Арканум

Истина перестает быть истиной, когда больше чем один человек верит в неё.

***

Эндрю просыпается со вздохом, застрявшим в горле, и резко садится на кровати — так резко, что комната наклоняется и плывет, отсвечивая бледными размытыми полосами утреннего света. Он прижимает ладонь ко лбу, пытаясь унять легкое головокружение, поймать обрывки ускользающего сна — там что-то было, что-то важное, тревожное и плотное, но теперь только ощущение — как дымка на стекле, вот-вот растает. Что-то теплое и мягкое трется о его голую ногу, тихо мурлыча. Он автоматически наклоняется, чтобы почесать за ухом белую кошку, и его пальцы тонут в нежной шерстке. Солнечные лучи, преломленные через хрустальную подвеску на окне, рассыпаются по ней радужными зайчиками — и это так красиво, это гипнотизирует, а Рене всё мурлычет и мурлычет... Мысли вязнут, как в паутине. Рене... Почему они назвали кошку Рене? Это же имя... это же.. Мысль обрывается, не сформировавшись, растворяясь в легком недоумении и бледности утра. Резкий, металлический щелчок дверного замка снаружи заставляет его вздрогнуть и выпрямиться. Кошка, лишенная ласк, негодует тихим ворчанием, но он уже не слышит ее, выходя из спальни в прихожую. Нил захлопывает дверь, повернувшись к нему спиной, — движется немного замедленно, рассеянно, будто все еще несет на себе тяжесть долгого перелета и смены часовых поясов. Он снимает куртку, и только теперь, обернувшись, его глаза — ясные, светлые — находят Эндрю. И в них мгновенно проступает оживление, стирая следы усталости. Он загорел после леса — кожа отливает теплым золотом, и на переносице, на скулах проступили веснушки — стали ярче, заметнее. Эндрю не может сдержать короткого фырканья, смотря на то, как пухлые, чуть потрескавшиеся от ветра губы Нила растягиваются в широкой, чуть кривоватой, безумно знакомой улыбке. Лес? Он делает шаг вперед, не глядя протягивая руку и притягивая Нила за шнурки его толстовки — на груди вышита бегущая черная лошадь, на спине номер четыре. Нил бросает на пол объемную спортивную сумку — глухой удар о паркет — и тянет его в ответный поцелуй обжигающе теплый, нетерпеливый, пропахший чужим воздухом аэропортов, сладковатой газировкой из автомата и едва уловимой горьковатой пылью дороги. Он такой настоящий, такой плотный и живой, что Эндрю почти физически больно отрываться — но он осторожно отстраняется, все еще держа его за шнурки, забавляясь тому, как Нил бессознательно, с закрытыми глазами, тянется к нему вслед, будто не в силах прервать это мгновение. — Привет, — голос Нила низкий, будто простуженный, пропахший сном и небом. — Привет, — отвечает Эндрю, и это слово звучит как выдох, как ключ, щелкнувший в скважине. — Я хотел встретить тебя, — продолжает он, — я уснул. — Это не страшно, — отвечает Нил, запуская пальцы в волосы на макушке Эндрю и Эндрю прикрывает глаза. Нил делает еще один шаг, сокращая и без того ничтожное расстояние между ними, и снова прижимается к Эндрю — но теперь это не жадность, а тихое умиротворение; он просто прислоняет свой лоб к его лбу, закрывая глаза. Его ладони находят свои места — одна впутывается в короткие, колючие на ощупь волосы на затылке Эндрю, владея им с почти беспрекословной уверенностью, в то время как вторая скользит вниз, по голому запястью, повторяя путь прожилок и выступающие косточки, исследуя гладкую кожу — пока не добирается до ладони, не запутывается в ее линиях пальцами, сжимая ее с тихим, почти ритуальным усилием. — Я скучал, — его шепот грубоват, низок, и в нем слышится невысказанная усталость долгого пути, и это сжатие руки — будто якорь, брошенный в бурное море, проверка на реальность. — Как сентиментально, — бормочет Эндрю в ответ, но его пальцы сжимаются с точно такой же силой — немой ответ, молчаливое признание, которое