Цветы на чертежах.

Целуй меня в лицо, бросай меня назло

Проси у меня всё, проси у меня всё.

***

Ранним утром университет ещё зевал и тянулся, расправляя стёкла окон, будто кто-то с той стороны приоткрыл ладонью сонное веко. Пахло мокрым асфальтом, кофе из автоматов и весной, которая в городе всегда приходит раньше, чем ты успеваешь снять шарф. На узкой дорожке, обсаженной хрупкими тополями, спешили студенты — с рюкзаками, с ноутбуками под мышкой, с наушниками, с усталостью в плечах и надеждой в глазах. Бильбо остановился перед стеклянной дверью корпуса гуманитарных наук, снял очки, чтобы протереть, и невольно посмотрел на своё отражение. Вельветовые штаны немного мялись в коленях, полосатая рубашка топорщилась у воротника, а галстук, завязанный слишком аккуратно, выдавал в нём вчерашнего выпускника частной школы. Он поморщился и убрал очки обратно на нос. Кудри — мягкие, светлые, чуть вьющиеся — никак не хотели лежать, и всё равно торчали надо лбом как задумчивые завитки вопросительных знаков. Ему нужно было ещё забежать в цветочный, но времени не было. И так опаздывал — на собрание по межфакультетскому проекту, на который его почему-то записала преподавательница по эстетике.

«Ты же работаешь с цветами, у тебя есть вкус».

Как будто вкус — это диплом, который можно приложить к заявке. Он вошёл в аудиторию последним, как раз в тот момент, когда кто-то нетерпеливо шумнул стулом у окна. Бильбо бросил взгляд и тут же — машинально — отпрянул глазами. Мужчина у окна — высокий, с прямой спиной и чересчур внимательным взглядом — был будто из другого мира. Чёрная водолазка подчёркивала широкие плечи, брюки сидели как влитые, а волосы — длинные, тёмные, собраны в хвост — блестели под тусклым светом ламп. Щетина на скулах казалась нарочито небрежной, будто он знал, как она смотрится и позволял себе ровно столько. А ещё был рукав — целая татуировка, усыпанная рунами, линиями, узорами, которые хотелось читать, как текст, но язык был утерян. Он сидел молча, смотрел, как Бильбо пробирается на свободное место, и не скрывал того самого взгляда, от которого хочется проверить, не испачкана ли рубашка. — Торин Дубощит, — бросил он, не дождавшись, пока куратор сам всех представит. — Архитектурный. Четвёртый курс. — Бильбо Бэггинс, — ответил Бильбо, прежде чем осознал, что делает. — Филфак. Второй курс. Куратор, видимо, решил, что это — отличный момент начать. Он заговорил, рассказывал о проекте благоустройства внутреннего дворика, о том, как важно объединить усилия, как эстетика и конструкция должны идти рука об руку. Бильбо слушал вполуха, потому что чувствовал на себе взгляд Торина — не доброжелательный, не дружелюбный. Такой, каким глядят на случайных попутчиков, которым по недоразумению выдали карту и разрешили решать маршрут. Что ж. Он тоже был не в восторге. Но работа была начата и деваться было некуда.

