Звезды любят

Не пытаясь открыть сонные глаза на свет, что с непривычки казался до боли ярким, Чонин в одеяле нащупывает разбудивший его в который раз телефон. Сладкую дрему прерывать не хотелось до последнего луча солнца, однако парень вскакивает с кровати меньше, чем за секунду, обнаружив, что сон его переступить успел порог послеобеденного, а солнце встало часов так шесть назад. Но это обычное солнце, до него Яну дела особо нет. Его интересует его личное солнце, которое, кажется, уже планирует во всю кремацию младшего. — Я… это все каникулы, режим улетел немного, и вообще... ты как умудрился позвонить мне девять раз за три с половиной минуты?! — хрипит, записывая вместо ответа на звонок голосовое. — Давай там завтракай быстрей и выходи, я уже полчаса тут торчу под твоими окнами, а ты все дрыхнешь. Что снилось то хоть? — а после и чужое слушает. — Не бойся, кроме тебя мне давно уже ничего не снится. Скоро выйду. Чонин картинкой перед глазами видит, как старший свои закатывает, стоит ему из сети выйти. Сынмин навряд ли узнает когда-нибудь, что младший проснулся так поздно из-за поехавших швов на балаклаве, которые ему жизненно необходимо было исправить сию же секунду. Он этой работе отдал смиренно всю ночь прошедшую, а с ней раннее утро, потому натыкался сейчас на каждый угол попавшийся и грозился мысленно себе в глаза вставить по спичке, чтобы не уснуть ненароком посреди дня. Ах да, середина дня уже миновала. Хотя, учитывая то, через сколько часов Яну светит ближайший сон, день у него тянуться будет бесконечно, тем более он начаться только-только еще успел. На самом деле Чонину все чаще казалось, что подобно трикотажным швам уезжала куда-то за грань сознания здравая часть его мозга, а взамен ей приходило что-то совершенно логикой необъяснимое и ни одной не имеющее причины. Вот даже сейчас он, после быстрого завтрака и следующей за ним зубов тщательной чистки сидя в комнате у Енмин, которая на руку сыну ушла за продуктами на стол еще утром, ни одной не мог найти причины своих действий. Не мог объяснить, зачем берет ее умывалки, хотя раньше ему хватало холодной из под крана воды. Не мог объяснить, зачем потом губы увлажняет бальзамом и блеском клубничным подчеркивает, если обходился до этого дешевой гигиеничкой, которой на несколько месяцев ему хватало вполне себе. До этого. До чего «до этого»? Ян очередной взгляд на отражение свое кидает, попутно куртку теплую накидывая и завязывая поверх нее длинный шарф. Он улыбки сдержать не может, найдя наконец главную вещь его образа, что подарком являлась давнишним от Сынмина: вязаная шапочка нежно-розового оттенка щеки вгоняла в собственный цвет, но парень не обращал на эту ее странную способность внимания.  Не обращал точно также, как не обратил бы год назад на подобное чудо в целом. Он любимого цвета стеснялся и уверен был, что увидь его в таком прикиде ровесники, тотчас засмеяли бы, или по крайней мере не обошлись бы без шушуканий тихих, но парню прекрасно понятных и слышных. Никто не знал о том, что Чонин влюблен в пастельный оттенок розового. Год назад определенно никто.  Ким Сынмин однажды узнал любимый цвет того, кто ни с кем таким прежде не делился. Ким Сынмин однажды подарил ему шапочку с ушками этого самого цвета. Ким Сынмин признался однажды, что младший напоминает ему лисенка. Маленького светлого фенека с большими ушками и глубокими глазами, в которых Ким Сынмин однажды разглядел звезды.  