не требует громких слов. Они застывают так, поглощенные потоком утреннего света, который заливает прихожую, наслаждаясь немой близостью, и весь мир вокруг кажется размытым, белесым по краям, залитым молочной дымкой, и эта размытость — она немного тревожит, она чуть-чуть чрезмерна, но когда Эндрю приоткрывает глаза и видит перед собой Нила — его веснушки, его медные ресницы, отбрасывающие тень на скулы, — он забывает о смутном ощущении, что что-то не так. Наконец они отрываются друг от друга и Нил отходит в сторону, хотя Эндрю чувствует что не хочет отпускать пальцы Нила, что если отпустит, то что-то, что-то.. Нил роняет подушку с дивана, пугая кошку, пока неспешно бродит по квартире, раскидывая вещи из сумки. — О, Элли, — бормочет он, нагибаясь, чтобы провести пальцами по спине кошки, но кошку зовут не так, ее ведь... Эндрю оборачивается, чтобы поправить его, открывает рот, но в этот момент белая шерстка животного ловит полуденные, почти зенитные лучи солнца, и она вспыхивает, подсвечиваясь изнутри мягким золотым сиянием, и мысль — ясная и четкая секунду назад — ускользает, растворяясь в этом свете. Неужели его память тоже начинает сдавать? Или это просто какое-то помутнение, наваждение утра — но он хоть убей не может вспомнить, о чем он думал, что хотел сказать... Интересно, почему они назвали кошку Элли? — Эй, — Нил наклоняется к его плечу, и Эндрю вздрагивает, хотя Нил лишь протягивает руку и выключает комфорку, на которой уже начинает дымиться и чернеть забытый тост. — Ты в порядке? — его голос теряет всю свою легкомысленность, становясь серьезным и выверенным. Эндрю смотрит на него, медленно сглатывая, не уверенный, что может ответить, пока его взгляд мечется по лицу Нила — от веснушек к глазам, от губ ко лбу. В конце концов, он выдыхает сдавленный воздух. — Ага, — отвечает Эндрю, и слово выходит тише, чем он хотел. — Просто... странный сон. — О, — говорит Нил, и его лицо смягчается пониманием. — Я тоже, знаешь ли... Уснул в такси, представляешь? По пути к тебе, домой.. Нил выглядит слегка растерянным, но в целом с ним все явно в порядке — и с Эндрю тоже, должно быть, все в порядке, так что он выдыхает — медленно и контролируемо, — уже планируя приготовить тот лимонный пирог, рецепт которого он видел в книге... Где он его видел? Эндрю встряхивает головой, раздраженный собственной непослушной памятью, и отталкивает пристальный, изучающий взгляд Нила. — Иди мыться, Нил, — говорит он, делая голос нарочито брюзгливым. — Ты воняешь самолетом. Нил лишь ухмыляется в ответ и целует его ладонь — ту самую, которой Эндрю отстраняет его лицо. Эндрю с преувеличенным отвращением вытирает ладонь о собственную футболку, заставляя Нила рассмеяться — смех звенит в солнечной кухне, — и решает просто сварить спагетти — что-то простое, что не требует усилий. Он заканчивает раскладывать спагетти по тарелкам, и в этот же момент из ванной появляется Нил — в одних низко сидящих шортах, с полотенцем, перекинутым через плечо. Вода темными каплями стекает с его мокрых волос на ключицы и плечи, оставляя блестящие влажные дорожки на голой и гладкой, загорелой коже. Эндрю хочет проглотить его целиком. Нил, кажется, думает о том же. Он беззвучно подходит к Эндрю со спины, его шаги неслышны на мягком полу, и он кладет ладони на столешницу по обе стороны от него, запирая в тесной, влажной клетке из своих рук — именно так, как Эндрю и хотел, как он всегда хочет. — Эй, — его голос низкий и густой, он звучит прямо у самого уха Эндрю, и очередная капля с его волос падает на шею Эндрю, холодная и обжигающая одновременно. Горячая, распаренная кожа груди Нила прижимается к его спине сквозь тонкую ткань футболки. — Теперь я не пахну аэропортом, — заявляет Нил, касаясь губами мочки уха Эндрю, и от этого прикосновения