Призрак забытого прошлого

      С того вечера прошло уже несколько недель.       Первые дни Андреа была чернее грозовой тучи. Она металась по дому, словно загнанный зверь, не находя себе места. Взгляд ее, обычно такой невозмутимый, теперь беспокойно скользил по углам, выискивая невидимые угрозы. Она вздрагивала от малейшего скрипа половиц, от шороха ветра в щелях, от собственного сердцебиения в ночной тишине. Рей не хотела испытывать терпение Первого, знала, что пострадает Четвертый, и не могла этого допустить.       Ни за что на свете.       Тренировки, прежде строгие и регулярные, сошли на нет. Леви не настаивал. Он видел эту дрожь в её руках. Видел страх перед старшим. И вместо того чтобы тянуть её на улицу, к рискованным прогулкам, он снова стал приходить сам.       Он появлялся на пороге их лачуги в Подземелье тихо, почти бесшумно, не стуча. Он приходил с краюхой хлеба, завернутой в чистую тряпицу, с парой яблок для Андреи и Четвертого, которого начали называть Биллом. Иногда — с заветренным куском сыра или склянкой сиропа от кашля, украденной у какого-то шустрого торговца.       А однажды он принёс им книгу.       Настоящую книгу, с тёмными, слегка потрепанными страницами. Обложка была порвана, местами чернил было не видно, не хватает пары страниц. Но это действительно была книга. Андреа смотрела на неё округлившимися от удивления глазами. Это был букварь для самых маленьких.       — Где ты это взял? — ахнула Андреа, не решаясь дотронуться до грубых страниц.       — Нашел, — буркнул Леви, отводя взгляд, будто ему было стыдно за такой пустяковый подарок. — Думал, Биллу… ну, чтобы время коротать. И тебе… если захочешь.       С этого дня у них появился новый ритуал.       После тренировки, или вместо неё, они усаживались втроём в их каморке. Леви, неловко коверкая длинные слова, читал по слогам. Андреа, прижавшись к нему плечом, следила за строками, водя пальцем по буквам. Билл слушал, укутавшись в одеяло, его глаза ярко горели.       Это был совершенно новый мир. Мир, где «дерево» — это не гнилая балка, а что-то зелёное и живое на картинке. Где «река» — это синяя волнистая линия, а не сточная канава с отбросами. Где «солнце» было круглым и улыбающимся.       — Смешное, — хрипел Билл, указывая на нарисованное солнце. — У нашего — лучи кривые и грязные.       — У нас прекрасное солнце, — возражала Андреа, но в голосе её звучала мечтательность. — Просто оно… стесняется тут светить по-настоящему.       Леви смотрел на них и чувствовал, как в груди тает лёд. Он учил её драться, чтобы выжить. А теперь учил читать, чтобы… жить. В этом была огромная разница.       Как-то раз, когда Билл, выпив сироп, крепко уснул, они остались вдвоём. Свеча догорала, отбрасывая громадные, пляшущие тени на стены. Книга лежала между ними на коленях, раскрытая на странице с «ночным небом» — чёрным фоном и жёлтыми точками.              — Звёзды, — прошептала Андреа, касаясь картинки. — Ты их видел? По-настоящему?       Леви покачал головой.       — Нет. Только на картинках. И… в той расщелине, как и ты. Говорят, их тысячи. И они не падают, а висят. Всегда.       — Странно, — она прикрыла глаза, представляя. — Значит, даже ночью наверху не совсем темно.       — Да.       Тишина повисла между ними, тёплая и густая, как мёд. Андреа чувствовала тепло его тела через тонкую ткань рубахи. Слышала его ровное дыхание. Запах — мыла, стали и чего-то неуловимого, что было просто им.       — Леви?       — Мм? — протянул парень, не поворачивая головы.       — Спасибо. За всё.       Он обернулся к ней. В полутьме его лицо было мягче. Глаза, обычно острые как лезвия, сейчас просто смотрели. С интересом. С нежностью, которую он ни за что не назвал бы своим именем.       — Не за что, — пробормотал он.       Она не отводила взгляда. Сердце колотилось где-то в горле, глухо и гулко. Она видела, как его взгляд скользнул по её лицу, остановился на губах. Замедлился.       Импульс пришёл откуда-то из глубины, из того самого тёплого комка под рёбрами, что рос с каждым днём. Она медленно, будто боялась спугнуть, наклонилась к нему. Леви замер. Он не отпрянул. Его глаза широко распахнулись, в них мелькнула паника, растерянность, а потом — принятие. Ясное и простое.       Их губы встретились. Недолго. Неумело. Сухо. Это был не поцелуй страсти, а поцелуй доверия. Печать на невысказанном обещании. Прикосновение, которое говорило: «Ты не один. И я — тоже».       Она отстранилась первой, щёки пылали огнём. Леви смотрел на неё, его собственное дыхание сбилось. Он медленно поднял руку, коснулся кончиками пальцев её щеки, провёл по скуле к виску, запустил пальцы в её соломенные волосы.       — Андреа, — выдохнул он, и в этом звуке было столько, что хватило бы на десять признаний.       Андреа только улыбнулась.Она прижалась лбом к его плечу, пряча своё пылающее лицо. Он обнял её, осторожно, будто она была хрупким фарфором, и притянул к себе. Они сидели так, пока свеча не затрещала и не погасла, погрузив комнату в темноту, нарушаемую лишь дыханием спящего Билла.

Настоящее время

      Теперь Андреа проводила на тренировочной площадке большую часть дня.       Дело было не только в заданиях Кенни, который лишь хмыкал, наблюдая за её рвением. Это стало её личной необходимостью — навязчивой, животной потребностью двигаться, бить, истощаться до дрожи в коленях. Только здесь, в немой ярости ударов, она находила странное облегчение.       Вся злость, копившаяся годами в душе — униженная, беспомощная, тлеющая — наконец нашла выход. Она стала отличным горючим, ядовитой кровью, бегущей по её жилам. Удары стали быстрее, чётче, безжалостнее. Каждый взмах клинка рассекал воздух со свистом, каждое движение тела было лишено лишней грации, лишь функциональная, отточенная жестокость.       Каждый мешок с песком, каждый обрубок, обтянутый кожей, обретал в её воображении лицо. Порой до жути знакомое: Первый с его мерзкой ухмылкой, туповатые громилы из стражи, пьяные посетители таверны, смотревшие на неё, как на вещь. Иногда черты расплывались, превращаясь в собирательный образ любого, кто когда-либо позволил себе плюнуть в её сторону, оттолкнуть или назвать «подземной крысой». Она вонзала нож с холодным, методичным удовлетворением, представляя, как сталь рвёт человеческую плоть.       Но было одно лицо, которое напрочь отказывалось возникать перед мысленным взором. Леви. Попытки представить его на месте манекена вызывали лишь сбой в ритме, пустоту. Рука не поворачивалась нанести удар даже в воображении. Ярость, такая всепоглощающая ко всем остальным, у его порога разбивалась о невидимую, непонятную ей самой преграду. Это бессилие злило её ещё больше, заставляя с удвоенной силой лупить по следующему мешку, в котором уже ухмылялся совсем другой человек. Леви оставался не тронутой территорией в этом карте её ненависти — слепым пятном, тихим и неприкосновенным, и от этого ещё более раздражающим.       За эту слабость Андреа себя ненавидела.       Кенни сидел на своём ящике, закинув ногу на ногу, и чистил ногти кончиком стилета.       — Живое существо, девочка, — начал он лекцию, будто объясняя устройство механизма. — Оно хочет жить. Оно будет бороться. Оно будет кусаться, визжать, пускать слюни. Оно будет смотреть на тебя глазами, в которых ты увидишь… ну, что там обычно видят сентиментальные дураки? Мольбу? Мольба — это шум. Шум, который мешает работе.       