Звезды любят

«Сынмин сидр допивает и отставляет стеклянную баночку вбок. На губах чувствуется кислый привкус. Он на Чонина смотрит, пока тот сосредоточен на небе и не замечает ничего вокруг. А Ким так поражен его красотой, тонкими, будто цветами выложенными чертами и большими глубокими глазами, в которых он тонет каждый день. — Чонин, ты когда-нибудь целовался? — Сынмин себя совсем не контролирует, хочется дать себе пощечину, но поздно. — Да нет, — Ян лишь пожимает плечами, не считая это чем-то важным. Целовать, целовать, целовать, целовать - Сынмин сходит с ума. Он Чонина хочет прямо сейчас целовать. Целовать нежно и глубоко, после еле касаясь, а потом кусая пухлые губы. — А попробовать хочешь? Чонин взгляд на друга опускает и назад отклоняется, боясь, что на его губы готовится покушение. — Не знаю, скорее нет, чем да, — у него в глазах плохо скрываемый страх, а во рту резко пересохло. Сынмин, видя, что он сказал все это зря, решает выставить всю ситуацию за глупую шутку, тут же заливаясь ярким смехом. Чонин незаметно вздыхает с облегчением и смеется попутно, скрывая то, что его сердце почти выпрыгнуло из груди. А в голове у Сынмина целый шторм, он жалеет о сказанном, как ни о чем другом в своей жизни и думает как бы создать машину времени и отменить произошедшее. А ведь Чонина так сильно хотелось поцеловать. Он показывает ему Андромеду. Сынмин долго созвездие разглядеть не мог, потому Чонин берет его руку в свою, от чего щеки загораются, и указывает его пальцем на линию звезд. Они плывут в чистой темноте неба, им не холодно, они согреты чьей-то любовью. Парням тоже не холодно, ведь Чонин согрет Сынминовой любовью, о которой не знает, а Сынмин согрет улыбкой, которую дарит ему Чонин. И на улице темно, но им светит их личное солнце. И оно никогда не погаснет. Их солнцем была его любовь. Ведь... ничто не горит так ярко, как тайная любовь, о которой никто не знает» Чонин в бесконечность звездную всматривается, обводя далекое созвездие взглядом, и сам не замечает, как на лице непроизвольно улыбка легкая появляется от собственных мыслей.  Он любил эту красоту. Любил наблюдать, как небесные светлячки мерцают в темно-синем небе, грея друг друга мягким светом.  Он любил эту красоту. Любил, но все же у него было то, что он любил чуть больше, и он вновь убеждается в этом, отрываясь от ночного неба и переводя взгляд на чужие карие глаза. Он в них видел самые красивые звезды во Вселенной. Он в них видел свое счастье, свою свободу; он видел в них тот свет, что согревал его, как ничто другое. Он видел в них любовь. Он видел в них свой дом. Дом, где нет места для тревоги, вгоняющей в дрожь; для страхов, что сковывают душу и не дают полной грудью дышать, растаптывая все искренние слова, которым не светит уже быть высказанными.  Дом, где нет места для болезненных воспоминаний, что на плечах надолго остаются тяжелым грузом. Там хранятся только самые чистые, которые как вечер у камина где-то загородом ощущаются. Там теплый свет солнечными зайчиками слепит моросящий дождь, что дарит спокойствие и на гитаре той же простоты мелодию желание сыграть, стуку капель негромко подпевая.  Ему в этих грезах мечталось всю жизнь провести, ему в них и родиться, и умереть хотелось. Ведь они по-прежнему были для него любовью, в которой он тонул каждый день. — Сынмин? — он сам не знает, что говорить собирается, но молчать больше не было сил. Ему кричать хотелось так, чтобы звезды услышали, вот только... наверняка все это будет впустую. Наверняка его голос сольется с тысячей других и останется неуслышанным, останется лишним и... ненужным. Ведь всегда выходило именно так. И всегда в глубине души Чонину хотелось, чтоб однажды его услышали.  Чтобы однажды те самые слова слетели ненароком с его губ, оставляя след неизгладимый на чужой душе, каким бы он ни был.  — М? — реагирует запоздало старший и глаза на Яна поднимает.  Красивые. Красивые, что сильнее лишь младшего с толку сбивает, потому свой вниз опускает и край толстовки пальчиками мнет, признавая, что ему и правда стоило подумать малость прежде и лихорадочно в веренице мыслей найти пытаясь хоть что-то подходящее. — Ты сам-то когда-нибудь целовался? — он губу закусывает тут же: это определенно был наихудший вариант из всех возможных. Но думать вновь, к его сожалению, уже поздно. Хочется зажмурится и пылью стать самому, не говоря о пощечинах. Тут явно нужно что похлеще, но ему ничего не остается, кроме как незаметно для Сынмина ткань толстовки сжать до белых костяшек и язык чуть ли не в кровь прикусить.  — Да нет, — а тот лишь усмехается и плечами точно также пожимает. А Чонин не знает, как продолжить. Сейчас эта проблема кажется ему самой тяжелой за всю историю человечества, он жалеет о своих словах до Андромеды и обратно, но способность вовремя думать о том, что говорить, кажется, покинула его на всю ближайшую ночь. "Сам кашу заварил, сам и разбирайся", - говорит внутренний голос, и младшему вновь надеяться остается на свой дар импровизации. Как бы этого не хотелось, придется дать ему второй шанс.  — А когда бы ты хотел, чтобы у тебя был первый поцелуй? — будь что будет. Он уверен, дальше уже некуда.  А Сынмину нравится, ужасно нравится этот вопрос, хоть он этого и, глаза прикрывая, не показывает. Он хотел бы часами расписывать во снах прожитый не раз момент, оставляя самым важным в нем то, что поцелуя первого трепет разделить хотелось не с кем иным, как с Чонином. Ким поцеловать его хотел бы под дождем. Это навсегда останется главной его мечтой – ловить холодные Чониновы ладошки и своими их согревать, в пальцах дрожь унимая робкими касаниями. Под чужим козырьком кепки скрываться, ища там спрятанные звезды, чтобы после излюбленный младшим головной убор себе забрать, задом наперед надевая с улыбкой хитрой и румянец пряча каплями дождя. Оставшуюся без защиты макушку, что насквозь успеет промокнуть, своею спасать рукой, челку пятерней назад зачесывая и любуясь на звезды, что давно уже не спрятаны; на звезды, что не молчат. Они сияют мягко в блестящих глазах, что смотрят на старшего самым любящим и полным заботы взглядом. Сынминовы же медленно, слегка неловко опускаются ниже, согласие немое найти желая...  Однако находит он лишь говорящее в чужих глазах «ты чего?», натыкаясь случайно в пике своих фантазий, что контролировать был уже не в силах, на вопросительный взгляд Чонина.  Настоящего Чонина. Не того, что он только что придумал. Настоящего Чонина, что правдивый ответ на вопрос свой навряд ли когда-нибудь узнает… Ким ресницами несколько раз хлопает, губы неловко поджимая, и взгляд потупляет в живописный асфальт. — Эмм... даже не знаю, если честно, — в подтверждение плечами который раз за день пожимает, ладонями обхватывая колени. Залегает тишина. Сынмину она уж очень не нравится, но, кажется, тем для разговоров ему сейчас не найти, сколько бы он в своем личном списке не рылся, как судя по всему и младшему, так что он вновь начинает думать.  Ему голову свою отключить хочется, но он не может, ведь там снова... снова Чонин. Чонин и его чертов вопрос. Он в пол оборота разворачивается к младшему, и начинает делать то, что тот наверняка любит в Киме меньше всего.  Смотреть на него так, будто он особенный. Но ведь он и правда был особенным. Сынмин легко сможет привести к этому нескончаемое количество доказательств. Гораздо больше, чем звезд, что по прежнему плывут над ним и его звездным мальчиком.  Они в глазах любимых сверкают теплыми светлячками, и Ким на волоске держится, чтобы младшего за подбородок к себе слегка не повернуть и звезды рассыпавшиеся не приняться в глазах чужих внимательно считать. А лучше читать: читать, размышляя над каждым словом, над каждой фразой глубокой вдумчиво; читать, средь букв ища те чувства, что разгадать до сих пор не смог, хотя хотелось безумно и полностью, до единого; читать, чтоб промеж строк найти ответы на вопросы, спать ему не дающие по ночам; читать, чтобы чужое наконец понять молчаливое сердце, до которого он добраться никак не мог.  Вот только чувствует, что стоит им глазами пересечься, как все исчезнет: звезды, буквы, чувства и стихи – и вновь затеряется где-то в ночи его маленький ключ к разгадке, ключ к сердцу тихому, что станет снова нечитаемым, закрытым и недоступным.  Когда-нибудь он этот ключ средь звезд бесчисленных на небе отыщет. Он обязательно его в руках своих сбережет, и драгоценным самым себя ощутить заставит, даже если до звезд ради этого надо будет достать рукой. Он звездочку свою поймает ловко, и вернуться в россыпь далекую не даст, своей любовью согревая лучше звездной.  