по спине пробегает мелкая дрожь. — Можем ли мы продолжить? — Еда остынет, — слабо сопротивляется Эндрю, и его собственный голос звучит хрипло и непослушно, предательски выдавая его возбуждение. — Хм-м, — отвечает Нил, и Эндрю чувствует, как его грудная клетка вибрирует у него за спиной. — Я не то чтобы сильно голоден, — он приваливается к Эндрю еще сильнее, прижимая его к холодной столешнице, и Эндрю чувствует каждую линию его тела. — А ты? Когда они захлопывают за собой дверь спальни, Эндрю едва не спотыкается о разбросанные вещи, но не отпускает Нила, прижимая его к деревянной поверхности. Поцелуй получается горячим — влажным, мягким и ослепительно ярким в потоке света из окна, которое заливает всю комнату. Ловец снов, свисающий с карниза и собранный из хрустальных камушков, разбрасывает по Нилу, по стенам, по потолку десятки цветных бликов — комната плывет, становится размытой и мягкой, как акварель, залитая водой. И наконец-то Эндрю может поцеловать его здесь — у них дома, в их комнате, как будто так и было всегда, как будто ничего другого и не существовало, как будто.. Нил проводит коротко остриженными ногтями по его затылку, слегка царапая кожу на шее, и Эндрю забывает все мысли, которые пытались удержаться в его голове. Он шипит прямо в его губы — горячо, размыто, без слов, облизывает нижнюю губу Нила, и Нил стонет ему в рот — тихо, прерывисто, сдавленно. Эндрю в ответ царапает бока Нила, проводит ладонями по ребрам, находит идеальное место для своих рук — углубление талии, жесткие мышцы пресса — и это словно создано для него, весь Нил будто выточен специально под его прикосновения. Он прокладывает горячую дорожку из зубов и языка вниз — по шее, по ключице, по груди — его руки движутся синхронно, скользя по почти полностью твердому члену под тонкой тканью шорт, пока наконец Эндрю не опускается на колени перед ним — туда, где он и хочет быть. Нил над ним тяжело дышит, его грудь быстро поднимается и опускается, кожа покрывается румянцем. Эндрю стягивает его шорты вниз, обнажая член — уже полностью твердый и напряженный. — Эндрю, — прерывисто шепчет Нил, и его голос срывается на полуслове. Эндрю на мгновение прикрывает веки, чувствуя, как собственное сердцебиение отдается в висках гулом, затем медленно облизывает губы — влажным движением языка, подготавливая их, — и берет его в рот сразу, до самого горла, без предупреждения, без постепенности, заполняя себя им — горячим, твердым, пульсирующим живым весом. Нил издает глухой, сдавленный стон — его имя, вывернутое наизнанку желанием, — и резко откидывает голову назад, ударяясь затылком о дверь с мягким стуком. Эндрю глотает вокруг него, чувствуя, как мышцы в основании живота Нила судорожно вздрагивают, и начинает двигать головой — вперед и назад, в размеренном, почти гипнотическом ритме, в то время как его свободная рука — та, что не придерживает основание, фиксируя его во рту, — скользит вверх по телу Нила, по влажной коже живота, ощущая под пальцами каждый мускул, каждое вздрагивание. Пальцы Эндрю движутся, натыкаясь только на идеальную, абсолютную гладкость кожи и перекаты мышц там, где он ожидал ощутить знакомую, грубоватую текстуру шрамов. Его движение замедляется, почти замирает — потому что это кажется чем-то, чем-то... Откуда у Нила шрамы? Он застыл, вероятно, на секунду дольше, чем следовало, с членом во рту, погруженный в себя, — потому что ладонь Нила ложится ему на лоб, тяжелая и влажная, пальцы впутываются в его светлые волосы, откидывая челку назад, открывая его лицо, заставляя поднять взгляд. Эндрю отрывается от него, его губы блестят, и он смотрит на Нила снизу вверх, приподнимая одну бровь в немом, слегка ошеломленном вопросе. Нил мягко улыбается ему в ответ — его глаза затянуты дымкой наслаждения, — и его пальцы