***

На третий день работы Бильбо начал подозревать, что Торин Дубощит ненавидит не только его — а весь филфак, всех флористов, весь гуманитарный подход к жизни и, возможно, сами цветы как концепт. Уж слишком тщательно тот игнорировал любые предложения Бэггинса, стоило им касаться чего-то яркого, живого, не сделанного из стекла, бетона или металла. — Вот сюда можно было бы высадить нарциссы, — Бильбо указывал на угол внутреннего дворика, где сейчас уныло торчала лужа после недавнего дождя. — Весной они будут смотреться как акцент. Жёлтые — против серого кирпича, это же классика. — Нет, — отрезал Торин, даже не глядя. Он стоял над чертежом, выверяя углы будущей перголы. — «Нет» — это не аргумент, — проворчал Бильбо, прищурившись. — У тебя, случаем, не аллергия на эстетику? Торин медленно поднял на него глаза. — У меня аллергия на непрофессионализм, — сказал он, отчётливо. — Я здесь, чтобы сделать архитектурное решение, а не украшать задворки жёлтыми сорняками. — Нарциссы — не сорняки, — процедил Бильбо. — Если ты думаешь, что весь смысл — в прямых линиях и сером бетоне, то мне жаль твой вкус. Хотя… он и в одежде проявляется. Он кивнул в сторону чёрной водолазки — очередной, почти идентичной той, что Торин носил в день их знакомства. — А ты, наверное, считаешь, что галстук делает тебя дизайнером? — холодно осведомился Торин. — Или ты просто пришёл поиграть в эстета? Можешь повесить на стену венок и считать, что поработал. — Прекрасно, — сказал Бильбо, сжав зубы. — Только вот без венка твой «архитектурный гений» будет смотреться как заброшенный склад, где забыли включить свет. Они молчали. Воздух между ними стал вязким, как горячий воск, натянутый на грани слов. Где-то за деревьями кто-то смеялся, птица каркнула, ветка упала с лёгким стуком. Всё было неважно. — Ты действительно не умеешь работать в команде, да? — спросил Бильбо тише, но не мягче. — Я умею. С людьми, которые знают, что делают, — ответил Торин. Он снова опустил взгляд к чертежу. — Превосходно, — сказал Бэггинс, — Тогда мы оба обречены. Он развернулся и пошёл прочь, конверсы шлёпали по мокрой плитке, а за спиной всё ещё звенела злость — густая, как пар от свежего кофе, обжигающая губы. Следующие пару дней прошли под постоянное глухое раздражение — как будто в воздухе между ними кто-то поставил ультразвук, слышный только им двоим. Они спорили из-за всего: ширины дорожки, формы скамеек, количества света, даже из-за того, какие деревья уже растут в дворике — будто можно было сейчас, по прихоти архитектора, взять и пересадить тополя, выросшие за двадцать лет. — Их корни создают проблему для плитки, — настаивал Торин. — А ты попробуй нарисовать плитку под корнями, — отрезал Бильбо. — Будет задачка посложнее, чем сносить всё, что не влезает в твой идеальный чертёж. Иногда к ним подходили другие участники проекта — с улыбками, с попытками сгладить углы, с фразами вроде «ну вы такие разные, зато дополняете». Бильбо только закатывал глаза, а Торин ещё сильнее замыкался в себе, уткнувшись в планшет с эскизами. А потом, как-то на днях Торин зашёл в цветочный. Бильбо, по правде говоря, сначала даже не заметил его — был увлечён расстановкой тюльпанов в ящике у витрины и ругался под нос на поставщика, приславшего слишком короткие стебли. А когда услышал характерный звук тяжёлых шагов на деревянном полу, поднял голову — и чуть не уронил ножницы. Торин стоял в дверях, в своей неизменной чёрной водолазке, волосы собраны, как всегда, идеально. Он выбирал букет. — О, это теперь новая часть проекта Скрытая проверка флористов на прочность? — буркнул Бильбо, подходя ближе. — Или ты пришёл лично выкорчевать мои гиацинты? Торин даже не вздрогнул. Просто перевёл взгляд с прилавка на него и хмуро произнёс: — Мне нужны цветы. Быстро. Не слишком вычурно, не слишком мило. Без ленточек. — Очаровательно, — съязвил Бильбо. — Может, мне и записку подписать: «Прости, я зануда»? — Если бы я просил букет с извинениями, я бы попросил из кактусов, — спокойно ответил Торин. — Эти — для защиты от комаров. — От чего? — переспросил Бильбо, моргнув. — Одногруппник сказал, что лаванда и мята отпугивают насекомых. Купил фумигатор, но теперь нужно убедить комаров, что у меня эстетический подход. Раз ты флорист, тебе это должно польстить. Бильбо шумно выдохнул, уставился на него так, будто хотел вырастить на голове Торина бонсай. Потом, молча, собрал букет — простой, с лавандой, мятой, несколькими веточками розмарина. Торин молча расплатился. — Иди уже, пока я не добавил туда крапиву, — пробормотал Бильбо. — Тогда хотя бы был бы характер, — заметил Торин и ушёл. —Вот же...идиот.

Они ещё ругались на следующий день. Бильбо притащил к проекту эскизы цветочных клумб и деревянных ящиков, Торин отверг их с такой скоростью, что Бильбо предложил ему «перестроить всё в бункер, раз уж он так боится красок». К концу недели вся группа поняла: их лучше не оставлять наедине. Но именно это и произошло. Дождь начался после обеда — серый, вязкий, с мелкими каплями, которые прилипали к стеклу, будто капли клея. Университетские корпуса дышали теплом внутри, но снаружи промокли, и всё — деревья, лавочки, асфальт — стало приглушенным, размытым, как старые фотографии. Они остались вдвоём почти случайно. Остальные участники проекта разошлись после пары, сославшись на занятость и необходимость «всё продумать в голове». Торин молча остался в аудитории, где лежали чертежи и куски пенопласта, и работал с точностью хирурга. А Бильбо — сначала пошёл было в цветочный, но передумал на полпути. Его почему-то бесила мысль, что Торин там, один, всё делает сам. Или — что он не позовёт на помощь. Или — что всё-таки позовёт, но не его. Когда он вернулся, Торин даже не поднял головы. Только кивнул — едва заметно. Это уже что-то. Макет занимал два стола. Над ним нависал тусклый свет настольных ламп, которые они притащили из читального зала. Торин вырезал детали из картона, а Бильбо наспех приклеивал кусочки «зелени» — мха, сухой травы, обрезков фетра и цветной бумаги. Минут через двадцать тишина стала почти сносной. Торин что-то чертил, и рука с рунами двигалась точно, сдержанно. Бильбо невольно засмотрелся. — Ты что, реально их сам рисовал? — спросил он, кивнув на тату. — Сам эскиз — да, — отозвался Торин, не отрываясь от работы. — И что они означают? — Если бы я хотел делиться этим, я бы набил их на лбу. — Очаровательно, — фыркнул Бильбо. — Ты всегда такой общительный, или это моя привилегия? — Ты просто выдающийся раздражитель.

Молчание снова.