В звезды увиденные Ким Сынмин однажды влюбился, не зная, что все, чем они были – это собственным его отражением. Фенек не думал отныне о других. Фенек в зеркало смотрелся и радовался, как ребенок, что за окном снегопад и он дождался наконец той погоды, в которую надеть можно будет его ушастую шапку и снежинки ловить языком. Быть может он и есть ребенок? Бесспорно.  Он ребенок, он настоящий ребенок каждый-прекаждый раз, когда рядом есть Ким Сынмин.  Он из подъезда выбегает с видом, будто пробежал километров десять, хотя всего лишь спустился с одного лестничного проема, и тут же глазами ищет вокруг фигуру знакомую. Фигура найтись не успевает: она пальцами холодными закрывает внезапно обзор, под нос хихикая и бросая затем что-то вроде доброго утра, засоней не забывая назвать и ярким смехом согревая чужую душу.  — Ты опять без перчаток! — парень ладошки красные ловит и жалеет, что смехом их согреть, как бы ему не хотелось, не получится, — Возьми тогда мои хотя бы.  — А ты? — старший на протянутые ему перчатки хмурится и намекает явно на то, что Яново беспокойство излишне, однако встретившись с чужим взглядом сдается, даже не пытаясь спорить. Тепло. Тепло, и непонятно от чего больше: от великоватых перчаток Чонина или от улыбки его солнечной, которая таять почему-то заставляет не снег, а Кима. Улыбка, ставшая однажды точкой невозврата. Он наглядеться на нее не может, и на то есть одна простая причина: улыбка эта была его чудом. Причина простая, а вот последствия сложные. Ужасно сложные, ведь чужие губы то и дело нестерпимо хотелось поцеловать. А потом еще раз. И еще раз. И еще… Взгляд вдруг падает на прижавшуюся к плечу розовую макушку. С лисьими ушами она выглядит настолько мило, что сердце едва выдерживает. Младший под руку с ним идет по стабильной привычке: шагать поодаль друг от друга теперь кажется чем-то абсолютно невозможным, неприятным и противоестественным, и пускай в Чонина любимом положении его ладонь не грелась мирно в кармане куртки, он выбирает то, к чему привык. Нет, не так. Он выбирает то, что ему необходимо. Прижаться к Сынмину, голову уложив на его плечо и пальчиками сжимая ткань чужих рукавов — зависимость, от которой не хотелось избавляться. Ею хотелось жить.  — Чонин, слушай, а ты умеешь кататься на коньках? — как бы внезапно не звучало. — Да, было дело, — Ян усмехается, детские истории судя по всему вспоминая. Он обязательно расскажет их Киму позже, — а что, мы идем на каток?  Младший за руку дергает непроизвольно, а в глазах его загораются игривые огоньки, не оставляющие Сынмину никакого выбора. Как он может такому повеселевшему фенеку отказать?  — Только при одном условии.  — Да что угодно! — Ты научишь и меня.  — Как скажешь, — голову наверх поднимает, — правда... хочешь ты этого или нет, тебе скорее всего придется там поцеловаться, — он взгляд спустя пару секунд переводит на старшего, моськой его непонимающей довольствуясь и хихикая себе под нос, — не со мной. Со льдом.  Фырканье. Теплые перчатки. Оказавшийся неподалеку сугроб. Быстрые умелые движения, немного громкого смеха, и: — Ау, за что?! — и в непослушного фенека летит четко крепкий снежок. Второй. Третий. Четвер…  —  Это не честно, я тебе перчатки свои отдал! — ноет Ян после хоть что-то голыми руками слепить провальной попытки.  — А уже все, уже поздно, ты сам так захотел! — пятый. На шестой младший вновь пытается взять реванш, но все, что он получает к восьмому – громкий чих и никакого тебе даже «будь здоров».  Вместо девятого Ким наконец подходит к бедному лисенку. Получает лишь столь же четкий, как и свои броски, удар в плечо – что ж, вполне заслуженно.  Чонин обернуться успевает к старшему спиной, пока тот равновесие себе возвращает, и корчит недовольную моську, словами подтверждая, что обиделся. Топает вперед, голову подняв кверху, и даже не догадывается, насколько огоньки, по прежнему мелькающие в его взгляде, и поджатая крайне мило улыбка выдают с потрохами настоящие его чувства.  Никогда еще Ян не был счастлив в Новый год так, как сейчас – это читалось в его глазах. Это было его настоящими чувствами.  И все бы ничего, как вдруг перед младшим появляется из ниоткуда стена, в которую он благополучно врезается. Стена же в свою очередь необычной оказывается и парня за талию ловит, а после улыбается смущенно и ловит уже собственный взгляд свой. И ловит она его ни на чем ином, как на чужих губах.  У Сынмина губы обветренные на морозе, сухие и все в мелких трещинках. У Чонина – нежные, сладкие и клубничные.  Сынмину хотелось Чонина поцеловать, чтобы нежность попробовать на вкус. Чонину хотелось Сынмина поцеловать, потому что это всем было, чем он живет. Чонину для Сынмина хотелось той самой нежностью стать, для которой замены не найти. Сынмину для Чонина хотелось стать той самой любовью, о которой снимают фильмы, о которой пишут книги и поют в песнях. Чонин губы Сынминовы накрывает не спеша своими, ощутимые едва касания на щеке чувствуя и мурашками крупными покрываясь с головы до ног. Любовь. Он чувствовал любовь. Сынмин губы Чониновы сминает мягко в ответ, вкус сладковатый на своих чувствуя, и, в кармане оставив перчатки, гладит кожу большим пальцем шелковую, остальными за подбородок притягивая и чужих тепло ощущая на талии сквозь одежду.  Нежность. Он чувствовал нежность. Свободу. Вдвоем они чувствовали бескрайнюю их тихой любви свободу, которой каждое мгновенье хотелось жить, о которой кричать хотелось так, чтобы звезды услышали, что белыми хлопьями отныне падали на их лица. Они на щеках оседали колким холодком, будто намечая на будущее россыпь веснушек, за что поблагодарит их летом солнце. Ни у кого их них, правда, веснушек не было, но это не расстраивало ничуть: быть может, они в этом сами и виноваты, ведь стоит единой снежинке их коснуться, ей оставить не давали и следа, губами согреть желая алую кожу и никогда себе в этом желании не отказывая.  — И все же тебе придется, — издевается, стоит им путь к заветному льду продолжить. Лисенок и никто другой.  — А вот и нет! Спорим? — после демонстративного рук на груди складывания и закатывания глаз кидает старший, отчаянно не желая целоваться ни с кем, кроме Чонина. А тот лишь улыбается широко в ответ и взгляд поднимает к небу. Он смешка тихого сдержать не может, ведь помнит по личному опыту, что без этого, как не старайся, не обойдется. Но уверенного в себе на все сто Сынмина, вприпрыжку силы свои летящего доказывать, расстраивать не хочется, уж слишком он выглядит забавно и мило. Настоящий щеночек.