продолжают мягко массировать его кожу под волосами. — Эндрю, ты.. — начинает он, но его голос не звучит как остановка или отказ; в нем нет запрета, только смутная ласка и одобрение, и Эндрю решает не останавливаться. Он снова наклоняется, всасывая головку, надавливая на щель влажным, упругим кончиком языка, после сильно проводя по всей длине, снизу вверх, и слизывая выступившую каплю предэякулята — солоноватую, знакомую, успокаивающую своим вкусом. Эндрю втягивает щеки, создавая вакуум, и продолжает качать головой, а его рука опускается ниже, перебирая, массируя яйца — и бедра Нила начинают дрожать неконтролируемо, сдерживая себя от того, чтобы начать толкаться в рот Эндрю. Эндрю прижимает его к двери жесткой ладонью, чувствуя, как все тело Нила напрягается, как струна, готовая лопнуть. Нил дрожит всем телом, его яйца поджимаются выше, становятся тугими, и Эндрю нажимает на них основанием ладони, берет член еще глубже, до самого корня, и сглатывает — один раз, глубоко и влажно. Этого оказывается достаточно — Нил не выдерживает, его тело выгибается, и он кончает ему в горло горячей, густой пульсацией. Эндрю проглатывает все, пока спазмы не становятся слишком резкими, слишком болезненными для Нила, и только тогда он отпускает его и медленно поднимается на ноги. Нил притягивает его к себе в поцелуй сразу же, яростно, почти отчаянно, проталкивая свой язык в его рот, облизывая его губы, вытирая их, смешивая их вкусы. Он отрывается от его губ с влажным, громким звуком, только чтобы тут же прижаться горячими, распухшими губами к его шее, к прыгающей артерии, вызывая невыносимую, огненную пульсацию в его собственном члене, который болезненно ноет в тесных шортах. Рука Нила лежит на его животе — плоская, широкая, обжигающе горячая даже сквозь тонкую ткань футболки. Пальцы медленно скользят вниз, к линии пояса, находят тугую резинку его белья и задерживаются на ней — не решаясь двинуться дальше, просто ощупывая упругий материал, впиваясь подушечками в эластичную тесьму, и в этом колебании, в этой задержке — целая вселенная немых вопросов. — Эндрю, — его шепот влажный и густой, он вползает прямо в ухо, обволакивая сознание, как дым. — Что я могу сделать для тебя? Чего ты хочешь? Эндрю обдумывает это всего секунду — его взгляд скользит по лицу Нила, по его распахнутым, темным от возбуждения глазам, по влажным губам — и затем он молча кивает в сторону кровати, залитой солнечным светом и разноцветными бликами от ловца снов. — Твоя ладонь, — выдыхает он в ответ, и его голос звучит хрипло, сдавленно. — Только твоя ладонь. Нил кивает, почти незаметно, и отлипает от двери — его тело движется плавно, бескостно, как большая кошка, — и мягко подталкивает Эндрю вперед. Эндрю делает несколько шагов к кровати, попутно сдирая с себя футболку через голову — ткань на мгновение застревает, слепляя ему глаза, и он с силой дергает ее. И тут его пронзает — острое, почти физическое чувство фантомной боли где-то на левом боку, под ребрами. Он замирает и смотрит вниз, туда, где должен быть длинный, рваный шрам. Но его бок идеально гладкий — ровный, бледный, без единой отметины. Такой же гладкий, как и его запястья, как и кожа Нила... и это... Эндрю слышит, как с тихим скрипом открывается ящик прикроватной тумбочки — тот, где всегда лежит тюбик с прозрачной смазкой. Этот бытовой, до боли знакомый звук возвращает его внимание обратно к кровати, к реальности, которая кажется такой зыбкой. Он медленно опускается на спину, погружаясь в мягкие подушки, которые пахнут стиральным порошком и едва уловимым можжевельником — или это ему кажется? У него есть время подумать о странностях своей памяти позже. В конце концов, ему просто мог присниться очень странный, слишком яркий сон, который теперь накладывается на реальные края, как