрю успел принять решение — в его руках была сумка, из которой доносилось звонкое позвякивание склянок — новых, судя по всему, тех самых, что он приготовил за ночь. Ванная комната встретила Эндрю теплым воздухом и слабым запахом мыла. Он осторожно снял плащ, аккуратно повесил его на дверной крюк и, повернувшись, застыл. Нил стоял наполовину раздетый, и у Эндрю неожиданно перехватило дыхание, что было глупо — до ужаса глупо. Они уже оказывались в таком положении: Эндрю обрабатывал порезы, а Нил опирался о стойку ванной, стиснув зубы. Но тогда между ними висела стена — недосказанность, ложь, молчание, которое теперь исчезло. Или, может, дело было в том, что в прошлый раз Эндрю балансировал на грани панической атаки, а сейчас все ощущалось иначе, ощущалось легче, как в ванной Долины и... Он резко отогнал мысли, решив сосредоточиться на деле. Они работали молча. Нил больше не выглядел таким изможденным, хотя было очевидно — его раны все еще болели. Эндрю методично провел влажной тканью по его коже, смывая следы крови и пыли, затем обработал каждый порез антисептиком — едким, резко пахнущим раствором, от которого кожа слегка краснела. Самые глубокие раны он перевязал, наложив повязки с густой мазью — чудодейственной, как утверждал Нил, хотя Эндрю сомневался в ее эффективности. Нил не дрожал, не вздрагивал, как в прошлый раз, но Эндрю заметил, как побелели его костяшки, вцепившиеся в край стойки, когда Эндрю, опустившись на колени, перевязывал рану на животе. Любопытно. Но Нил не проронил ни звука, и Эндрю тоже молчал. Закончив, он посмотрел на Нила, наполовину обернутого в марлю, а Нил посмотрел на него. Эндрю хотел спросить еще что-то, но была не его очередь, поэтому он схватил рубашку Нила и швырнул ею в него. — Кыш, — сказал Эндрю, расстегивая ворот собственной рубашки. — Я собираюсь использовать теплую воду, пока она есть, так что давай — брысь. Нил несколько раз моргнул, словно не сразу осознал сказанное, затем резко дернулся и неловко натянул одежду. Эндрю не стал обращать внимания на его странное поведение и продолжил раздеваться, снимая ремни и расстегивая брюки. Когда он сбросил рубашку полностью, Нил, кажется, врезался в дверь. Эндрю поднял взгляд, и тот открыл рот, затем закрыл, словно рыба, выброшенная на берег, прежде чем пробормотать благодарность и исчезнуть за дверью. Эндрю пожал плечами, запер дверь на щеколду и медленно разделся, сбрасывая одежду на пол одним движением. Он погрузился в купель, опускаясь на дно так, чтобы вода закрыла его до самого носа. Вода была едва теплой — не обжигающей, как могла бы быть, но и не ледяной, как в прошлый раз. Видимо, ее грели поздней ночью специально для гостей. Он мысленно отметил, что стоит прийти сюда вечером, когда пар будет гуще, а камни горячее, и закрыл глаза, позволяя предстоящему дню накрыть себя с головой. Полтора дня после этого прошли в сумбурном вихре сборов и подготовки к путешествию в столицу. Им предстояло найти старые контакты Кевина — тех, кто мог знать что-нибудь о цветах или о сердцах, смотря что удастся раздобыть первым. Три дня пути, если идти пешком, но Кевин удачно продал свои находки из церкви, и на вырученные монеты они отремонтировали телегу — укрепили колеса, смазали оси, соорудили навес из промасленного полотна, под которым дождь больше не казался угрозой. Они также купили ещё одну лошадь, что сокращало дорогу на целый день, а то и больше. Нил тем временем каким-то образом добыл себе документы — не самые законные, судя по тому, как он избегал вопросов, но никто не стал уточнять. В этом мире бумаги с печатями ценились выше честных глаз — не то чтобы это сильно отличалось от реального мира. Вечером перед отъездом Эндрю и Аарон оказались в сарае, где им позволили оставить повозку до ухода. Они упаковывали припасы в дорожные сумки, в то время как Ники бесцельно крутился рядом, делая вид, что помогает, хотя его присутствие было скорее помехой. Эндрю как раз затягивал ремни на одном из тюков, который можно было использовать как сиденье в дороге, когда дверь сарая