❅ ❅ ❅

Завязанные сотней узлов шнурки, обжигающий ветер, колотящееся бешено сердце и хватка на талии чужих покрасневших рук. Ноги едва контролируются, что старшего вспомнить заставляет первые его шаги на скейте. Тогда он был один. Тогда все самому изучать приходилось на ошибках собственных, в то время как сейчас во всех смыслах под боком был тот, кто поддержит и руку подаст, если что не получится. Это вселяло уверенности, да такой, что спустя кругов три-четыре с объятиями Яна со спины он заметно ускорился и оказался впереди на пол катка, младшего у бортика оставляя и пускаясь навстречу ветру. Ветер холодом своим вдохнуть через раз давал, но Сынмину плевать: он знает, что все получится, ведь получилось и тогда, когда некому было в него и верить.  Яркий смех с нотками буллинга, скорость, что увеличиваться продолжала посекундно, различных приемов пробы неспешные, но уверенные, белые хлопья на щеках и длинных пальцах перчаток, желание Чонина перегнать сильнее и впечатление произвести, что он на победу в их шуточном споре вполне способен, скрип равномерный лезвия по накатанному льду. И вдруг резкий, громкий скрип. Внезапный. Но ведь так не должно быть.  Так не должно быть – Ким это понимает прекрасно и осознает, правда времени слишком много на это потратил. Он проиграл. Хотел все рекорды перепрыгнуть, а перепрыгнул лишь веру свою в успех, на поверхности сырой растянувшись и губы в полоску тонкую сжав, не давая второму крику вырваться, ибо первый за эффектом неожиданности сдержать не смог. Он бы отряхнулся мигом и, ерудной это все назвав, пошел бы дальше, но из-за разрушения жестокого реальностью его красивой в голове картинки было обидно, особенно перед младшим, что наверняка вовсю языком уже цокал и бормотал под нос «ну а я тебе что говорил?» — А на что мы вообще спорили? — единственное, чем реагирует, чужие ладони ощутив на плечах и перед собой любимые лисьи глаза увидев, в которых среди усмешек дружеских и подколов пряталась плохо обеспокоенности тень. Почему плохо? Потому что старший первым делом ее отличить смог, все тонкости чужого взгляда зная наизусть.  А ведь Ян на самом деле не на шутку испугался, потеряв макушку Сынминову из виду, а затем найдя ее носом ко льду и с улетевшей шапкой, что надевал ему сейчас на взлохмаченные волосы, пальцами челку для удобства заправляя назад. Он во всех грехах себя чуть было не обвинил, к желанию старшего на каток отвести их разом приравнивая, но стоило ему услышать неожиданный вопрос, что-то в его сознании явно перехватило пульт управления и нажало случайную абсолютно кнопку.  — У меня руки замерзли, — стоило ему с последней прядкой капризной разобраться, что Сынмину то и дело щекотала лицо, он перчатки свои во мгновенье ока на ладони родные возвращает, не давая и осознать ни себе, ни Киму, что он сейчас вообще сделал. Благо у старшего рука была чуть короче и кончики пальцев не доставали до конца «домиков» шерстяных, за счет чего их снять удалось легко и быстро: и вот через пару секунд он уже у противоположного края. Лисенок? Как никто другой.  — Эй, а руку подать?! — он обижен, ужасно зол и обижен: этот парень серьезно взял и умотал от несчастного человека с задницей на мокром льду и даже не соизволил помочь?!  Возмутительно. На его счастье Чонин не видел его многозначительного выражения лица, иначе пришлось бы обижаться еще и на то, что с него смеются во весь голос и ни капельки этого не скрывают. Но хмурый щеночек с открытым в удивлении ртом, признаться честно, и правда выглядел забавно до невозможности, особенно в том положении, где он находился. Он из этого самого положения выходит спешно, и погоня продолжается, правда теперь в убегающих оказался младший, в то время как Сынмин попутно своему полубегу-полускольжению еще и кричать что-то умудрялся, жаль только снегопад его слова растапливал и фенеку услышать не давал.  Ян и не заметил, как на глазах у него стемнело и небосвод из нежно-розового в глубокий синий превратился, намекая, что пора бы о времени вспомнить и темп потихоньку сбавлять, а не разгоняться для элемента очередного, придуманного им на лету.  