Бильбо приклеил ещё одну «клумбу» к макету, потом посмотрел на неё критически и чуть сместил. — Ты всё равно изменишь это завтра. — Да. Но не сейчас. — Прогресс, — заметил Бильбо и наконец сел. Теперь они сидели рядом — слишком рядом. Тишина уже не казалась пустой, она казалась плотной. Лампочка потрескивала, капли били в стекло. Где-то в корпусе за стенкой хлопнула дверь и Бильбо чуть вздрогнул. — Ты вообще отдыхаешь когда-нибудь? — спросил он после паузы. — Я сейчас в компании человека, который спорит с дождём, — сухо ответил Торин. — Считай, это и есть отдых. Бильбо рассмеялся. Настоящим, тихим, немного уставшим смехом. Торин, впервые за всё время, чуть приподнял уголок губ — не в улыбке, а скорее в... понимании. Пальцы Бильбо случайно задели его запястье, когда он потянулся за клеем. На долю секунды — прикосновение кожи к коже. Тёплое, неожиданное. Торин замер, Бильбо — тоже. Ничего не произошло. Но что-то точно сдвинулось. — Осторожно, — тихо сказал Торин. — С клеем? — так же тихо переспросил Бильбо. — Со мной. И они снова замолчали. Но теперь в этой тишине было совсем другое. Тишина, которая установилась между ними после того странного, случайного прикосновения, наполнилась тяжёлым дыханием. Сердце Бильбо поскользнулось — слабый толчок, будто оно на миг перестало биться, а потом отчаянно рвануло назад. Он резко втянул воздух, но быстро сделал вид, что этого не произошло. Его глаза, не встречая взгляда Торина, уставились на макет — так, чтобы нельзя было заметить ни малейшей дрожи в руках. Он продолжил работать, притворяясь, что всё в порядке, а внутри него всё ещё оставался тот странный сбой. Что-то не так. Он не знал, что именно, но ощущал. — Смотрю, ты снова всё контролируешь, — наконец, нарушил молчание Бильбо, пытаясь как-то успокоиться. Он попытался шутить и голос вышел с той едва заметной неуверенностью, что обычно бывает, когда ты отказываешься признать, что что-то значимое только что случилось. — Ну что ж, пусть будет так. Мастер архитектор, который даже для вдохновения считает, что надо делать только прямые углы. Торин хмуро взглянул на него, но не ответил сразу. Он продолжал вырезать, будто сам не заметил, как напряжение между ними крепчает. Казалось, его глаза скрывают ещё большее раздражение — он просто игнорировал все попытки Бильбо вывести его на разговор. Но и внутри этого молчания что-то искрилось. Бильбо не мог поверить, что после всего этого он всё ещё чувствует, как его грудь сжимает от его же собственных слов. Торин, вроде бы, никогда не был интересен — не таким, каким он стал сейчас. Он всегда был раздражающим, но этот дурацкий, едва заметный взгляд и какое-то притяжение между ними нарушили всё его спокойствие. — Тебе вообще не надоедает быть таким невозмутимым? — не выдержал Бильбо, наконец, снова поднимая глаза. — Или тебе нравится, когда кто-то не может понять, что ты вообще думаешь? — Нравится, — коротко ответил Торин, не встречая его взгляда. — И что с этим? Ответ оказался таким холодным, что Бильбо будто обжёгся, но, к счастью, он смог это скрыть. Он отшутился, как всегда, отчаянно вдавливая в себя старые привычки — ту маску, которую привык надевать, когда нужно скрыть любое расшатанное чувство. — О, так тебе нравится водить всех за нос, да? Ну, тогда не удивляйся, если мы все тут сделаем то, что ты потом сочтёшь «непрофессиональным». Мы с тобой слишком разные, чтобы работать вместе, Торин. Ты это понимаешь? Торин замер, его глаза метнулись к Бильбо с какой-то темной искоркой. Его рука слегка дрогнула, но тут же вернулась к делу. — Ты снова о «мы»? — его голос был тихим, но твёрдым, как лёд. — Это ты с самого начала думал, что всё будет по твоему плану. Бильбо стиснул зубы. — Ты меня не знаешь, Торин, — его голос вновь стал хриплым, но он всё равно не отводил взгляда, пытаясь победить себя хотя бы этим. — Просто хватит ломать всё вокруг, если ты сам не знаешь, чего хочешь. На мгновение стало ещё тише, и Бильбо почувствовал, как в этой тишине что-то затвердевает, а потом как будто вдруг начинает рушиться. Торин продолжал