калька. Нил склоняется над ним — голый, как откровение, залитый полуденным светом, который делает его кожу сияющей, почти нереальной. Каждая веснушка, каждый мускул, каждый изгиб — все это кажется одновременно бесконечно знакомым и чуждо-прекрасным. Эндрю приподнимается на локтях, встречая его поцелуй — и их губы смыкаются в медленном, глубоком движении, которое больше похоже на разговор, чем на страсть — вопрос и ответ, признание и прощание. Прощание? Нил проводит ладонью по тому же пути, что и до этого — но теперь его прикосновение кажется более осознанным, более изучающим. Его пальцы скользят от плеча вниз, по грудной клетке, ощупывая ребра, останавливаясь на соске, царапая его ногтем так, что Эндрю шипит, затем движутся дальше — по животу, к линии резинки, скрывающей последний барьер. Он щелкает по этой резинке — нежно, почти нерешительно, — и Эндрю беззвучно приподнимает бедра, позволяя Нилу стянуть с него все оставшееся белье одним плавным, отработанным движением. И тогда мокрая от смазки ладонь Нила — теплая, заранее согретая его собственной кожей, — обхватывает член Эндрю. Пальцы смыкаются туго, почти слишком сильно, с таким давлением, что у Эндрю перехватывает дыхание, а перед глазами вспыхивают и гаснут белые звезды. Это намного лучше, чем чёртово масло для тела. Нил ведет ладонью вниз — к основанию, медленно, неотвратимо, — и затем вверх — к самому краю члена, с едва уловимым вращением запястья. Он задает ритм — мягкий, но неудержимый, без наращивания, без суеты, только монотонное, почти гипнотическое движение. Иногда он замедляется еще больше, чтобы обвести большим пальцем чувствительную головку, собрать выступившую влагу и размазать ее, усиливая трение, доводя до края. Нил приникает губами к его шее — кусает, но не больно, а так, чтобы заставить вздрогнуть, чтобы кожа загорелась, — затем целует это место, заливая укус влажным теплом. Они оба уже знают, что на белой, почти прозрачной коже Эндрю останутся явные, багровые следы, но это не имеет сейчас никакого значения — особенно когда Нил наконец ускоряется, его движения становятся короче, быстрее, целенаправленнее. Бедра Эндрю сами выгибаются навстречу каждому движению, и Нил не останавливает его, лишь подстраивает наклон кулака, чтобы было удобнее, сжимает чуть сильнее в самом основании, и его губы находят место прямо за ухом Эндрю — горячие, влажные, — и он шепчет, вернее, выдыхает прямо в кожу, обжигая ее: — Кончай, Эндрю. И Эндрю рассыпается тихим, сдавленным стоном, растекается горячими волнами по своему животу и по руке Нила. А Нил — как всегда, как и должно быть — молча собирает его обратно, по кусочкам, своей неподвижностью, своим тяжелым, надежным весом на нем. Он наклоняется и нежно, почти целомудренно целует Эндрю в губы, затем аккуратно собирает большую часть того, что выплеснул Эндрю, в свою ладонь, и без слов отправляется в ванную, оставляя его лежать в луже солнечного света и в нарастающей, звенящей тишине, которая кажется вдруг громче любого звука. В конце концов, Эндрю упускает сам момент — тот самый, тонкий, размытый переход между состоянием полной уязвимости и возвращением к бытовой нормальности. Он не замечает, как Нил возвращается из ванной с мягким, ворсистым полотенцем в руках. Он не фиксирует в памяти, как осторожные, заботливые руки вытирают его живот и бедра, стирая следы их близости, или как эти же руки протягивают ему свежее, пахнущее чистотой белье и его собственные, самые удобные, выцветшие шорты. Все это происходит как будто под водой — движения замедленные, звуки приглушенные, смыслы расплывчатые. Нил плюхается на кровать рядом с ним — одетый лишь в простые черные боксеры, его кожа все еще слегка влажная и прохладная от умывания. Эндрю лежит так же — неподвижно, уставясь в потолок, в котором