Ведь у него любовь столь же звездная, столь же теплая и бескрайняя. Его любовь сильнее лишь, чем та, которой греют друг дружку звезды. Его любовь – ниточки золотые, его любовь – их личное на двоих солнце. Его любовь – компас, что рано или поздно к чему-то, да приведет.  Сынмин надеется, что этим чем-то будет то, что он ищет давно средь ночного неба, но... звезды, как говорит извечно младший – они молчат.  Но будет ли так всегда? Старший к ним голову поднимает, радуясь внутри, что Ян взгляда его долгого и подозрительного уж слишком не заметил и не заставил краснеть. Хотя для последнего ему порой хватает просто быть неподалеку. А порой и этого не требуется, достаточно его существования одного, чтобы без причины в случайный момент улыбнуться смущенно, после закатанными глазами и выдумками бредовыми от мамы отнекиваясь. Но сейчас он не о родителях думает и не о доме, где ночует и делает надоесть успевшие уроки. Он думает о своем домике, в котором камин никогда не погаснет, в котором всегда будут друг напротив друга два кресла стоять и храниться в котором будет коллекция несчитанных воспоминаний, что забытыми не останутся никогда. Он обязательно будет их помнить, каждое в сердце своем храня заботливо, и места для новых ему не жалко будет ничуть.  Только вот кажется вдруг ему, что одному из кресел суждено, рано или поздно, но пустеть; что в камин со временем дрова будет подкидывать лишь он, ни на миг не давая тому угасать; что коллекция их воспоминаний останется в его лишь руках когда-то. Он с радостью хранить ее будет за двоих, он со всем справится обязательно, вот только... неужели он и в правду останется один? Неужели Чонин был прав, и звезды на самом деле молчат? Неужто им и правда безразличны их истории и они никогда не дадут ему ответа? Он устал от своих мыслей. Ему верить хочется, что он этот ответ когда-нибудь найдет. Среди теплых снов в одну из холодных осенних ночей разглядит случайно, колесом скейта в траве заденет как-то едва, в стопке учебников письмом найдет, что почерком красивым будет выделяться меж заученных формул.  Однако на утро улетевшие, словно птицы, беззаботные сны в памяти отыскать будет не такой уж и простой для него задачей; летнюю зеленую траву под ногами тем более, если только не ждать терпеливо сперва конец осени, затем зимы и наконец столь любимой младшим весны. А за учебники приниматься не хотелось Киму боле всего остального, хоть это и было единственным возможным и в какой-то степени даже нужным.  Поэтому сделать остается один лишь простой, и как бы в груди от него не щемило, само собой на ум напрашивающийся вывод: — А ты, я так понимаю, еще не скоро, да? — он смехом, вновь на глупую шутку все списывая, заливается и скрыть пытается изо всех сил, что внутри у него от сказанного творится.  Чонин в ответ смеется будто также, а будто и приглушенно как-то.  Потому что к сожалению, а быть может и к счастью, в глазах чужих утаенное что-то попутно ловит.  Ловит, и, виду не подавая, прочесть это странное чувство, что ощутить смог на мгновение, пытается, и понять его все никак у него не выходит. Что это? Грусть? Он может поклясться, что первое, что пришло ему в голову, была именно она. В школе учили, что первая мысль зачастую бывает верной, но если так, то... почему?  Чонин про то, что уже больше минуты на друга в открытую пялится, забывает напрочь, ему мысли в голове затмевают все вокруг и в себя прийти не дают, царапая душу.    «Почему ему стало грустно?» Время шло, а вопрос этот продолжал перед глазами красным светом мигать, то и дело норовя ослепить окончательно и взгляд размыть накатывающей влагой. От сего тревога обороты набирает, ему сделать что-то хочется, вот только он без понятия что. Плевать, что тот печали силуэт давно улетучился, что Ким давно в улыбке вновь расплылся, прошедший день рождения судя по всему просматривая вторым кругом.  Плевать, ведь Чонин помнит, отчетливо помнит эту мелькнувшую перед ним тень. Она им придуманной быть не могла никак – слишком четко были видны ее очертания смутные, и холод ее спиной частыми слишком мурашками ощущался, пусть может и меньше секунды.  Он не знает, что делать собирается. Не знает. Чувствует. — Прости, — и ныряет поэтому по кончики волос в эти чувства, себе доверяя.  