работать, каждый его движущийся пальцем штрих по картону казался ему всё более раздражающим, но в глубине души Бильбо знал — это не просто раздражение. Он не мог этого признать. Пока. — Знаешь, мне не нужно «понимать» тебя, Бэггинс, — Торин поднёс руку с ножом для вырезки к макету, затем перевёл взгляд на него с таким взглядом, что Бильбо на секунду почувствовал, как что-то пугающее проскакивает в этом немом поединке. — Мне достаточно того, что я вижу. Но ты явно хочешь, чтобы я снова «попробовал понять» твою брошенную в воздух цветочную беспорядочность. Этот взгляд, холодный и уверенный, как бы разбивал всё то, что Бильбо успел выстроить. Его сердце снова стукнуло, но уже не от волнения — от чего-то ещё. — Ты приклеил клумбу прямо на проход! — Бильбо ткнул пальцем в макет, в точку, где маленькие искусственные цветы аккуратно перекрывали узкую дорожку между двумя корпусами. — Это же... это нелепо! Никто не будет туда идти, если на пути куст розмарина размером с собаку! — Это декоративная зона, — спокойно сказал Торин, не поднимая глаз. — Она не для прохода. Там скамейки. — Да скамейки-то нормально, но ты обвесил их кустами, как будто в детстве мечтал строить лабиринты из живой изгороди! Люди туда не пойдут, если им нужно будет продираться! — Это макет, а не городская планировка. Он символичен, — Торин наконец поднял глаза. Холодно, устало. — Если бы ты читал описание проекта, ты бы знал. — Если бы ты писал его так, чтобы люди могли это понять, — огрызнулся Бильбо. — Ты забываешь, что это публичная презентация, а не чертёж в закрытый музей архитектурных фантазий имени Эгоистичного Задиры. Торин откинулся на спинку стула, скрестив руки. — Может, ты просто не разбираешься в композиции? — А ты, может быть, не разбираешься в людях! Или хотя бы в том, что они не перемещаются, как шахматные фигуры по твоим чертовым схемам. — Ты поэтому каждую клумбу приклеиваешь наобум? — Не наобум! — рявкнул Бэггинс, его голос сорвался. — А исходя из логики! Вот здесь, например, — он схватил кусочек зелени и почти швырнул его в угол макета, — сюда идёт свет, люди там сидят! Это не абстракция, это реальность! — Тогда иди и построй свой цветочный рай у себя в магазине, — усмехнулся Торин. — Здесь — архитектура. А не твоя поэзия из фикусов. И всё. Вот тут что-то щёлкнуло. Бильбо вскочил, стул заскрипел на плитке. — Да пошёл ты, Торин. Серьёзно. Я устал от этого снисходительного дерьма! Я не твой подмастерье! Я не обязан сидеть тут и клеить по твоим указкам, как будто ты на стройке, а не в университете! Торин тоже встал, не громко, но уверенно. Он был явно выше Бильбо, но того это не остановило. Между ними — макет, перекошенный, с одной расплющенной клумбой. — Если тебе не нравится, — сказал Торин, глядя прямо, — никто не держит. Уходи. — С радостью, — отрезал Бильбо, не отводя взгляда. Его лицо пылало, пальцы дрожали, и он был уверен, что ещё секунда — и врежет ему прямо по этой спокойной, раздражающе невозмутимой физиономии. Но не врезал. Просто схватил рюкзак, резко застегнул его и шагнул к двери. — Удачи с твоими символами, — бросил он через плечо. — Только не забудь, что это ещё и выставка. Люди туда реальные придут, не твои бумажные тени. Дверь захлопнулась с характерным бум. В мастерской стало тихо, только скрип ножа по картону остался в памяти — раздражающе чёткий. Бильбо вышел с таким остервенением, что даже не сразу понял, как больно хлопнул дверью. Воздух был прохладным, пыльным, с запахом прогретого асфальта и выхлопа. Университетский двор казался до смешного мирным — несколько студентов курили у входа, кто-то рылся в рюкзаке, на скамейке кто-то ел лапшу. Как будто он не вышел только что из ада, где сдерживался из последних сил, чтобы не врезать самодовольному идиоту, у которого даже волосы идеально собраны в этот чертовский хвост. Бильбо плюхнулся на остановку, закинув рюкзак рядом. Сел, сгорбившись, уставившись в трещину на бордюре. Несколько минут он просто сидел, ощущая, как в груди бурлит раздражение, и снова, и снова прокручивал последнюю фразу Торина.