распахнулась с такой силой, что стены содрогнулись. На пороге стоял Кевин — бледный, с глазами, полными паники. — Там, — начал он, задыхаясь так, будто пробежал через весь город, — там Рене и Эллисон, они... Эндрю не стал дожидаться окончания фразы. Он уже двигался к выходу, одной рукой автоматически проверяя ножи. В голове проносились обрывки мыслей — что опять могло случиться? Он вошел в главный зал, готовый к худшему, и замер. Эллисон стояла посреди комнаты, сжимая в руках... Рене. Настоящую, живую, не нарисованную. Рене вышла из картины. Ну ебать. Эндрю медленно подошел ближе, убирая пальцы от рукоятей ножей. Его взгляд скользнул по пустой раме — теперь на ней не было даже намека Рене. Холст валялся на полу, свернутый в трубочку, как выброшенная обертка от конфеты. А сама Рене... Рене улыбалась так широко, что это должно было быть больно. Сет стоял рядом, наблюдая за сценой с выражением человека, который только что стал свидетелем чуда, но не до конца понимает, как его объяснить. Эллисон водила пальцами по рукам Рене, словно проверяя, не начнет ли та растворяться под ее прикосновениями, не превратится ли обратно в мазки краски на холсте. Каждое движение было осторожным, почти благоговейным — как будто она боялась, что одно неверное действие может разрушить это чудо. Эндрю, наблюдавший за этой сценой, предпочел обратиться к Сету, который стоял в стороне с выражением человека, случайно ставшего свидетелем магического ритуала. — Как? — спросил Эндрю. Сет беспомощно развел руками, его пальцы дрожали едва заметно. — Я не уверен. Эллисон просто... протянула ей руку. А Рене ее взяла. И вот... — он сделал неопределенный жест в сторону девушки, которая теперь была чем-то большим, чем просто изображением. Эндрю медленно повернул голову. Рене отстранилась от Эллисон, но ее улыбка не исчезла — лишь стала мягче, теплее, менее дикой. Она поймала его взгляд и подмигнула, словно они были соучастниками какого-то розыгрыша. — Как ты вылезла? — спросил он, понимая, что это самый глупый вопрос из всех возможных, но других слов просто не находилось. Рене пожала плечами, и складки ее ярко-красного плаща заколыхались, будто живые. Ткань переливалась при движении, напоминая то ли закат, то ли свежую кровь. — Ну... — она задумалась на секунду, — что-то предрешено. Это объяснение не прояснило ровным счетом ничего. Эндрю скривил губу, и Рене рассмеялась — звонко, беззаботно, как ребенок, впервые увидевший фокусника. — Спасибо, — сказала она совершенно серьезно, хотя Эндрю точно знал, что не сделал ничего, что заслуживало бы благодарности. — За то, что привел меня сюда, — уточнила Рене, и ее взгляд внезапно стал настолько проницательным, что у Эндрю возникло ощущение, будто она видит его насквозь. Он кивнул, ощущая странную смесь эмоций — облегчение, что Рене наконец свободна, но и тревогу, потому что это означало.. Размышления прервал оглушительный визг — Ники ворвался в зал, издав звук, от которого у Эндрю на мгновение заложило уши, и бросился к Рене, подхватив ее в объятия с такой силой, что ее ноги оторвались от пола. Аарон и Кевин появились следом, сразу погрузившись в обсуждение логистики — сколько теперь нужно припасов, как распределить вес в повозке. Но Рене мягко прервала их, кашлянув в кулак. — Эм, — она посмотрела по очереди на каждого, — я не поеду с вами. Вот, что это означало. Эндрю уже понял, но все равно почувствовал, как что-то сжимается у него в груди. Он наблюдал, как Рене поворачивается к нему, ее глаза блестят в свете ламп. — Мне больше не нужно к Тару, — объяснила она. — Мое желание исполнено. Эндрю кивнул, не в силах сделать большее, и позволил лисам растворить его в шуме. Ночь после должна была стать отдыхом, но вместо этого прошла в разговорах — шумных, эмоциональных, полных смеха. Почти все участвовали в них — кроме Эндрю и Нила. Они предпочли провести время на ступеньках у входа, выкуривая сигарету за сигаретой, обсуждая все, кроме того, что действительно имело значение, чему Эндрю определенно был благодарен. В какой-то момент Нил ушел — принять