Он очень надеется, что не пожалеет. — За что? — а Сынмин на его слова лишь бровью ведет в недоумении, ничего совершенно не понимая.  — За то, что я молчал так долго и... опять тебе соврал. Чонин, вгзляда не уводя, на старшего смотрит, хоть и знает, что загадками идиотскими говорит, даже самому до конца не понятными. Он сорваться хочет безумно, хочет убежать в другой конец города, автомобили в пути обгоняя и сердцебиение до максимума запретного доводя. Бежать, чтобы в конце, на земле растянувшись, без памяти уснуть и все забыть.  Он исчезнуть хочет, как никогда прежде, осознавая, что ему объясняться за весь свой бред ночной придется, и ладонями сжимает потому за спиной банку сидра пустую, словно она смелости ему придаст и никуда не отпустит. Ведь Яну казалось, что ему предстоит перед старшим открыться впервые. Безусловно, он может и не раз делал это, рассказывая про себя факты, которых мог раньше стыдиться, или же свои мысли, коими делится ни с кем не привык, но сейчас он, пожалуй, пойти решил на шаг как никогда раньше рисковый и отчаянный. Он, сам об этом может и не думая, открыться в первую очередь хочет себе самому. В бесконечность звездную ныряя, он взглядом в россыпи небесных светлячков поймал в тот миг одну, погасшую будто, звездочку.  Он звезд среди случайно отыскал себя. Того себя, что звался звездным мальчиком. Звездным мальчиком, рисующим сердечки веткой на земле, прячась от яркого солнца под кроной деревьев. Звездным мальчиком, что всегда мечтал о любви. Он пустоту свою былую каждый миг наполнял любовью, в глаза радостные, что круглыми гирляндными огоньками блестели, глядя и по уши в них утопая. У звездного мальчика лето круглый год – и он имеет на это полное право.  Ведь летом он вновь стал счастливым. Летом он нашел свою любовь. Чонин любви испугался: он ее зведному мальчику картошкой горячей вручил и отправил с ней вместе далеко-далеко.  Он звездному мальчику молчать наказал, что бы не случилось. Он боялся. Боялся, что любовь его никому не нужна. Боялся, что кто-то посчитать ее может некрасивой.  Он боялся в этой любви признаться хотя бы самому себе.  А звездному мальчику страшно вовсе не было оттого, что он всегда молчит и не факт, что это изменится. Он в словах не нуждался – за них улыбка согревающая и во взгляде блеск скажут куда больше и искренней.  И звезда его погасшей уже не была. Она лишь отличалась от других своим теплом. Тепло это не было ярким, в глаза бросающимся не было, и заметить его мог далеко не каждый – но ведь это даже к лучшему. Тепло это грело душу одному лишь человеку, оно лишь одного заботой тихой окружало и в большем никто не нуждался. Тепло это было чем-то личным, чем-то очень сокровенным и ценным. Оно для звездного мальчика было всем. Звездный мальчик отчаиваться не собирался – он верил, что обязательно когда-нибудь молчать не станет. Он отыщет в бескрайнем небе луну, как-то любовь ему столь же вечную что подарила, и обещание даст, прошептав его одними губами.  Он молчать когда-нибудь не станет. Он пообещал. 

☆☆☆

Чонин на звездочке теплой нашел красивым почерком написанные стихи. Он их читал, дыхание затаив, и меж строк видел грусти скрытую дымку. Она была в них везде – отдавалась на кончиках пальцев, влажными бликами отражалась в глазах, чем-то бьющимся легко в груди застывала, невысказанными оставалась чувствами на губах. Чонин не заметил, как в душу тоска оттого закралась, как засела глубоко и как не собиралась все уходить. Она плохое что-то предвещала будто, тенью своей мелькая, что после исчезала столь же резко, оставляя после себя лишь пустоту холодную внутри. От нее хотелось избавиться, ее хотелось чем-то заполнить. Любовью, ее заполнить хотелось любовью. Звездный мальчик всегда мечтал о любви. Он ткал ее старательно, как бы остановить его не пытались, и клубок его с каждым днем разрастался все сильнее, стоило ему завязаться впервые в освещенную лунным светом летнюю ночь. Любовь его пронизана была нитями цвета луны, цвета ее укрытой серебристым туманом грусти. Вот только Ян грусть эту чувствовал сильнее, чем кто-либо. Она тенью его была, следовала за каждым шагом, временами ближе становясь и касаясь фантомно, не давая о себе забыть. Он запомнил ее. Он запомнил ее и спутать навряд ли с другим чем-то сможет.  Он запомнил грусть эту так, что, с трудом себе веря, в глазах чужих ее вдруг узнал.

