Призрак забытого прошлого

      В трущобах, окрещенных кем-то с горькой иронией «Подземным городом», тянулся очередной день, словно густая смола. Улицы, изъеденные гнилью и нечистотами, дышали едким маревом — смесью испарений, человеческого пота и прокисших надежд. Свет здесь был редким гостем, пробиваясь лишь щелями в прогнивших перекрытиях, оставляя жителей вечными пленниками полумрака. Шум не умолкал ни на миг: скрип ржавых лестниц, перебранки, приглушенный стон за тонкими стенами — симфония отчаяния, звучащая без дирижера.       Те, кому фортуна благоволила чуть дольше, ютились в каморках над борделями. Здешние обитатели давно забыли о честном заработке — выживали кто как мог: одни торговали телом, другие крали. Самые предприимчивые находили связи с «важными шишками», которые обитают на поверхности. Девушка, одна из тех немногих детей, кому удалось пережить рубеж в пятнадцать лет, сейчас развешивала на гнилой веревке тряпье, когда-то бывшее простынями. Ткань, пожелтевшая от времени и безысходности, не вызывало никаких других эмоций кроме отвращения. Девушка морщилась, щурилась, вглядываясь в полутьму, где в воздухе висела вечная взвесь пыли и копоти. Пальцы машинально поправили выбившуюся прядь волос цвета выгоревшей соломы — тусклую, как и все вокруг.       Внезапно тишину — вернее, привычный гул — разрезал резкий звук с противоположной стороны улицы. Здесь редко тревожились попусту. Время измерялось не часами, а числом пьяных тел у порога соседнего здания: чем больше валялось у «трактира», тем ближе была ночь. По ее подсчетам, до комендантского часа оставался час, не больше.       Выйти из дома поздним вечером - самоубийство. Так говорил Первый. Первый, самый старший, не уставал повторять: с наступлением темноты улицы становятся пастью, жаждущей свежего мяса. Его вечерние истории о найденных детских трупах обрастали жуткими подробностями — будто он коллекционировал эти образы, лелеял, смаковал каждую деталь. Девушка никогда не призналась бы, но после таких рассказов ее сны становились кладбищем, где каждый камень носил имя. Вернее номер. Из семерых ребят, деливших с ней подвал, она осталась единственной девчонкой. Единственной, кто не выходил за пределы дома без крайней необходимости и каждый шаг за порог вызывал у нее только панику.       Девушка сжала губы, услышав за спиной топот. Через щель в ставне мелькнула фигура. Парень мчался по улицам,, поднимая вихри серой пыли, что оседала на треснувших ставнях. Его рука судорожно сжимала холщовый мешок — пальцы побелели от напряжения, словно вцепились в край пропасти. За спиной грохотала погоня. Девушка, вглядываясь в трещину, сглотнула ком в горле. Не лезь, — шептал внутренний голос, но язык уже выбросил в пространство хриплое: — Э-эй! Сю-юд...       Голос сорвался на полуслове, превратившись в писк. Она вжалась в стену, будто надеясь полностью в ней раствориться. Какофония звуков за спиной парня на миг затихла — он резко свернул, вписавшись в узкий проход между развалинами. Дверь захлопнулась с таким треском, что с потолка посыпалась труха.       