А вот старший только за этим переходом и наблюдал последние полчаса, локтями о бортик опираясь всем весом – к конькам уже не осталось ни крупицы его доверия. Он лицо подставлял под крошечные светлячки-снежинки и в который раз понимал, что ничего не погружает его в столь стремительный, и в то же время плавный поток мыслей так, как это делает небо. Он звезды на нем рисовал в свободном порядке, зная, что обернется все обязательно красотой и особой гармонией, у которой, к слову, было собственное имя. Гармонию звали любовь.  Он три с копейками месяца назад под звездными небесами обрел свое счастье, что растет с тех пор, словно самый очаровательный на свете цветок у него в груди. Счастье звали любовь.  Он свой день рождения последний самым лучшим окрестил, что с ним когда-либо вообще случалось, ведь тогда он постиг самое прекрасное чувство в мире. Он нашел в тот день среди далеких звезд то, что давно уже рядом было настолько, насколько это возможно. Он нашел свою свободу. Свободу звали любовь.  Небесные светлячки отныне падали ему в ладони и пустые карманы, но таяли моментально и добраться холодом своим не могли до юного сердца, что бережно внутри хранило самую драгоценную во вселенной звездочку.  Драгоценностью Кимова сердца была тихая лунная любовь его звездного мальчика. — Ну как тебе? Я лучше целуюсь, да? — а вот и он. Маленький хитроглазый лис. Любит издеваться и хулиганить, с этим уже ничего не поделаешь. Зато свой. Прирученный.  — Пошли давай, — пробурчав фирменно, потянул Сынмин своего фенека за собой. Тот на секунду подумал даже, что единственное, чего старший для ухода куда подальше ждал, так это Чонина под руку взять, чтобы колено чересчур не ныло и нога не хромала. Да, лед был слишком скользким сегодня. Это просто невезение. И да, младший предельно верно все понял. Понял, и решение принял ситуацию заготовленными шутками не усугублять, а то останется иначе его щеночек совсем один. А этого он допустить ну никак себе позволить не может. Никогда. — Ты так сильно из-за этого расстроился что ли? — по дороге вполголоса спрашивает, выслушав чувственный рассказ парня о том, как по-другому он все представлял и как больно падать на только появившиеся синяки. Надо ему настроение в срочном порядке улучшить чем-то. Новый год как никак. Из рассказов должны быть лишь чудеса.  Он не подумал о том, что и так главным чудом был для Сынмина, причем не только сегодня, а каждый день. — Твои розовые уши поднимают мне настроение, — отвечает. — Это же ты мне их и подарил! — Вот видишь, я знаю толк в подарках: и тебе, и мне хорошо.  И пока старший в улыбке расплывался от собственной гениальности, что одновременно и глупостью ему казалось, лисенок его зачем-то назад развернулся и подошел к нему незаметно со спины.  — Что ты... — он договорить даже не успел: земля неожиданно из под ног пропала и руки вцепились механически в плечи Яновы, пока мозг в процессе осознания находился и лишь спустя секунд пять понял, что.. что он у фенека своего на руках.  — Пусти, надорвешься же, — а на лице чужом все та же улыбка, что перевернула в далеком августе весь Сынминов мир и живым для него стала доказательством, что чудеса существуют. И существуют они очень даже рядом.  — Сынмин, ты намного легче, чем я думал. Поешь сегодня за ужином хорошо, ладно? — Заткнись и пусти! — А если поцелую? Тепло. Губы сжаты в тонкую полоску, мышцы напряжены в попытках встать на ноги, а в глазах явно возмущение мелькает, но стоит младшему произнести всего три вырвавшихся слова, над которыми он не думал от слова совсем, становится поразительно тепло. Глаза загораются гирляндными огоньками, обветренные губы в немом согласии раскрываются, а в сознание прокрадывается потихоньку мысль, что поменяться местами в их летнем каноне было не такой уж и плохой идеей.  — И сразу отпус... — ему договорить опять-таки не дают: чужое дыхание жаром обдает холодную кожу, отчего он тает моментально, словно под палящими лучами солнца, что не погаснет никогда. И на улице мороз, но никто из них его не чувствует, ведь Чонин согрет Сынминовой любовью, что переплетается в поцелуе с его собственной золотыми нитями, а Сынмин согрет улыбкой, которую дарит ему Чонин. И на улице темно, но из-за туч им светит их личная луна, что тоже никогда не погаснет. Их луной была тихая Чонинова любовь. — Все, теперь пусти. — А ты договорить не ус... — Ты тоже, — палец покрасневший прислоняя к мягким губам, вновь к лицу чужому приближается и утопает в россыпи звезд, что мерцали нежно в глубоких до невероятности глазах. Красиво. Слишком красиво. Ах да, его ведь обещали отпустить. Как-то уже даже и перехотелось, если честно… — Мы, кстати, так и не успели посмотреть «Один дома» за выходные, — прерывает младший их яркий смех после того, как наконец вернул Сынмина на землю.  — Ты бы все равно уснул, — и то правда.  Однако Чонин в корне с ней не согласен: он палец указательный выставляет в знак протеста вперед и машет им у старшего прямо перед носом.  — Но я же не уснул, когда мы досматривали «Унесенных призраками»!  — Ты был на грани, я видел. — Сейчас опять на руки возьму!  — Эй! — Ким уж было намечает траекторию воображаемого снежка, подходя к небольшому сугробу у тропинки, да только стреляет в себя своим же оружием: снег-то холодный. А руки и без него до дрожи замерзшие. Он выдыхает громко при попытке в них хоть горсточку взять, хотя всю жизнь был уверен, что такая реакция только жутким мерзлякам присуща, кем себя отнюдь не считал.  Сзади слышится громкий смех, отчего парень демонстративно глаза закатывает и руки складывает на груди, но через секунду чужие на талии чувствует и смеяться автоматически начинает сам. Он просто не мог дуться, когда младший был на расстоянии менее, чем в несколько сантиметров.  Он тут же попадал под лучи своей любви, что излучала драгоценная улыбка. Это невыносимо. Невыносимо, но он готов, ведь в жизни не встречал ничего красивее, и потому считает, что оно того стоит. Ему перчатки долгожданные возвращают, не меняя позы, хотя впрочем не меняют они ее до самого порога в квартиру старшего. Они расстаются не более, чем на десять часов, но Ян домой все равно не хочет: он щеночка не отпускает до последнего, и лишь чмокнув его мимолетно в щечку вместо пожелания счастливого Рождества разворачивается и, прямо как в начале своего дня, сбегает со ступеней на крыльях ветра. Нет, не так. Улетает на крыльях своей любви.

❅ ❅ ❅

Чонин, стоит ему в комнате своей оказаться и закрыть до щелчка дверь, к высокому шкафу подходит и, встав на цыпочки, небольшую коробочку с верхней полки аккуратно достает. Она была пастельно-желтого цвета и с крайне милым серебристым бантиком, от вида которого у парня чуть слезы на глаза не наворачивались, но дело здесь было, к сожалению, отнюдь не в милоте. Дело было в нежелании эту милоту разрушить: минувшей ночью ему потребовалось не менее десяти попыток при свете телефона добиться той картинки, что была у него в голове. В голове, где все меньше было формул и заученных правил. Что же приходило им взамен? Он эти мысли откладывает и, сделав зачем-то фотографию его потрясающего банта на память, развязывает ленту и в коробочку подкладывает кое-что еще.  Варежки. Он купил для Сынмина под цвет своей шапки варежки, не думая о том, что с ними его щеночку будет гораздо легче лепить свою снежную артиллерию. Не думая, ведь главным он считал то, что щеночку будет тепло. Тепло и счастливо.  Сынмину тепло и счастливо тогда, когда младший рядом. Это аксиома, которую никакие варежки не заменят, но парни надеются искренне, что им и не придется. Ян нашел те, что захотелось ему подарить, далеко не сразу: пришлось обойти магазина три-четыре, чтобы в одном из них среди стеллажей с вязаными вещами найти милые комплекты, состоящие из пары варежек и шапки с ушами. Да, он увидел их просто потому, что узнал свой осенний подарок старшего. И он просто обязан был докупить оставшуюся часть комплекта. В иной ситуации он наверняка отказался бы от покупки из-за цены, но сейчас это было последнее, что волновало, ведь на сердце становилось невероятно тепло от мысли, что теперь у них впервые будет что-то парное. Что-то на двоих.  — Чонин, ты не мог бы… «Вот черт», – проносится у Яна в голове раз двести, стоит ему услышать тихие шаги и мамин голос, а после столь раздражающий скрип двери. Коробка как назло не находит себе опоры в шкафу с первого раза, отчего ему позорно приходится в полете ее ловить и судорожно возвращать на уготованное ей место, забывая про бантик, что видимо придется завязать уже после полуночи.  — Да, мам, что-то хотела? — старается выдавить голос непринужденный, но сложенные домиком брови Енмин говорят все сами за себя: он просто ужас как подозрителен.  Он не знает, что выглядит таковым в глазах матери уже месяцев так пять. — Хотела, чтобы ты мне овощи на салат помог нарезать, — кидает, уходя обратно на кухню, — Если не занят.  — Да, я уже иду! — после полуночи так после полуночи. Главное – не забыть.