☆☆☆

— Чонин! — Ким за запястье младшего ловит, резко к себе разворачивая, и взглядом растерянным натыкается на чужой, что не лучше ни капли.  Он слова все забывает вмиг и на месте топчется, руку Янову отпустив. Тот, вроде, убегать уже не собирается. А ведь Сынмин нехило так испугался, когда, в догадках своих теряясь, побега чужую попытку едва не проморгал. Ему Чонина хочется обнять. Просто взять и дать носом уткнуться в его плечо, не говоря ни слова – лишь крепче к себе прижимая, как самую важную вещь в жизни.  Ему Чонина хочется согреть. Согреть чувством, что здесь ему всегда рады, каким бы он ни был, и что здесь ему никогда не сделают больно. Здесь его никогда не посчитают некрасивым. Ведь здесь он особенный. Но даже это не исключает факта, что он сбивается порой с пути, теряя последний фонарик и со страхами своими оставаясь один на один. Ведь такое случается с каждым, и Ким прекрасно знает это, чувствуя не раз подобную тревожность на себе.  — Чонин, пожалуйста, — поэтому оставлять все как есть не хочет, хоть и понимает, что в равной степени сломать все может окончательно. Он младшего вновь за руку берет, в своей дрожь безуспешно унять пытаясь, и выдыхает громко. Ему страшно до чертиков, но что-то в глубине души подсказывает, что он все делает правильно. И он верит. Верит, ведь Чонин всегда заставлял поверить в себя, — Пожалуйста, скажи, что ты думаешь о том же, о чем и я, и что на свой вопрос ты тоже, если быть честным, ответил бы – сейчас. Он хотел бы Чонина поцеловать под дождем. Это навсегда останется главной его мечтой. Однако никогда он не сможет смириться с тем, как блестят глаза его звездного мальчика, будучи устремленными в звездное небо.  Поэтому он поцеловать младшего хочет сейчас. Нежно и глубоко, после еле касаясь, а потом кусая пухлые губы. Но голос разума внезапно становится громче – он слова младшего, пару часов назад брошенные, вспоминает, и чуть было не теряет точку опоры, ведь...  «— Не знаю, скорее нет, чем да.» Ведь он вполне в своих расчетах может ошибиться, если уже этого не сделал.  Ему осознание всего происходящего в голову бьет слишком сильно, и вера в чудо резко ускользает куда-то вместе с подувшим слегка прохладным ветром. Ему фраза младшего, что ложью вдруг казаться перестала, эхом внутри отдается, а вместе с ней и ощущение, что он абсолютно все только что испортил. Все испортил, и оттого бежать теперь хотелось ему самому. Видимо, это их судьба: убегать от себя и друг от друга, чувства свои скрывая где-то глубоко внутри. Так глубоко, что достать все никак не получиться, пусть и хотелось, пусть и обоим. Ведь Ким вновь не знает, что говорить, но в этот раз боится не разберется. Боится, что уже и так поставил перманентным маркером разделяющую все на до и после точку. Младший ругаться не будет, как и смеяться – в этом он уверен, но... смогут ли они сберечь все то, что есть сейчас? Сынмину уж очень не хотелось, чтобы признанием его тихим их маленький, но прочный и надежно внутри воспоминания общие хранящий домик становился постепенно карточным и хрупким. Он не хотел, чтобы тот, кто подарил ему лучшие воспоминания, сам лишь воспоминанием о чем-то прекрасном становился.    Не хотел, потому сам не замечает, как взор его, в землю опущенный, размывается от влаги, что вот-вот солеными дорожками блестеть будет на щеках, и как мысли путаются все сильнее, сбивая пульс и по спине пуская холодок. А у Чонина же внутри на повторе звучит одно-единственное слово. Оно давящей болью в висках, что удивительно, отнюдь не отдается – наоборот, оно приобнимает его будто за плечи, теплом окутывая с ног до головы; оно будто волосы вьющиеся гладит, растапливая нежностью неровно бьющееся сердце, что с трудом выдерживает навалившейся тревоги. Оно вместо этой самой тревоги душу наполняет спокойствием, оно мягким светом своим ему показывает верный путь. Он слову этому верит, надеясь, что оно  – и есть ответ на все вопросы. Сейчас ему кажется, что оно им поможет, но он никогда не узнает то, что на самом деле оно их спасет. Ян учил всегда, что важно про чувства свои говорить сейчас, на потом никогда не откладывая, но сам же прятаться продолжал от своих собственных.  Он под козырьком скрывал от яркого света свои безграничные чувства, что отражались такими же яркими звездами в его, казалось бы, перегоревших давно и навечно глазах. Прятал те от Сынмина, что несвойственные ему огоньки увидит, забывая о том, что старший их и зажег. Забывая, что это старший и развеял покрывающий взор пепел, разбавляя новыми красками привычную Яну серость вокруг.  Он не знал, открывали ему глаза на то, что было прежде скрыто, или же наоборот глитчем радужным рисовали поверх тусклой реальности. Он не знал, кто мир из них видел настоящим. Он знал только то, что мир горящими глазами Кима нравится ему гораздо больше, и ничего ему кроме этого не было интересно.  