отражаются танцующие блики лучей. Тишина между ними тянется, густеет, становится почти осязаемой субстанцией — не неловкой, но тяжелой, наполненной вопросами, которые висят в воздухе, как пыль в солнечном луче. И вот, Нил быстро сворачивается на бок, подтягивая колени к груди, его голос, когда он наконец его издает, кажется чуть громче, чем нужно, разрывая эту хрупкую пленку молчания. — Эй, — говорит он, и слово падает в тишину, как камень в воду. — Я видел сегодня объявление о ярмарке. На центральной площади. — Хм? — протягивает Эндрю, его сознание медленно возвращается из глубин себя, цепляясь за этот крючок. — Я думаю, мы должны сходить, — продолжает Нил, его пальцы бесцельно чертят линии на простыне. — Я не помню, чтобы когда-либо был на ярмарке. По-настоящему. — Ага, — отвечает Эндрю, его голос звучит немного отрешенно, но в нем нет отказа. — Я тоже. Не помню. Вторая половина дня проходит в ленивом, почти сонном ритме, хотя время странно растягивается вокруг них, будто слишком ускоряется. Они доедают холодные спагетти, молча передают друг другу вилку. Потом Эндрю устраивается за своим столом, погружаясь в статью по криминалистике — слова на экране плывут, смысл ускользает, но механическое чтение успокаивает. Нил в это время негромко возится со своей спортивной сумкой, разбирая вещи — скрип молний, шелест ткани, глухой стук пары туфель, поставленных в шкаф. Эти звуки, обыденные и мирные, становятся саундтреком к их рутине. Эндрю поднимает глаза от ноутбука к окну и на секунду он видит реку и высоту бескрайнего неба, слышит шум воды о камни и чувствует, как холод проникает в его кости, но наваждение уходит так же быстро, возвращая привычную улицу Пальметто, залитую ранним вечерним светом. Они пропускают ужин — по молчаливому, не требующему обсуждения согласию — в пользу липкой, сладости карамельных яблок, которые смогут купить на ярмарке. Эндрю достанется вся карамель, а Нилу всё яблоко, но они об этом не говорят. Они едут на Мазерати Эндрю — черная машина бесшумно скользит по пустынным улицам, оставляя за собой лишь призрачный след выхлопа, тут же растворяющийся в вечернем воздухе. Салон пахнет кожей и остывшим кофе из стаканчика в подстаканнике — запахи привычные, якорные, но сегодня они кажутся Эндрю приглушенными, словно доносящимися сквозь толстое стекло. Нил рассказывает, уставившись в темное стекло, за которым проплывают смазанные огни фонарей, — и его голос, обычно такой уверенный и бархатный, теперь звучит слегка сбивчиво, с примесью смущения и какой-то детской растерянности. Он говорит о такси — о душном салоне, пропахшем дезинфекцией и чужими духами, об усталости, вдавившей его в потрепанный синтетический велюр сиденья, о том, как он против воли провалился в тяжелый, беспокойный сон прямо по пути из аэропорта. Он бормочет, что чувствовал себя после этого пробуждения странно, совершенно разбито, будто ему снилось что-то очень важное, тревожное и плотное, какая-то правда, висящая на кончике языка, но проснулся он с пустой, выжженной головой, с одним лишь тягучим, свинцовым ощущением тяжести на сердце — и с единственным ясным, неоспоримым желанием: увидеть Эндрю. Эндрю слушает, не перебивая, его взгляд прикован к темной ленте асфальта, рассекаемой светом фар. Но он не видит дороги — он видит отражение Нила в лобовом стекле — смутный, неясный силуэт, искаженный бликами и тенями. Его пальцы — в которых на мгновение вспыхнула легкая дрожь — чуть сильнее сжимают кожаную оплетку руля, так, что костяшки белеют от напряжения. Откуда у него Мазерати? Они подъезжают к месту проведения ярмарки, и еще до полной остановки машины сквозь тонированное стекло становится ясно — здесь что-то фундаментально не так. Та самая парковка, что обычно в это время представляет собой кипящий котел из