Парень влетел внутрь, едва не сбив ее с ног. Он тяжело дышал, прислонившись к стене, а его глаза, серые и острые, как лезвие, метнулись по комнате: четыре матраца, заляпанные пятнами, бочка вместо стола, на ней — глиняная кружка с трещиной. — Это что за дворец? — процедил он, вытирая кровь с рассеченной ладони о плащ. — У твоих родителей все совсем плохо?       Девушка не подняла головы, пытаясь сосредоточиться на куске мокрой тряпки. Ее пальцы дрожали, но голос оставался ровным: — Здесь нет родителей. Только мы. Семеро. Он фыркнул, осматривая закопченный потолок: — Значит, ты тут главная? — Нет. — Она резко повернулась к ведру с водой, намочила тряпку. — Руку дай. Леви неожиданно отшатнулся, словно ее тихий голос жалил сильнее ножей снаружи. Но через секунду протянул ладонь, стиснув зубы, когда холодная вода коснулась раны. Блондинка наклонилась ближе, и ее волосы, собранные в небрежный пучок, пахли дымом и мокрым деревом. Он заметил, как ее ресницы вздрагивают при каждом его вдохе. — Как зовут? — спросил он, пытаясь поймать ее взгляд. — Неважно. — Тогда как мне тебя назвать? Она замерла, сжимая тряпку так, что вода капнула на пол. — Никак, зачем тебе ко мне обращаться. — Я теперь тебе должен. — Меня называют Третья, — на выдохе произнесла девушка, сосредоточившись на алой полоске крови. — Третья. — Он повторил с издевкой, но в голосе прокралось любопытство. — А где Первый и Второй? — На улице. Не знаю. — Она бросила окровавленную тряпку в ведро.       Девушка медленно подняла на него свои глаза. Леви выдернул руку из мягкой хватки и отошел на несколько шагов. Его на секунду парализовало. — Страшные. Я знаю, — она снова смотрела в пол, прекрасно понимая, что его напугало. Ее глаза. Один голубой, красивый, чистый, второй же словно из преисподней, карий с небольшим красным пятном. Все так на них реагировали. Называли ведьмой, кидали камнями, шарахались на улицах.       Из-за занавески донесся хриплый кашель. Девушка резко выпрямилась, словно получила удар. Ее пальцы вцепились в край бочки, побелев в суставах. — Уходи. Сейчас. Леви приподнял бровь, но шагнул к двери. Перед выходом обернулся: — Леви. Если что. Она кивнула, не глядя. Но когда дверь захлопнулась, выбежала на улицу, крикнув ему вдогонку: — Приходи утром! После рассвета… если хочешь. Он остановился, не поворачиваясь: — Зачем? — Беги в другую сторону! Они побежали туда...       Он махнул рукой, не оборачиваясь. Девушка прижала ладони к щекам — лицо горело. Идиотка, — ругала себя мысленно, развязывая узел с травами. Но в груди, под ребрами, трепетало что-то теплое и глупое, словно пойманный мотылек.       Дальше ее полностью захватили домашние дела. Настроение было гораздо лучше, и на впервые за долгое время порхала и улыбалась. — Ни слова не говори Первому, прошу, — Третья тихо прошептала эти слова мальчишке, когда принесла ему ужин. Пара кусков разогретого черствого хлеба и стакан горячей воды. Больше ничего не было. Она до жути боялась реакции старшего, но так отчаянно хотела найти себе друга. Он был ей жизненно необходим. Девушка знала, что младший не проболтается, ведь этот парнишка действительно к ней привязан. Наверное, он единственный, кто ее любил, поэтому точно не подставит. Приводить кого-либо в гости строго запрещалось, если это не новый член семьи. Но их выбирал Первый. Все правила были придуманы этим парнем.