Ему все равно, кто из них видит реальность. Все, что он хочет, это попасть в Сынминову и остаться там навсегда, забыв про всякие страхи и напрасные переживания, что останутся лишь далекой космической пылью в их маленьком мире. Их маленький мир наполнен будет лишь их тихой, но бесконечно чистой звездной любовью, из лучей сплетенной солнца и луны. Он позволит им стать единым целым, он им позволит переплестись так, что по отдельности они становиться будут ничем. Но проверять, Чонин уверен, не придется. Он их любовь спасет от всех ран и увечий возможных, позволяя ей верх взять над всем, что их на расстоянии, хоть и в несколько сантиметров, но держать продолжало. Ведь сейчас никакого расстояния нет.  Есть лишь привкус легкий лимонного сидра на старшего мягких губах; есть лишь чужое дыхание, что до безумия близко и горячо на коже ощущается, отчего собственное перехватывает до сердца сбитого ритма, и без того стучащего так, словно вот-вот выпрыгнет из груди; есть лишь тонкими пальцами робкие, но нежные до невероятности касания чужих медовых щек, чей румянец скрывает любезно пробившая полночь; есть лишь дрожь бесконтрольная в коленях, а по телу всему мурашки от переполняющих чувств, что через этот, пусть боязливый, неумелый и осторожный предельно поцелуй передавались в чужую душу, находя там свой дом. Ведь Чонин был уверен: он свое любовь желание дарить похоронил давно в дремучем лесу его разума, но... но он заметить попросту не успел, как оно пристанище свое нашло в чужой душе, будто всю свою жизнь ждавшей его лишь любви.  Тропинки леса его дремучего отныне поросли душистыми цветами, ни шанса не давая дороги найти назад: остается лишь по сторонам глядеть и восхищаться любимым цветом, которым расцвело все вокруг на некогда пустующей, растениями завядшими да сорняками покрытой землей. Он любовь свою тому, кто ждал, подарит непременно: он по каждой развилке своего солнечного мальчика проведет, покажет каждое встречное деревце и до единого все цветочки, не забывая заверять, что самым волшебным здесь всегда оставаться будет один из них, и что зовут это чудо – Ким Сынмин. Ким Сынмин, что водился с забияками и бунтарями, но стремился и тянул руки именно к нему, к его холодному лицу и глядел в безжизненные глаза. Ким Сынмин, что в тишине Чонинового мира нашел свою свободу, к которой прилагалась вечная его мечта – любовь.  Ян хотел, чтоб старший научил его дружить, но и подумать не мог о том, что сам его взамен научит любить. Ким уверен был в том, что у него нет сердца, но Чонин смог зажечь в нем тот самый бессмертный свет, словно лампочку, что казалось всем давно сгоревшей. Как забавно, Сынмин с ним сделал то же самое. Он младшего пустоту извечную смог наполнить любовью, к которой слов не подберешь. Не подберешь, потому молчанием она цвела в его сердце, не зная, что ей слова не всегда и нужны, лишь самую малость – остальное передастся невербально, ощутиться кончиками пальцев; во взгляде отразится, полным заботы, любви и тепла – он прятал все это глубоко, чтобы не найти когда-то самому.  Он думал, что молчат звезды, когда на деле молчал он сам.  Сынмин среди небесных светлячков искал ответы, когда те спрятаны были настолько близко, насколько это было возможно. Он взгляд поднимает на чужие глаза, и вновь тонет в них безвозвратно. Ведь теперь он видел в них те самые ответы – теперь он видел в них ту самую любовь. Любовь, которой полюбил его Чонин – любовь, что наконец была ему открыта. — Чонин, — теперь они свободны и делать могут абсолютно все, что захотят, — давай танцевать? — так почему же этим не воспользоваться? Младший в улыбке расплывается, а Сынмин тает: именно в эту улыбку он так до беспамятства влюблен. Он себя чувствует, как лужа того летнего дождя, в который он когда-то пропал безвозвратно: он очарован, слишком очарован, ему в моменте этом хочется остаться навсегда. Хочется, чтобы ни одна из всех звезд, что он сейчас видел, не погасли, а в особенности те, что видел он в чужих глазах, ведь смириться никак все не может, что ни одной там больше не было тайны – лишь настоящие чувства, которые разгадывать и ключи к которым искать не было необходимости. Янова рука на талии ощущается все так же комфортно, и о темпе никому из них не думается от слова совсем: они слишком счастливы, слишком свободны. Они, кружась, парят в невесомости, витают среди облаков, словно два маленьких листика, подхваченных ловко потоком игривого ветра. Сынмин думал, что младший улетит вслед за осенней листвой, спрячется за грозовыми тучами и будет поливать всех вокруг дождем, но он не знал, что если даже это и произойдет, его пренепременно возьмут с собой. Они