«Если тебе не нравится — уходи».

Что за… надменный засранец. Если тебе не нравится… Да у него лицо так и просит, чтоб его... Он достал мятую пачку сигарет и закурил, хотя обычно не курил так — на нервах, на ходу. Первая затяжка получилась кривой, дым дернул в горле, но это даже немного успокоило. Когда автобус всё не ехал, он встал и пошёл пешком, закурив вторую. Было какое-то упрямое желание пройтись до конца, выкурить весь этот день, весь этот спор, всю эту злость до фильтра. Он шагал быстро, сбивая кроссовком мелкие камушки с тротуара. Дым вырывался изо рта короткими, нервными струями. Сигарета почти догорела, когда он свернул в переулок — короткий путь, ведущий к жилому кварталу. И именно там, за поворотом, всё случилось. Резкий рывок за запястье — твёрдая ладонь, обхватившая руку почти до боли. Он не успел ни крикнуть, ни обернуться, как его затянули в переулок — узкий, пахнущий кирпичной пылью и немного — сигаретами. Сигарета выпала из пальцев, не докуренная, и коротко чиркнула искрой о землю. Он вскрикнул, но коротко — и в тот же момент его спиной впечатало в стену. Он поднял глаза.

Торин.

Он стоял так близко, что Бильбо почувствовал тепло его тела сквозь рубашку. В темноте переулка черты лица Торина казались ещё резче, татуировки на руке едва заметно мерцали, будто живые. Он всё ещё держал Бильбо за запястье — крепко, но уже не больно. Просто не отпускал. — Ты всегда так убегаешь? — тихо спросил он, глядя прямо в глаза. Бильбо дышал тяжело, грудь ещё вздымалась от быстрой ходьбы и раздражения. Пальцы дрожали — может, от никотина, может, от неожиданности. Или просто от того, что Торин стоял слишком близко. Слишком уверенно. Как будто имел право. — Ты что, следил за мной? — выдавил он наконец, голос чуть охрип. — Я догнал тебя. Это не одно и то же, — сказал Дубощит. Голос был низкий, ровный, но в нём было что-то — будто металл в голосовых связках. И дальше всё — по нарастающей: всё то же напряжение, обмен колкостями, дыхание впритык, ни один не хочет отступить первым. Торин молчал несколько секунд, разглядывая Бильбо с таким видом, будто решал — убить его или поцеловать. И, честно говоря, оба варианта казались вполне вероятными. — Ты выглядишь, как капризный подросток, — наконец бросил он, — с этой своей сигаретой, надутыми щеками и вечным «я пошёл, потому что вы все козлы». — А ты — как типичный хрен с завышенным ЧСВ, — парировал Бильбо, чуть откинув голову назад, но при этом не отводя взгляда. — Который думает, что, если говорит низким голосом и умеет хмуриться, ему всё позволено. Торин чуть склонился вперёд, и в следующее мгновение Бильбо почувствовал, как его запястье отпустили… только чтобы прижать его бедром к стене. Колено Торина встало между его ног — намеренно, почти нахально. Бильбо задохнулся, не от боли, нет — от нахлынувшего жара. — У тебя слишком длинный список претензий, — прошептал Торин, голосом, в котором смешались раздражение и желание. — Может, проблема в тебе? — Да пошёл ты, — выдохнул Бильбо, и в глазах у него блеснуло. — Даже если бы ты был последним, кому я должен что-то объяснять, я бы всё равно... — Ты и правда не умеешь заткнуться, да? И прежде чем Бильбо успел огрызнуться, Торин резко наклонился и поцеловал его. Не мягко, не нерешительно — нет. Это был поцелуй, в котором скопилось всё: злость, разочарование, острое раздражение от их бесконечной войны и — ещё более острая тяга, которую оба слишком долго отрицали. Бильбо дернулся, хотел отстраниться, укусить, что угодно — но стоило языку Торина скользнуть внутрь, как его руки, сжатыми кулаками упиравшиеся в грудь Торина, сами собой разжались. Он втянул воздух сквозь нос, его пальцы сжались на водолазке архитектора. Всё внутри будто дрожало — не от страха. От ярости, которая почему-то разогревала кровь. Поцелуй закончился так же резко, как и начался. Торин отпрянул на долю секунды — лицо его всё ещё было близко. Он смотрел на Бильбо с тем самым выражением, от которого хотелось и стукнуть, и снова притянуть. — Ещё слово — и я сделаю это снова, — предупредил он. Бильбо сглотнул, тяжело дыша, и, не отрывая взгляда, процедил: — Хочешь, я тебе весь словарь прочитаю? Торин не ответил. Просто посмотрел на него — с этой своей хищной сосредоточенностью, будто Бильбо был задачей, которую нужно решить, или проблемой, которую слишком приятно усугублять. В его взгляде мелькнула угроза и что-то ещё, что у Бэггинса вызвало нехороший, предательский трепет под рёбрами. — Прочти, — сказал он, почти шепотом. — Только не жалуйся потом. И прежде чем Бильбо успел сообразить, что именно он имел в виду, Торин снова впился в его губы. Жёстко. Голодно. С по-настоящему опасной сосредоточенностью. Он будто поглощал его — не поцеловал, а захватил. Бильбо не остался в долгу. Он застонал сквозь зубы, приоткрыл рот, впустил — и тут же прикусил нижнюю губу брюнета. Не до крови, но с намерением. Ответ грубый, вредный, как сам Бильбо. Торин рвано втянул воздух, но не отстранился. Наоборот — разозлился. И это было слышно в том, как застонал, как пальцы его сжались на