10 лет спустя

      Сигансина кишела людьми, словно муравейник, потревоженный палкой. Солнце билось в витрины слепящими бликами, заставляя Андрею прикрывать глаза ладонью. Пять месяцев на поверхности, а она всё ещё вздрагивала от желтых кругов, которые плясали на сетчатке после каждого выхода из бара. Воздух гудел от густого коктейля запахов — пережаренного масла, дешёвых духов и чего-то кислого, въедливого, что цеплялось за ноздри.       «Кеги, инвентарь, проверка новых... Хочу виски», — мысленно чертила список, намеренно растягивая слоги. Руки автоматически вытирали кружки, оставляя разводы на потёртом стекле. Сейчас главное — не обернуться. Не увидеть это: краем глаза мелькали тени, готовые превратиться в знакомые силуэты с налитыми кровью глазами. — Эй, дьяволёнок! — голос прозвучал слишком близко. Андреа слегка вздрогнула от неожиданности. Помощник Первого, Корвин, развалился на стуле, выставив вперед сапоги с отбитыми пряжками. Его мизинец нервно дёргался возле края стойки. — Налей-ка огненной, а?       Она швырнула стопку так, что жидкость брызнула на его рукав. — Десять. — Да ты с ума со... — Пятнадцать, — перебила, притворяясь, что рассматривает трещину в бокале. — Или расскажешь Первому, как вчера сливал виски в канализацию?       Его веко дёрнулось. Пальцы сжали край стола, побелев в суставах. — Ну и шкура... — пробормотал, но монета всё же звякнула о стойку. — А вечером... — Вечером ты будешь вылизывать лужи под столами, — она наклонилась, позволив свету упасть на глаза. Видела, как он инстинктивно отстранился. — Как в прошлый раз. Удар кулаком по стойке прозвучал глухо. — Чёртова... — Ой, — её голос стал сладким, как забродивший сироп, — уже начал?       Нож вонзился между растопыренными пальцами. Он завизжал — высоко, по-женски. Андреа прикусила щеку, чтобы не рассмеяться. Кровь растекалась причудливым архипелагом по дереву. — Нельзя, — прошептала, ловя отражение его перекошенного лица в зеркале. Оно дрожало, как в кривом стекле. …Андреа со злостью захлопнула дверь в подвал. Первый прилюдно отчитал ее за небольшую «поножовщину», которую она устроила часом ранее. Девушка не сомневалась, что этот урод все расскажет, так что была к этому готова. Она ненавидела это все, ненавидела этих ублюдков, окружающих ее каждый гребаный день, ненавидела работу, ненавидела натаскивать молоденьких девчонок, которые ради легких денег приходили в бордель и не думали о последствиях, ненавидела шлепки по заднице, сальные комплименты. Ненавидела. Она готова была сбежать в любой момент, вот только бежать было некогда. Пару дней назад она даже поймала себя на мысли, что будет не против, если ее выкупит какой-то богатый старикан. Она бы могла переспать с ним пару раз, а потом просто перерезать глотку. Она пыталась просто уйти, поговорить с Первым, жить дальше сама по себе. Последний раз этот разговор закончился сломанной рукой и большим шрамом на животе. «Брат» дал ей понять, что уйти можно только за деньги. Трое новеньких девушек жались у стены, словно испуганные цыплята в лисью нору. Самая младшая, с косичками, завязанными слишком туго, теребила подол юбки. — Вы... — Андреа закатила глаза, раздражённо щёлкнув языком, — вы вообще знаете, куда пришли? Тишина. Затем тоненький голосок: — Нам сказали... деньги... — Деньги пахнут спермой и рвотой, — перебила, с наслаждением наблюдая, как девочка бледнеет.       Они перешёптывались, пряча взгляды. Одна, рыжая, с лицом дорогой куклы, попыталась улыбнуться: — Может, покажете как... — Вы что, серьезно? Как вы вообще собираетесь работать? — Андреа плюхнулась в кресло, закинув ногу на подлокотник.       Рыжая неуверенно коснулась плеча соседки. Та вздрогнула, словно от удара током. — Я... я не... — Боже, да просто притворись, что он тебе нравится! — Андреа швырнула в них пустую бутылку. Стекло звонко разбилось о стену. — Вы думаете, их будет волновать, нравится вам или нет?       Самая молчаливая, та, что стояла в тени, внезапно заговорила хрипловато: — А вам нравится?       Вопрос повис в воздухе, тяжелый, как виселица. Андреа медленно поднялась, подойдя так близко, что видела дрожь на губах девчонки. — Мне нравится резать им глотки, — прошептала ей на ухо. — Когда они стонут. Она отвернулась, пряча дрожь в пальцах. Где-то в груди копошилось что-то жидкое и тёплое — может быть, стыд. — Вон отсюда. Все.       Когда дверь захлопнулась за последней, Андреа схватила графин с виски. Рука дрожала, оставляя влажные пятна на стекле. В отражении её глаза казались чужими — один синий, как ледник, другой коричневый, с кровавым крапом. «Дьяволёнок».       Андреа, у нас проблема», — голос за спиной заставил её выронить графин. Стекло разлетелось на осколки, похожие на слезы.