Пламя в чужом мире

Он стоял один посреди тени, что не имела ни формы, ни цвета. Лишь голоса звучали вокруг - не громкие, но всё пронизывающие, как дыхание самой Арды. - Феанаро Куруфинвэ, возжёгший пламя, что не может быть потушено. Ты сам отказался от прощения, но готов ли ты к искуплению? Голос Мандоса не был обвиняющим. Он был безвременным, но твердым. Как скала, против которой бьётся прибой. Феанор молчал. Его дух был выжжен, но не сломлен. Он знал, что сделал. Горел внутри той же яростью, с какой некогда творил Сильмариллы, бросался в проклятия, вёл своих сыновей на смерть и обрек нолдор на вечное изгнание. Он знал цену, но пути назад он не видел. - Искупление? - произнёс он с усмешкой, горькой и хриплой. - А вы готовы искупить то, что допустили? Вашу слабость? Ваши запреты и приказы, за которыми пряталась трусость? Ваше бездействие в конце концов? Тьма дрогнула. - Ты всё ещё упрям, Феанаро. Но мы не просим твоего покаяния. Мы предлагаем выбор. И они показали ему видение: двух детей, еще совсем младенцы, и, как ему объяснили, это смертные дети, не одни из Эльдар. Некие потомки драконов. Их жизнь важна для Валар, ибо от этого зависит будущее всей Арды. Они слишком уязвимы, чтобы исполнить то, что было предначертано. Но если бы их судьбы не срослись - Моргот господствовал над всей Ардой и не осталось бы ни Амана, ни Средиземья, ни людей, ни эльфов. Феанор долго молчал. - Я не обязан им ничем, - прошептал он. - Ни этим детям, ни людям. Они смертные! Я не понимаю их, что я могу для них сделать? Я уже умер и останусь навеки в твоих чертогах. Я знаю свою участь, не поверю, что после всех моих деяний, вы дадите мне шанс на что-либо кроме вечного заточения. Или мне выразить благодарность, что не отправили мое Фэа в пустоту? Вала Мандос только молчал. Он сам проклял всех нолдор изгнанников и однозначно был против всей этой затеи с Феанором. По своей воле он никогда бы не поступил так, дать шанс братоубийце, который посмел пролить кровь эльдар в бессмертных землях, запятнать их. Он бы скорее отправил Феанора в самые затаенные места своих чертогов, связанного навеки цепями забвения и мучения. Но у Эру были другие планы. И даже он, Мандос, не может воспрепятствовать велению Эру.  — Ты поймешь. У тебя не останется другого выбора.  Упрямый нолдо хотел отказаться. Действительно хотел. Но внутри него, под слоем боли, под гневом и гордостью, ещё теплилось то, что заставляло творить свет. Не ради похвалы, не ради власти. А ради самого света. - Пусть будет так, - прошептал он. - Но я не прощу вас. Ни вас, ни себя! И мир исчез.