Андреа стояла перед клеткой. В руке — настоящий, отточенный нож. Не тренировочный. Её собственное лицо отражалось в полированной стали — бледное, с синяками под глазами, с плотно сжатыми губами. Внутри была та самая ледяная пустота, которую она с таким трудом взращивала. Но на её дне что-то шевельнулось. Что-то маленькое и жалкое, что помнило, как ещё не так давно давно подкармливала бездомного котёнка объедками.       — Открой клетку, войди, убей, — скомандовал Кенни. — На всё — одна минута. Если выйдешь позже — останешься там на ночь. С ним. Или с тем, что от него останется. Она повернула скрипящий засов. Собака отпрянула в дальний угол, прижав уши, оскалив зубы. Низкий, непрерывный рык вырывался из её глотки. Андреа шагнула внутрь. Запах псины, мочи и страха ударил в нос. Клетка захлопнулась за ней.       «Он — цель. Объект. Мясо», — пробормотала она про себя. Но это было не мясо. Это было живое, дышащее, чувствующее существо. Оно смотрело на неё. И в его глазах не было ненависти. Был ужас. Тот самый, что она видела в зеркале все эти годы.       — Давай же, девчонка, — подбодрил её Кенни снаружи, и в его голосе звенела весёлая, садистская нотка. — Вспомни, как хрустели рёбра твоего братика. Ты же помнишь? Это ведь тоже сделало живое существо. Более крупное. И куда более глупое.       Удар ниже пояса. Грязно. Фарлан в своё время учил её этому. Боль сжимает живот, выбивает воздух. Но цель — не живот. Боль — отвлечение. Собака взвизгнула, инстинктивно поджавшись. Этот звук пронзил пустоту внутри Андреи, как раскалённая спица.       Она должна справиться.       Она рванулась вперёд. Нож блеснул. Собака, вопреки ожиданиям, не бросилась в атаку. Она попыталась увернуться, проскочить у неё между ног к выходу. Жажда жизни оказалась сильнее страха. Андреа споткнулась о её тело, ударилась плечом о прутья. Нож выпал из руки с противным лязгом.       — Пятнадцать секунд, — отсчитал Кенни.       Паника, дикая, животная, накрыла её с головой. Не страх за себя. Паника от того, что она не может. Что это последняя черта, за которую она не готова переступить.       Андреа с рыком, более звериным, чем у пса, набросилась на него, вцепилась руками в скользкую шкуру, пытаясь нащупать горло. Собака вырвалась, повернулась и впилась зубами ей в предплечье.       Боль была острой, ясной, очищающей. Кровь горячей струйкой потекла по коже. Эта боль выжгла последние сомнения. В её глазах, в том самом карем с красным, вспыхнуло холодное, яростное пламя. Она не стала отдирать собаку. Она двинулась навстречу, протолкнув руку глубже в её пасть, и свободной рукой подняла с пола нож.       Удар был одним. Точным. В основание черепа. Собака вздрогнула всем телом, хрустнуло, её челюсти разжались. Она рухнула на пол, несколько раз дёрнулась и затихла. Андреа стояла над телом, тяжело дыша. Кровь с её руки капала на шерсть. В ушах стоял звон. Внутри была не пустота. Там был ураган. Ураган из самоотвращения, ярости и странного, извращённого торжества. Она это сделала. Она переступила.       — Сорок восемь секунд, — констатировал Кенни, открывая дверцу клетки. — Медленно. Грязно. Эмоционально. Но… переломный момент состоялся. — Он бросил ей грязную тряпку. — Перевяжи. Завтра начнём отрабатывать чистоту и скорость. И приготовься. Следующая цель будет говорить. И умолять.       Он ушёл. Андреа выползла из клетки, прислонилась к холодной стене и медленно сползла на пол. Она смотрела на свою дрожащую, окровавленную руку. На тряпку. Потом подняла взгляд на мёртвую собаку. В её голубом глазу, потускневшем и затянутом дымкой, отразилось безжизненное животное. И в этом отражении она уже не видела разницы.