❅ ❅ ❅

— Сынмин, — в динамик телефона шепчет, стоя в коридоре и взглядом сверля свой пуховик, что в темноте казался страшным монстром из детского сознания, — не мог бы ты… не мог бы ты чью-то куртку там стащить, а то мне кажется я маму сейчас разбужу, если не уже… если сможешь, конечно.  — Хорошо, кстати, возьми фотик. Потом узнаешь зачем, — эта просьба младшего до ушей улыбает, отчего он выполнить ее обещает непременно и возвращается в свою комнату, захватив с порога первую обувь.  На часах полтретьего ночи, однако, хоть и в начале дня Ян мечтал вернуться под одеяло и подремать еще немного, сейчас сна не было ни в одном глазу, в отличии от Енмин, которая вообще планировала лечь сразу после курантов. «Сразу» слегка затянулось, но тем не менее настало: и вот, спустя два с половиной часа после наступления нового года, Чонин стоит у окна в шапке, шарфе и протертых салфеткой ботинках, ибо белый подоконник хотелось сохранить белым, а не делать из него далматинца. Идея может и неплохая, но точно не сейчас.  «Не вздумай выходить, пока я не принесу тебе куртку, иначе проведем новогодние каникулы у твоей постели и с парной температурой, потому что я постоянно буду мельтешить рядом и дышать твоими бациллами» – читает сообщение младший, как только… как только спрыгивает на снег. Весело.  Благо вдалеке уже виднеется то и дело спотыкающаяся фигура, что заставляет пойти обрадованно навстречу, ведь в руках у этой самой фигуры ничто иное, как длинный пуховик… Громилы? Вот это он выбрал, конечно.  — Я же тебе написал: дождись меня! Только не говори, что не видел, — ворчит, помогая парню одеться и теребя попутно розовые ушки. Нет, все-таки он настоящий гений, раз купил такую шапку: ничто не подходит Яну так сильно, как она, — мне Громила сам куртку свою отдал, мол, ему она еще не скоро пригодится, — даже интересно, когда эта новогодняя тусовка, на которую старшего прийти заставили насильно, закончится. Дай бог к началу учебы. Хотя его не особо это все и волнует: он по стеночке из толпы ускользнул себе на радость, и смотрит сейчас в любимые глаза. Куда лучше пьяных танцев, особенно если вспомнить о его аллергии, из-за которой компашка Громилы посмеивается над ним по сей день, а Чонин пишет каждые полминуты, чтобы он случаем о ней не забыл, хотя прошло с запомнившегося всем случая уже без малого половина года.  — С наступившим новым годом, счастье ты мое, — улыбается Ким смущенно, младшему протягивая весьма тяжелый пакетик. Розовый. А на нем звездочки едва видны, что нарисованы желтым маркером.  Ян фотоаппарат пихает в карман и Сынминов подарок берет трепетно, от удивления и восторга губы сложив буквой о и восхищенно вздохнув. Он тут же, не заглядывая в пакетик, собирается и свое торжественно вручить, уже предвкушая чужую реакцию. — Теперь моя очередь! Моя оче… моя… — он по второму карману судорожно ладошкой бьет, искренне не понимая, в чем дело. Ах да, это же куртка Громилы. Стоп…  Парень круг делает на месте, взглядом, полным тревоги, бегая во все стороны под недоумевающий Кимов, и только спустя секунд десять до него доходит, что…  Он не то, чтобы забыл завязать несчастный бантик.  