шмыгнут вместе в неизвестность, чтобы порхать в этой бескрайней красоте, и птичьи крылья им обоим будут не нужны. Они ветром признания тихого обрели свободу, что заставляет отрываться от земли, осуществляя все мечты без дельтаплана. Их дельтапланом станет их бесконечная любовь. Они давно не здесь, они давно не в забытом детьми скейт-парке, что поделен отныне был на двоих: они где-то далеко-далеко, они где-то в космосе плывут мимо неизвестных созвездий, что освещают им своим мерцанием путь. Они где-то в своем, отдельном от реальности маленьком мире, где нет ничего, кроме летнего заката, цветущих садов и легкого дождика; кроме домика на холмах, что представлял себе когда-то старший; кроме его на гитаре спокойствием полной игры, что милозвучностью своею прокрадывалась в каждый уголок души и искореняла всю грусть; кроме запаха теплого ветра над озером, листьев июльской сливы и пшеничного поля; кроме прогулок беззаботных ночи напролет и громкого смеха; кроме их свободы драгоценной, которую найти порой так сложно и потерять также легко, но обрести которую им удалось благодаря друг другу. Они беречь ее немое обещание дали в прошедшее лето, чтобы год спустя вновь лучшее время свое проживать, детьми себе быть позволяя. Беззаботными и влюбленными.  Но что мешает им такими быть сегодня? Они, о будущем своем переживая, забывали, что не найдется никогда им чувства лучше, чем свободными, беззаботными и влюбленными быть сейчас.  А ведь и правда не найдется. И теперь они спокойно могут это подтвердить.  Ведь чувство это дарит ту свободу, что словами не опишешь: но слова ей на деле ни капли уже не нужны. Она на губах ощущается нежности полным поцелуем; она в мимолетных касаниях выражается, что случайны все реже и реже; она все страхи и переживания надуманные из сознания стирает, не оставляя от них и следа; она всю грусть фантомную, что между строк порой в их истории непроизвольно читалась, в космическую пыль превращает, ни единой душе не видную.  Она их, пусть останется это навек неизвестным, когда-то спасет. Ким, взгляд поднимая наверх, замечает тоскливую картину: темно-серые тучи, сгустившись, все сильнее собой закрывали звездную пелену, и Андромеду теперь отыскать казалось почти невозможным, по крайней мере для него. Чонин, старший в этом уверен, найти что угодно на полотне ночном сможет, хоть глаза ему завяжи. — Говорят, скоро уже не будет такого звездного неба, — наконец озвучивает со вздохом, руку на Яновом плече укладывая поудобнее, — остались считанные дни, а потом... потом будут тучи...  — И дожди, — и младший снова, сам того не зная и думая о том лишь, чем бы развеселить погрустневшего ни с того ни с сего Сынмина, попадает в самое яблочко.  — Чонин, — он в улыбке тотчас расплывается, напрочь про мысли свои прошлые забывая, и в глазах его становится средь огоньков любви видна внезапная хитринка, что младшего напрячься заставляет на долю секунды, — обещаешь мне поцелуй под осенним дождем? Он вопросом своим смывает всю грусть, будто каплями столь ожидаемого им дождя – и не только собственную: та, что на младшем оставляла извечно свои отпечатки, будто тоже, тепла натурой холодной сторонясь, отступила, и над ответом потому раздумывать не пришлось.  — Обещаю. Буду целовать тебя под каждым дождем, так и знай, — последнюю фразу комкает неловко в смешке, но абсолютно, к счастью, бесполезно, — сам виноват.  А вот последнее Киму не нравится: в каком смысле он еще и виноват? Ах да, он ведь не рассказывал, что мечтал лишь об этом последние пару месяцев, не давая себе спокойно спать. Вот в этом виноват определенно Чонин, правда обвинить его в бессоннице раньше было довольно проблематично. Однако сейчас он может абсолютно все. Он все свои обвинения, а с ними и любовь, что всегда их прощала, младшему может передать предельно просто, что и делает: одну ладонь оставляя в чужой, второй берет его осторожно за подбородок, подушечкой большого пальца лаская нежную, словно шелк, кожу, и своими губами не спеша накрывает Яновы, пытаясь, как только может, сделать второй поцелуй лучше, чем был за отсутствием опыта их трепетный первый.  И Чонин снова чувствует, что пока в чужих руках он безделушка, в руках Сынмина он драгоценность. Пока с другими он призрак, до которого никому нет дела, с Сынмином он чувствует, что важен, что без него никак. Потому на поцелуй, не задумываясь, отвечает и руками крепче обхватывает Кимову талию, пальчиками сминая приятную ткань, а губами чужие, что по-прежнему мягче были, чем что-либо на свете и оставался на которых до сих пор лимонный привкус. Ведь он тоже, если быть честным, хотел Сынмина целовать сейчас. Целовать нежно и глубоко, после еле касаясь, а потом кусая пухлые губы. Он взгляд на старшего, момент прекрасный разрывая на мгновение, поднимает и в глазах того замечает что-то до боли знакомое.  