ванну, насколько ему позволяли заживающие швы, — а Рене вышла наружу, чтобы присоединиться к Эндрю. Лунный свет струился по ее фигуре, превращая каждый элемент наряда в живое полотно — радужные волосы переливались, словно мозаика из осколков разбитой призмы, красный плащ трепетал на ветру, белая юбка, до этого скрытая за рамой, шелестела о каменные ступени. Она опустилась рядом, и Эндрю раздавил сигарету о выщербленный камень, чтобы дым не резал ей глаза. Тишина между ними была не пустотой, а глубоким озером, где каждое невысказанное слово оставляло круги на поверхности. Они наблюдали, как редкие гости отеля растворяются в ночи — тени с деловыми походками, торопливые и не замечающие ничего вокруг, пока за их спинами из распахнутых окон лился шумный поток жизни — смех, вырванный из контекста обрывок спора, хрустальный звон бокалов, сталкивающихся в невидимом тосте. — Знаешь, — голос Рене прозвучал неожиданно, но не нарушил гармонии молчания, — если нужно... я могла бы поехать. Ее глаза ловили его профиль, а он чувствовал, как в грудной клетке что-то сжимается — теплое и колючее одновременно, как ностальгия, как ощущение, будто он скучает. — Мне это не нужно, — Эндрю сделал едва заметное движение головой, будто соглашаясь с самим собой. — Если я поубиваю этих идиотов — это будет на твоей совести. — дополнил он. Рене рассмеялась — звук чистый и прозрачный, как первый весенний ручей, без тени сомнения или страха. — Ну что ж, — весело сказала она, — я почему-то уверена, что ты не дашь им умереть. Как много веры. Эндрю встал, отряхнулся и посмотрел на Рене в последний раз, действительно надеясь, что в следующий раз встретит ее уже в реальности. — Красный тебе не идет, — бросил он через плечо и ушел, не оглядываясь, но зная, что она улыбается ему в спину. Следующий день пути выдался неожиданно спокойным — таким тихим, что даже воздух вокруг казался густым от этого непривычного покоя. Телега, несмотря на свои протесты — скрип деревянных колес, жалобные стоны осей при каждом ухабе — все же оказалась милосерднее к их усталым ногам, чем бесконечные дороги, по которым они шли до этого. Эндрю устроился у борта, рассеянно наблюдая, как пыльная лента дороги разматывается перед ними — узкая, извилистая, обрамленная по краям высокой травой, что шепталась о чем-то под легким ветерком. Нил, сидя напротив, ловил кузнечиков, залетавших в повозку — его пальцы двигались с хищной грацией, но в глазах светилось детское любопытство. Поймав очередное насекомое, он протягивал его Ники, и тот заливался пронзительным визгом, от которого у Эндрю на мгновение сводило челюсти. Аарон, уткнувшийся носом в потрепанный справочник по травам, лишь вздыхал, перебирая засушенные образцы между пальцев — его губы шевелились, беззвучно повторяя названия растений. Кевин, что неожиданно, в кой-то веке был тихим. Благо. Лес обступал их со всех сторон, смыкаясь над головой знакомым тёмным сводом. Они ехали почти молча — не потому что нечего было сказать, а потому что каждый прислушивался к шелесту листвы, к потрескиванию веток, к далеким птичьим крикам. Все помнили последнюю засаду, все ждали подвоха, но день тянулся лениво и мирно, пока солнце не начало клониться к горизонту, окрашивая небо в медовые тона. Лошади, почуяв скорый отдых, зафыркали, и компания остановилась на ночлег — даже самые выносливые из них нуждались в передышке. Кевин, снова получивший первый дозор по жеребьевке, уже бродил по периметру лагеря, время от времени задерживаясь у деревьев. Нил вызвался третьим — его раны еще побаливали, и он предпочел выспаться перед сменой. Эндрю же досталась вторая вахта — не самое плохое время, если бы он только мог уснуть. Но сон не шел. Он лежал на спине, уставившись в темнеющее небо, где уже зажигались первые звезды. На другой стороне костра, повернувшись к нему спиной, спал Нил — его дыхание было ровным, плечи поднимались и опускались в медленном ритме. Эндрю следил за этим движением, и в голове невольно крутилась одна и та же мысль: исчезнет ли Нил снова? Мысль кружилась в