талии Бильбо. Не под рёбрами, не на спине, нет — ладони легли ниже, охватывая бока. Торин сжал его, как будто хотел вдавить в стену, чувствовать кожей каждую черту, каждый изгиб. Пальцы прошлись по мягкому месту на боку, чуть сильнее сжав — не осуждающе, не насмешливо. Наоборот. Торин будто только сильнее захотел прижать его к себе, ощутить каждой частью тела. Бильбо вздрогнул, не то от прикосновения, не то от близости. Он выругался в поцелуй, стиснул пальцами ворот водолазки Торина и, потянув, снова прикусил его губу — уже не в ярости, а будто с вызовом. — Ты... — выдохнул он, когда Дубощит наконец дал им обоим глоток воздуха, — ты такой мудак. — Знаю, — сказал Торин и снова накрыл его рот. Торин не сказал ни слова. Просто развернулся, крепко схватил Бильбо за запястье — уже другой хваткой, не угрожающей, а не терпящей возражений — и повёл за собой. Не потащил, нет, хотя шаг был решительным, почти злым. Просто шёл быстро, сжав его руку, и Бильбо пришлось поспешно догонять, спотыкаясь на поворотах и стараясь не отставать. — Ты совсем с ума сошёл? — пробормотал он, полураздражённо, полуобалдев, но не вырывался. Торин не ответил. Он шёл, как будто знал маршрут наизусть — за угол, потом через двор, мимо подъездов, мимо запоздалого кота, что проскочил им под ноги. Квартира оказалась в соседнем доме — панельная многоэтажка с облупленным козырьком, тусклым подъездным светом и кодовой дверью, которую Торин открыл, не замедляя шага. Бильбо едва успевал осмысливать происходящее. Его всё ещё трясло от злости и желания, и он почти не замечал, куда идёт, пока Торин не распахнул перед ним тёмную дверь, не втолкнул внутрь и сам не захлопнул замок с глухим щелчком. Свет не включался. Зачем? В темноте Торин сразу же оказался рядом, одной рукой прижимая Бильбо к стене, другой уже скользя вверх по его боку, цепляясь за рубашку. Поцелуй был поспешным, неточным, горячим — они сталкивались лбами, зубами, сбивались с дыхания, и всё равно не отрывались. Бильбо цапнул Торина за волосы, утопив пальцы в спутанном хвосте, и стиснул губы, чтобы не застонать слишком громко. Прихожая была узкой, тесной, но в тот момент она стала целым миром. Миром, в котором всё свелось к дыханию, тяжёлым, сбивчивым, к сдавленным стонам и рукам, что не знали, за что хвататься — за волосы, за бока, за одежду, которую хотелось сорвать. Бильбо выругался шёпотом сквозь поцелуй, когда нога Торина вновь встала между его ног. — Тебе всегда обязательно всё делать вот так, на грани? — выдохнул он, запрокидывая голову, чтобы хоть немного отдышаться. — С тобой? — Торин улыбнулся уголком губ. — По-другому не выходит. Торин больше не говорил ни слова. Рот его занялся другим — скользнул вниз, к шее, туда, где кожа особенно тонкая и горячая. Он впился в неё губами, не просто целовал — кусал, оставляя влажные следы, злые, собственнические. Бильбо вскрикнул, коротко, не сдержавшись, но не оттолкнул — наоборот, вцепился в плечи Торина, выгибаясь под ним. — Блин, — выдохнул он сквозь зубы, — метишь, как зверь. — А ты думал, я кто? — пробурчал Торин прямо в кожу, а затем снова вцепился зубами в ямку под челюстью, чуть выше ключицы. Бильбо сдавленно застонал, толкнул его в грудь, но без силы — скорее из бешенства, чем чтобы остановить. Торин сдавил его бока, сжал ладонями с такой силой, что Бильбо чуть не рухнул. Одним движением подтолкнул его к стене глубже в коридоре — глухо, хрустко, чтобы не убежал, чтобы не отвернулся. — Руки подними, — приказал, голос низкий, с хрипотцой, чужой. Бильбо не подчинился сразу — вспыхнул взглядом, дёрнул губой, будто хотел выдать очередную язвительность, но Торин толкнул его бёдрами к стене и тот задышал иначе. Сдался. Поднял руки. Рубашку с него сняли почти одним рывком. Торин замер на долю секунды, разглядывая — не как восхищённый любовник, а как хищник, решивший, с какой стороны вгрызться. И выбрал низ живота. Он склонился, небрежно проведя губами по коже, а потом укусил. Прямо в бок, чуть выше резинки брюк. Так, что Бильбо вскрикнул и снова сжал его за волосы. — Ты псих… — прошипел он. — Чёртов… Торин усмехнулся в живот, и язык его скользнул по следу укуса. — Громче, — сказал он. — Я хочу, чтобы соседи, то-есть наши однокурсники, знали, с кем ты. Пальцы уже возились с пуговицей на брюках, хватка уверенная, торопливая. Бильбо был на грани — между тем, чтобы врезать ему по челюсти, и тем, чтобы втянуть его за собой вглубь квартиры, прямо в темноту, на любой ближайший горизонт. И он точно знал: если Торин продолжит так же — первый ударит он. Но и первый не выдержит — тоже он. Бильбо стиснул зубы, пока Торин возился с застёжкой, его дыхание обжигало кожу. Всё внутри сжималось от нетерпения и бешенства, от того, как этот чёртов архитектор вламывался в его личное пространство, как будто имел на это право. — Ты вечно всё берёшь, не спрашивая, — выдохнул он и вдруг коротко, ладонью, врезал Торину по щеке. Не сильно — но звонко, с вызовом. Торин отпрянул на полсекунды. Глаза его потемнели, уголок губ дёрнулся в почти дикой усмешке. И в следующий миг он