В тот раз он это описать не смог, не желая первооткрывателем становиться и неизведанное изучать не спеша. Но сейчас он описать увиденное сможет одним словом, и этого будет достаточно. Потому что было это ничем иным, как любовью. Пусть тогда это была, быть может, вовсе не она, но незаметный для всех, даже для Сынмина в тот миг самого, неизбежный процесс был запущен. Он создаст то самое вскоре слово, он его из нитей золотых умело вскоре сплетет, и незамеченным уже не останется. Как минимум – для Сынмина, как максимум – для того, кого он этой любовью из звездного света и лучей солнечных однажды полюбил. Она хранилась глубоко внутри, ждать терпеливо продолжая, ведь Сынмин – настоящий хрусталь, и стоит не тем рукам взять его – тут же треснет и раскрошится. Сынмин любовью своей боялся навредить. Навредить себе. Навредить Чонину. Пожалуй, второго он порой боялся даже больше.  Но Чонин... Чонину больно не было. Чонин бережно держал его любовь в своих ладонях.  И он держать ее бережно будет и дальше, так долго, как только сможет: целовать будет под каждым дождем, чужую макушку защищая капюшоном своим от влаги; будет просить на гитаре ему сыграть в голосовых, чтобы после вечерами переслушивать записи, что в мир, где царит лишь спокойствие и любовь, каждый раз его с заботой уносили; телефонные разговоры полюбит, ведь дело то было не в них, а в человеке на другом конце провода, и Сынмин средь таких себе первое место на долгие годы обеспечил.  Он будет в лучшее заставлять всегда верить: верить в ждущее их следующее лето, в котором они вновь воспоминания добавлять будут в поделенную на двоих коллекцию.  Он останется в их маленьком домике, он пустующим второе кресло ни за что не оставит и камину перегореть ни на миг не даст. Он быть последним лучше согласится сам, лучше их воспоминания сохранит в своих руках, если придется, но одним Сынмина не оставит никогда. Он себе пообещает, шепотом клятву даст звездам и его серебристой луне, и со старшим с тех пор будет рядом, отгоняя подальше все страхи от них и всю грусть, если только попробует та вернуться. Ведь его любовь – ниточки серебристые, его любовь – их личная на двоих луна. Его любовь – маяк во мраке полуночи, что последователей своих отыскал в пучине напрасных страхов и указывает им отныне на верный путь. Они от ставшего ленивым поцелуя переходят не спеша в объятия, что ощущаются самыми теплыми минутами жизни: им стоять так хочется до тех пор, пока не взойдет за место звезд рассветное солнце и не напомнит о новом дне, но, кажется, что сон прервет их быстрее. Вот только думать об этом совсем не хочется, и по домам, как бы лечь не хотелось, расходиться не охота: хочется лишь друг дружку греть продолжать своим теплом. Им не холодно вовсе: им по-прежнему светит их личное солнце – любовь, которой Сынмин полюбил в летний дождь мальчика звездного. Им светит ныне и красивая, как никогда, луна – любовь, которой звездный мальчик полюбил в тишину ночную Сынмина. Они – два беззаботных, влюбленных подростка: у них домашка в рюкзаках лежит не сделанная, тетради за день ни разу не открытые; у них кровать не заправлена, комната не проветрена и обитателя своего с самого утра не видавшая; у них ночь который раз бессонная и глаза на ходу закрываются, мечтая о мягкой подушке вместо колючего осеннего ветра.  Зато любовь у них теперь открытая, безграничная; зато сердца у них счастливые, как не были ни разу прежде; зато у них нити цветов солнца золотого и серебряной луны сплетены навеки так, что разорвать никогда уже не получится; зато меж слов во фразе: «купи мне лимонный сидр и покажи созвездие Андромеды» они читать вдвоем отныне будут скрытое в ней: «подари мне свою любовь». У них зато теперь свобода есть, что им ценнее всего на свете, и никакие наказания ей ни капельки не страшны. Любовь все поймет, любовь все простит, любовь никуда не исчезнет.  Чонин на старшем с каждым мигом виснет все сильнее, не замечая: не замечает он и то, как проваливается от усталости в сладкую полудрему. И правильно делает: ему бояться нечего, его старший, будить не желая, на руках донесет до самой в квартиру знакомую двери, про поцелуй в излюбленные ямочки на прощание не забывая и реализуя тем самым еще одну свою мечту. Он собственной усталости не почувствует от слова совсем, он слишком сильно будет счастлив, слишком будет сильно влюблен.  У них завтра будет долгий крайне день, ведь он наполнен будет их свободой, их любовью. Пусть они про домашку не вспомнят, пусть кровать не заправят и комнату пусть не проветрят: они даже не вспомнят, ведь они бесповоротно и до беспамятства влюблены, и влюблены они прямо сейчас.  И больше ничего в этом мире не кажется им значимым.