его голове, навязчивая и неотступная, пока он не осознал, что время его дежурства давно наступило. Поднявшись с земли, где еще хранилось тепло его тела, Эндрю направился к обрыву — туда, где черная лента реки разрезала ночь, а лунный свет дрожал на водной глади, как ртуть на стекле. Тень отделилась от общего мрака прежде, чем он услышал шаги. Нил опустился рядом беззвучно, как падающий лист, его плечо почти касалось плеча Эндрю, но между ними оставалась та невидимая граница, которую ни один из них пока не решался переступить. Когда Эндрю достал сигарету, Нил просто протянул руку — не прося, не требуя, а просто зная, что ему позволят. Пальцы их соприкоснулись на мгновение, и сигарета перешла из одной ладони в другую, как негласное соглашение. Они курили попеременно, передавая тлеющий окурок друг другу, пока дым не смешался с их дыханием, а время дежурства Эндрю не истекло. Он должен был уйти — оставить дежурство, вернуться к костру, к остальным — но вместо этого молча протянул Нилу часы и остался сидеть, чувствуя, как тот принимает этот немой договор без лишних вопросов. Луна, поднявшаяся выше, залила все вокруг мертвенным серебристым светом. Он скользил по профилю Нила, выхватывая новые детали — волосы, подстриженные Эллисон, теперь были короче, открывая шею и скулы, но сохранили свою непокорную вьющуюся текстуру, так непохожую на прямые пряди Эндрю. Каждый локон казался живым, сопротивляющимся любым попыткам укрощения — совсем как сам Нил. — Пялишься, — бросил Нил в тишину, даже не поворачивая головы, но в уголке его рта дрогнула тень улыбки — как будто он знал, что Эндрю не может не смотреть. Эндрю не стал оправдываться. Он продолжал наблюдать, как эта мимолетная улыбка растворяется, уступая место чему-то более серьезному, более уязвимому — выражению, которое Нил редко позволял себе показывать. — Знаешь, — голос Нила нарушил тишину после долгой паузы, в которой только стрекотание цикад напоминало, что мир вокруг них все еще существует, — я понимаю, если ты не сможешь доверять. После всего... — его голос дрогнул, но тут же окреп, — но я никуда не уйду, ладно? Эндрю не ответил. Его взгляд застыл в глазах Нила — тех самых глазах, которые теперь, наконец-то, впервые за все это время, были настоящими. Лунный свет вымыл из них все искусственные оттенки, оставив только чистую, ледяную голубизну — как горное озеро в ясный зимний день, прозрачное до самого дна. — Я боюсь не успеть, — слова вырвались наружу, обжигая горло, как дым от их общей сигареты, как признание, которое слишком долго тлело где-то в глубине. — Я опоздал к Натаниэлю. Что будет, если... — голос предательски дрогнул, сорвался на полуслове, — если я потеряю тебя тоже? Горло Нила сжалось — кадык резко подпрыгнул, как попавшая на крючок рыба, губы сжались в тонкую белую полоску. Эндрю видел, как губы, чуть потрескавшиеся от ветра, зажаты между зубами, и не выдержав, протянул руку, освобождая их. Его пальцы — шершавые, в мелких шрамах — остались на щеке Нила, ощущая, как тот невольно прижимается к этому прикосновению, как растение тянется к редкому солнечному лучу. — Я думаю... — голос Нила прервался, дыхание стало неровным, сбивчивым, — ..что-то действительно предрешено. Если бы Натаниэль остался в Долине... — пауза растянулась, наполняясь треском ночных цикад и далеким плеском реки, — как я мог бы оказаться здесь, с тобой? Эти слова повисли в воздухе между ними — парадоксальные, невозможные, но от этого не менее настоящие. Эндрю моргнул — раз, другой — чувствуя, как все эти разорванные реальности, потерянные миры и украденные жизни сплетаются у него под ребрами в один тугой, болезненный узел. — Обещай, что не уйдешь, — вырвалось у Эндрю, и его голос звучал хрипло, будто слова продирались сквозь колючую проволоку, впившуюся в горло. Он наклонился ближе, и лунный свет, как прожектор, выхватил только Нила — его лицо, его глаза, его дыхание, смешивающееся с холодным ночным воздухом. Всё остальное — лагерь, река, Королевство, весь этот проклятый мир — растворилось во тьме. Нил медленно