схватил Бильбо за волосы, крепко, у затылка, заставляя запрокинуть голову. — Зато ты всегда притворяешься, что не хочешь, — прохрипел он, глядя прямо в глаза. — Когда весь горишь под руками. Пальцы Торина впились в кожу, другая рука рванула молнию на брюках. Бильбо застонал, глухо, сквозь стиснутые зубы. Голова была откинута назад, горло открыто, дыхание рваное. Он чувствовал себя раздетым до основания — даже в том, что ещё оставалось на нём. Торин снова прижался, целуя шею, кусая за ухо, оголяя всё новые участки кожи. Живот Бильбо подрагивал, когда грубые пальцы скользили ниже, ныряли под пояс, обжигали прикосновением. Всё происходило стремительно — в темноте, в тени прихожей, где каждый звук отдавался в стенах. Торин вдавливал его в стену бедром, пока снимал с него всё лишнее, как будто Бильбо принадлежал ему безоговорочно. Тот изогнулся, цепляясь за край его водолазки и охотно заставляя Торина её снять. — Ненавижу тебя, — прошипел он в губы, прежде чем Торин снова поцеловал его — грубо, влажно, с языком, с жадностью. — Просто... ненавижу. — Врёшь, — выдохнул Торин, потянув его за волосы чуть сильнее. — Ты хочешь меня настолько, что дрожишь. И он доказал это делом — пальцы его уже касались самого сокровенного, без церемоний, с нажимом, с абсолютной уверенностью. Бильбо задыхался, выгибаясь между телом и стеной, дрожа от желания и ярости, от жара, что вспыхивал с каждой новой секундой их сближения. — Я доведу тебя до грани, — прошептал Торин в ухо. — Пока ты сам не начнёшь умолять. — Тогда постарайся, — выдохнул Бильбо с вызовом, — потому что я ни за что не стану... Пока Торин прижимал его к стене, хватая то за бедро, то за талию, Бильбо, не без злости, начал рвать с него верхнюю одежду. Он потянул за ворот водолазки и та со скрипом соскользнула с плеч. — Ты такой чёртово невыносимый, — процедил он, стягивая ткань, открывая горячую, плотную грудь под ней. — Но если я собираюсь терпеть тебя на себе, ты не будешь в одежде. Торин усмехнулся, тяжело дыша, позволил содрать с себя одежду, и схватил Бильбо за бедра, притягивая ближе. — Говори больше гадостей, — хрипло сказал он, — меня это заводит. Бильбо выдохнул сквозь зубы, вцепился в его плечи, ногтями царапая кожу. Их тела встретились почти на голо — жара было столько, что казалось, можно было бы зажечь свет прикосновением. Торин снова толкнул его в стену, грудью прижимаясь к груди, и подхватил темп, не давая ни секунды передышки. Внезапно Торин опустился на колено, всё ещё держа Бильбо за бедра, и без предупреждения склонился к нему, губами обхватив головку члена. Это было жарко, мокро, с напором. Бильбо захрипел, выругался, одной рукой уперся в стену, второй — вцепился Торину в волосы. Губы Торина двигались ритмично, язык скользил по чувствительной коже, будто знал каждую точку, где ударить. Он был жаден. — Ещё чуть-чуть... — выдохнул Бильбо, голос дрожал, бёдра сами начали двигаться вперёд. И тут Торин резко отпрянул. — Что за… — Бэггинс споткнулся о собственный голос, об воздух, об обрыв удовольствия. — Ты... — Нет, — прохрипел он, и в этом "нет" было столько власти, что Бильбо только застонал в ответ, умоляюще, почти жалобно. Дубощит резко поднялся, перехватил его за плечи, развернул, резко прижал грудью к стене. Стена была прохладная, шероховатая, но не это чувствовалось сильнее — рука Торина легла ему на поясницу, сжала, надавила, прижимая сильнее, заставляя подчиниться, прогнуться. Второй ладонью он скользнул вниз — по бедру, к ягодицам, и раздвинул, уверенно, властно. — Так… — прошептал он низко, почти рыча, и Бильбо выгнулся сильнее, без слов, без стыда. Достав из комода смазку и растерев её пальцами, Торин не стал церемониться. Пальцы проникли в того сразу — один, потом второй, не торопясь, но глубоко, с нажимом. Торин не искал нежности — он открывал, подчинял, разрабатывал, как что-то своё, как то, что ему принадлежит. Двигался уверенно, знал, где надавить, как надавить, как дразнить, пока Бильбо не начинал извиваться, задыхаться, шептать несвязные просьбы, не понимая, чего именно хочет больше: продолжения или освобождения. Торин держал его крепко, и каждый жест был под контролем — от того, как пальцы надавливали на чувствительную точку внутри, до того, как ладонь на пояснице не давала подняться, не давала вздохнуть по-настоящему. Он делал это не просто ради наслаждения — он утверждался в нём, в Бильбо, в их связи. И с каждой секундой Бильбо ощущал это всё сильнее — не просто страсть, не просто власть, но глубину. Как будто Торин говорил ему телом: ты — мой. Торин провёл рукой вдоль позвоночника Бильбо, от затылка до поясницы, будто вычерчивал по коже древний, только им понятный ритуал. Его пальцы дрожали от сдерживаемого напряжения — не от страха, нет, а от жажды. Жажды обладать, вжиться в это тело, сделать его своим окончательно. Он вошёл резко — одним толчком, грубо, сильно. Бильбо вскрикнул — не от страха, а от вспышки: резкой, всепоглощающей. Всё тело будто пробило электричеством, и он стиснул зубы, чтобы не заорать. —Торин Дубощит, — прошипел