машин, автобусов и пестрой толпы, сейчас абсолютно пуста. Пространство перед ними — это всего лишь огромный, плоский асфальтовый пятак, освещенный редкими тусклыми фонарями, которые отбрасывают длинные, уродливо вытянутые тени, сливающиеся в одну черную, бездонную, слишком тёмную лужу. Ни единой машины, ни одного автобуса, ни клочка оживленной человеческой жизни — лишь несколько одиноких бумажных фонариков, бесцельно гонимых порывами ветра по грязному асфальту. Дверь машины открывается с тихим шипящим звуком, но щелчок, когда Эндрю захлопывает ее за собой, раздается с оглушительной, почти вульгарной громкостью в абсолютной, гнетущей тишине, что их встречает. Это не просто отсутствие шума — это активная, живая тишина, плотная и тяжелая, как свинцовое покрывало; она давит на барабанные перепонки, заставляя уши звенеть в попытке уловить хоть что-то. Нет зазывных криков торговцев, предлагающих свою покупную радость, нет взрывов беззаботного смеха, доносящегося с аттракционов, нет пронзительной, нарочито веселой музыки из динамиков каруселей — абсолютно ничего. Лишь едва уловимый, отдаленный шелест ветра, который играет с клочьями каких-то поблекших бумажных гирлянд, болтающихся на пустых шатрах. И все же, парадоксальным образом, воздух здесь густо-сладкий, почти приторный — он пропах дымком сахарной ваты, жареным миндалем, пряной корицей и сладкой глазурью пончиков — всеми теми запахами праздника, который здесь должен был быть, но которого явно и категорически нет. Этот знакомый, соблазнительный аромат теперь кажется зловещим и обманчивым — как ядовитая приманка, разбросанная в абсолютно пустой ловушке. — Может, мы перепутали время? — спрашивает Нил, и его голос громко звучит в этой звенящей тишине, кажется неестественным. — Ярмарка в честь Хэллоуина, — Эндрю медленно обводит взглядом пустынное пространство, его пальцы непроизвольно сжимаются в карманах куртки. — Она проходит здесь каждый год именно в эти даты. Она должна быть полна людей. Они медленно идут вперед по пустынной аллее, и каждый их шаг отдается глухим, преувеличенно громким эхом, будто они движутся по дну высохшего моря или по пустому залу заброшенного собора. Эта звенящая, неестественная пустота поглощает все звуки, кроме звука их собственных шагов и учащенного дыхания, которое теперь кажется неприличным, слишком громким, слишком живым в этом царстве безмолвия. Они минуют длинные ряды пустых шатров — пестрые, когда-то яркие тенты теперь кажутся выцветшими и призрачными; они колышутся и трепещут на холодном ветру, как бесплотные видения, как призраки давно минувшего веселья. Гирлянды из разноцветных лампочек, когда-то сиявшие всеми цветами радуги, теперь висят мертвым, неподъемным грузом — темные, безжизненные, покрытые тонкой пылью забвения; их стеклянные колбы напоминают слепые, невидящие глаза, уставшие впустую ждать тока, который уже не вернется. Карусели замерли в самых причудливых, неестественных и оттого пугающих позах. Одна из лошадей, разукрашенная в яблоки и золотую сбрую, застыла с поднятой в прыжке ногой, ее стеклянные глаза широко раскрыты в вечном удивлении. Другая, рядом, склонила свою раскрашенную голову к самой земле, в позе бесконечной скорби или покорности. Даже колесо обозрения, обычно увенчанное огнями, стоит недвижимо и безмолвно, его кабинки раскачиваются на ветру с тихим, скрипучим стоном, словно оплакивая свое одиночество. Возникает стойкое, леденящее душу ощущение, будто время здесь остановилось мгновенно, по какому-то неведомому, но категоричному сигналу — будто невидимый режиссер крикнул «Стоп!» и заморозил всю эту ярмарочную суету в один миг, оставив после себя лишь эту жуткую, неподвижную декорацию, эту бутафорскую реальность, лишенную самой своей сути — жизни и шума. И тогда их взгляды одновременно