поднял веки — так медленно, будто каждое движение давалось с невероятным усилием. И в его взгляде не было ни тени сомнения, когда он заговорил. Каждое слово падало с весом клятвы, принесенной не на библии, не на кресте, а на чем-то гораздо более священном: — Я не уйду, Эндрю. Ни в этом мире, ни в следующем. Я буду цепляться зубами, если понадобится. Я сделаю всё — всё, что в моих силах, — чтобы остаться с тобой. Лунный свет дрожал на их сцепленных фигурах, когда Эндрю — всегда контролирующий, всегда расчетливый — окончательно потерял власть над собой. Он закинул руку Нила на своё плечо, а его собственные пальцы впились в затылок Нила с такой силой, что должны были оставить синяки, но в этом не было боли — только отчаянная потребность убедиться, что перед ним не мираж, не галлюцинация. Он притянул Нила к себе, и их губы встретились не в нежном поцелуе, а в яростном столкновении — битве двух изголодавшихся душ, слишком долго блуждавших врозь. Неважно, как его звали сейчас — Нил, Натаниэль, Абрам — Эндрю целовал саму его суть, того человека, которого готов был спрятать в самой защищенной части себя — между ребер и легких, рядом с бьющимся сердцем, за семью замками, куда никто больше не мог добраться. Когда его язык вторгся в чужой рот, он встретил такой же яростный ответ — Нил отвечал ему с равной силой, словно пытался вытянуть зубами все страхи, все ночные кошмары, все те бесконечные дни, когда они существовали в разных мирах. Эндрю услышал собственный стон — низкий, хриплый, звук, который он никогда раньше не слышал от себя — и в этот момент все маски рухнули. Воздуха катастрофически не хватало — легкие горели, выжигаемые каждым вдохом, который тут же отбирали жадные губы, сердце колотилось так яростно, будто пыталось вырваться из грудной клетки и слиться с тем бешеным ритмом, что пульсировал под тонкой кожей на шее Нила — но ни Эндрю, ни Нил не могли оторваться друг от друга, даже когда вкус крови заполнил рот, даже когда Нил зашипел сквозь стиснутые зубы от укушенной губы, даже когда их тела дрожали от перенапряжения, от этой невыносимой близости, от невозможности стать еще ближе. Эндрю должен был остановиться — его разум кричал об этом где-то на задворках сознания, но тело отказывалось слушать. Вместо этого он уперся лбом в лоб Нила, чувствуя, как тот мелко дрожит от того же неконтролируемого голода, что сводил и Эндрю, — как их пот смешивается на стыке кожи, соленый и липкий, как пальцы Нила впиваются в его плечи с такой силой, что завтра останутся синяки, словно он тоже боится, что Эндрю исчезнет, если Нил ослабит хватку хоть на миг. Эндрю понимал лишь одно — он этого хотел. Не просто поцелуя — не этого грубого столкновения губ и зубов, не этого яростного смешения крови и слюны — а всего, что Нил мог ему дать. Каждый вздох, вырванный с боем, каждый шрам, который он еще не изучил языком, каждое яростное да или нет, вырванное с кровью из горла, каждой ночи, когда они могли бы вот так сидеть, прижавшись лбами, пытаясь отдышаться, но не в силах оторваться. Эндрю хотел этого так сильно, что это пугало — эта всепоглощающая потребность, этот животный ужас перед возможностью потерять, это незнакомое чувство, которое разрывало его изнутри, заставляя цепляться за Нила с той же отчаянной силой, с какой тонущий хватается за соломинку. Эндрю не находил в себе сил остановиться — не сейчас, не когда они наконец-то были так близко, не когда каждый нерв в его теле кричал, что это — единственное, что имеет значение в этом проклятом мире. Его пальцы сами впились в волосы Нила, короткие и колючие под подушечками, удерживая его на месте, как будто даже эта жалкая толика расстояния между ними была невыносима. Он чувствовал, как пульс Нила бьется у него под пальцами — быстрый, неровный, живой, — но это не имело значения. Ничего не имело значения, кроме этого — кроме них, кроме того, что Нил останется, что он не исчезнет, что он дал обещание, которому Эндрю верит. И Эндрю — всегда расчетливый, всегда контролирующий — впервые в жизни позволил себе просто хотеть.