он, стиснув кулаки. И тогда Торин начал двигаться. Медленно, сдавленно, будто боялся сорваться. Но с каждым толчком сдержанность таяла. Темп рос, движения становились мощнее, глубже, грубее. Он держал Бильбо так, будто боялся, что тот исчезнет. А Бильбо больше не скрывал звуков — стонал, голосом хриплым, сбивчивым. Горячее Торина дыхание разрывалось на затылке Бильбо, а пальцы копались в бёдрах, будто пытались выучить каждую линию, каждый изгиб наизусть. Один из толчков был особенно резким — и Бильбо не сдержался, громко, почти хрипло простонал, упершись ладонями в холодную стену. — Да… вот так, — прохрипел Торин, и прижался губами к его спине — оставил поцелуй между лопаток, потом ещё ниже, кусая кожу. Не нежно — жадно, с нажимом, словно пытался вписать туда своё имя. Бильбо выгнулся, изогнулся под ним, глухо зарычал: — Твою мать… Торин… Он попытался обернуться, но Торин лишь сильнее прижал его к стене, не давая даже повернуть голову. Только дыхание, только грубые руки, и горячее тело за спиной. — Терпи, — прошипел Торин. — Ты же хотел, чтобы я перестал сдерживаться. И он действительно перестал. Каждое движение становилось резче, глубже, быстрее. Бильбо вцепился пальцами в стену, ногти почти скребли штукатурку. Он стонал громко, без стыда, с каждой секундой забывая, где кончается боль, а где начинается удовольствие. Его голос срывался — то на хрип, то на выдох, то на глухое: — Быстрее… давай уже… Торин зарычал, как зверь, натянул его за талию, вбиваясь до предела. Пальцы снова нашли путь на грудь Бильбо — сжали резко, как будто только так он мог удержать его при себе. А потом одной рукой схватил его за волосы, потянул назад, заставляя выгнуться ещё сильнее. — Не смей… больше… так убегать, — прорычал в ухо. Бильбо только всхлипнул в ответ — коротко, сорвано, но в этом звуке было всё: и злость, и желание, и то, как сильно его разнесло изнутри этим столкновением. Кожа их блестела от пота. Воздух между ними был плотный, натянутый. Торин почти рычал, сбивчиво дыша, и в последний толчок — грубый, сильный, глубокий — он сорвался. Голова его склонилась к плечу Бильбо, и тело задрожало, как будто волна прошла от позвоночника до кончиков пальцев. Торин остался так на миг — прижавшись всем телом, тяжёлый, тёплый одновременно. Потом выдохнул, отстранился чуть — и снова прижал Бильбо к себе, разворачивая. Поцелуй — жадный, благодарный, полный чего-то почти яростного, — сорвался с губ, и Торин опустился на колени. Не как в начале — не из желания подчиниться. Из желания отдать. Он провёл ладонями по животу Бильбо, по внутренней стороне бёдер, коснулся — и взял в рот, сразу, без прелюдий, будто всё ещё принадлежал этому моменту. Тепло, влажно, крепко — и Бильбо застонал, запрокинув голову, сжимая пальцы в спутанных волосах Торина. — Пожалуйста… — снова, уже не в голос, а в дыхании, и Торин услышал. Движения были ритмичными, опытными, будто он хотел выжечь из Бильбо всё, что осталось. И когда Бильбо сорвался — в судорогах, с глухим криком, с телом, выгибающимся от наплыва — Торин не отстранился. Принял всё. До конца. Он выпрямился, отпуская, и сделал шаг назад. Бильбо, обессиленный, почти сразу пошатнулся. Ноги — ватные, дрожащие, не слушались. Он попытался опереться рукой о стену, но пальцы скользнули — тело после накатившей волны страсти больше не подчинялось. — Эй, — сорвалось у Торина и он мгновенно оказался рядом. Он подхватил Бильбо под руки прежде, чем тот коснулся пола, и с силой, но аккуратно прижал к себе. Бильбо уткнулся лбом ему в грудь, едва отдышавшись, и пробормотал нечто нечленораздельное, что звучало как смесь брани и признания. — Упрямый ты, — хрипло выдохнул Торин, и не спросил, не предложил — просто подхватил его на руки. Флорист вздрогнул — не ожидал. Но и не стал сопротивляться. Его тело просто расслабилось, обмякло в тёплых, сильных руках. Голова упала на плечо Торина, пальцы чуть сжались на его груди — бессознательно, будто ища опоры. Торин нёс его через прихожую, через полутёмную гостиную — шаги были тяжёлыми. Дверь в спальню открылась с глухим щелчком. Торин подошёл к широкой, небрежно застеленной кровати. Он опустил Бильбо осторожно. Простыня прохладно приняла его горячую кожу, и Бильбо выдохнул так, будто только сейчас по-настоящему почувствовал усталость. Торин сел рядом, ладонью скользнул по груди Бильбо — от ключицы до живота, чуть задержавшись там, где кожа ещё была горячей от поцелуев и его хватки. — Ты мог бы сказать, что не выдержишь, — пробурчал он, не то с упрёком, не то с усмешкой. — Ты мог бы не брать меня так, чтобы ноги отказали, — буркнул Бильбо, не открывая глаз и с трудом повернулся на бок, чтобы ткнуться носом в бедро Торина. Тот только хмыкнул, пригладил волосы Бильбо и наклонился, чтобы поцеловать его в макушку — медленно, тяжело, с уставшей, но еще не угасшей страстью. — Кстати… Если ты всё ещё хочешь в свой грёбаный проект добавить георгины — добавляй. Я всё равно буду смотреть только на тебя. Он поцеловал его в плечо и усмехнулся ещё шире. — Хотя георгины — мерзость. Как и твой характер.