падают на знак. Он стоит прямо посреди главной аллеи — там, где его просто не могло не быть на пути сюда. Деревянная, темная, чуть покосившаяся стела. На ней — выведенные готическим, витиеватым шрифтом, слова, которые кажутся выжженными на поверхности: «НЕ БОЙСЯ СМОТРЕТЬ МНЕ В ГЛАЗА». Буквы не краска — они кажутся вырезанными глубоко в дереве, и в их углублениях лежит густая, бархатная тень, которая делает их читаемыми даже в этом тусклом свете. Фраза висит в воздухе между ними — не вопрос, не приглашение, а скорее вызов. Предупреждение. Тревога, до этого лишь тихо дремавшая на самых задворках сознания, притаившаяся в тени более ярких чувств, теперь поднимается — резко и неукротимо, наполняя рот медным привкусом страха. Она сжимает горло ледяными, неумолимыми пальцами, затрудняя дыхание, заставляя сердце биться неровно и часто, как пойманной в силок птице. Без единого слова, движимые одним лишь синхронным порывом, они резко разворачиваются и почти бегом устремляются назад — к машине, к знакомому, к единственному островку безопасности в этом море немой аномалии. И вот на обратном пути — его не было там, когда они проходили минуту назад, Эндрю готов поклясться в этом на чем угодно, — они замечают шатер. Он стоит в стороне от главной аллеи, в глубокой тени, отбрасываемой застывшим колесом обозрения, — небольшой, темный, почти черный, без единого огонька, без каких-либо украшений. На его фронтоне висит единственная потрепанная, выцветшая от времени вывеска, на которой угадывается едва читаемое, нанесенное неровными буквами слово: «Арканум». Он не просто стоит — он будто поджидает их, этот шатер, будто всегда был здесь, невидимый, и лишь сейчас позволил себя обнаружить. Они замирают, и в воздухе повисает немой вопрос. Им нужно бежать, нужно уезжать, нужно забыть это место как страшный сон — но они не могут. Какая-то сила, более мощная, чем инстинкт самосохранения, приковывает их к месту. Они должны посмотреть. Внутри шатер оказывается абсолютно пустым и гораздо более просторным, чем можно было предположить снаружи. Воздух здесь неподвижный, спертый и пахнет старыми книгами, пылью и чем-то еще — сладковатым и тленным, как запах засушенных цветов в забытом гербарии. В самом центре, в луже бледного света, падающего откуда-то сверху через дыру в потолке, стоит одинокий деревянный стол — грубый, темный, покрытый глубокими царапинами и пятнами непонятного происхождения. На столе нет ничего, кроме пожелтевшего листа бумаги, испещренного сетью тонких, как паутина, трещин. Это карта. Эндрю делает шаг вперед, затем еще один, и наклоняется над ней, вглядываясь в линии и знаки. Надписи выполнены на языке, который он не должен знать — это не немецкий, не английский, не французский, ничего из того, что он когда-либо видел или слышал. Это что-то древнее, чуждое, состоящее из угловатых символов и завитков, которые должны быть абсолютно бессмысленными. Но единственная надпись — крупная, расположенная прямо в центре карты, выведенная жирными, уверенными чернилами, — читается его сознанием с пугающей, кристальной ясностью, минуя все барьеры разума и логики, как будто это знание всегда было в нем, просто спало глубоко внутри: «МИР. XXI.» Нил стоит рядом, не приближаясь, и смотрит на него из-под полуприкрытых век — его глаза в полумраке шатра кажутся странно блестящими, почти что мокрыми, голубой блеск переливается в них. Он не отводит взгляда, смотрит и смотрит только на Эндрю, и в его лице нет ни страха, ни удивления — только какое-то глубинное, древнее знание. И наконец, он говорит, и его голос звучит глухо, будто доносится из очень — очень — далекого места, до которого Эндрю не сможет дотянуться: — Это всё не может быть правдой, не так ли? И тогда — резко, болезненно, как удар тока — Эндрю вспоминает всё.