Он свою желтую коробочку благополучно забыл в шкафу. Желтую коробочку, что девятьсот девяносто девять триллионов раз в степени бесконечности покрывалась благим матом, ибо бантик попытка за попыткой лишь жалкой пародией на что-то изящное получался. Желтую коробочку, что он два раза чуть было с концами не придавил, пугаясь вошедшей в комнату мамы, и это если не считая того случая, как подарок чудом не улетел прямиком в открытое окно.  Он прошел с этой желтой коробочкой семь кругов ада для того, чтобы первого января взять и напрочь о ней забыть? Чонин на старшего взгляд, полный внутренней разрушенности поднимает, и, забивая на нанесенный перед выходом блеск, губу прикусывает до боли, потому что… потому что он идиот. Слов не подобрать, чтобы описать насколько. — Да ладно тебе, подумаешь. У нас еще вся жизнь впереди, — обводит ладонью туманный от снега небосвод, садясь рядом с Яном и руку вторую укладывая на его плечо. И да, младший мгновением назад опустился на корточки. Слишком все это было несправедливо и обидно.  — Я просто… я просто… я так над ним мучился, — последнее слово растянув, голову прячет в сырых перчатках, что с вечера не успели высохнуть.  — Давай вернемся? Она по любому крепко спит, раз с первого раза не проснулась, — предлагает старший. Ему, если честно, все равно, он бы обрадовался, даже если Чонин пришел бы к нему с пустыми руками и словами «Твой главный подарок – это я», но утешить своего лисенка любыми способами ему жизненно необходимо. Грех в такой день с кислой миной ходить, так ведь? 

❅ ❅ ❅

Они идут осторожно к подъезду Яна, параллельно план действий обдумывая, ведь провалиться из-за такой ерунды – последнее, чего им хотелось.  Чонин уже к окну приоткрытому неспеша подходит, намечая себе траекторию прыжка и угол, под которым окно открывать, чтобы не скрипнуло, а также с какой силой ему следует на пол в комнате наступать, чтобы Енмин гарантированно не проснулась. Лишь бы получилось, лишь бы получилось, лишь бы… что это там за звук? Будто кто-то идет… причем будто бы ни на кого иного, как на них. Что за..?  — Ты, кажется, что-то забыл.  Ступор. Долгий, без возможности вернуться отключающий от мира ступор, что забыть заставляет не то, что какой-то там подарок, а личное имя, до тех пор пока до последней оставшейся клетки наконец не дойдет, что перед ним стоит никто иной, кроме как собственной, черт подери, персоной, госпожа Ян Енмин. Госпожа его мама родная. Госпожа, которой он полгода тому назад пообещал, что не будет общаться с тем, в чьей скромной компании она только что застукала его в бог не знает какой час ночи, да еще и огромной черной куртке, что вообще впервые в жизни видела.  Но гвоздем программы несомненно являлось то, что в руках у этой самой госпожи была… заветная желтая коробочка.  С бантиком. Бантик по красоте своей превышал все предыдущие вместе взятые, что Яна отмереть наконец заставило и взять протянутое ему благословенье. — Счастливого Нового года, — уходя, словно мираж, выдуманный не спавшим сутки подростком, кидает искренне оторопевшему Сынмину, что в тот момент, признаться честно, думал лишь об одном... разве ей не холодно в этом атласном домашнем халате? Судя по всему, розовый и ходить зимой в чем придется – это у них семейное. Что ж, ладно, допустим…  Дверь подъезда закрылась. Закрылась, и в квартире наверняка уже тоже, но Чонин по-прежнему не мог прийти в себя.  Мама. Увидела. Его. Ночью. Вместе с Ким, чтоб его, Сынмином. Такого Нового года у него еще, пожалуй, никогда не было. Эмоциональные качели не хуже его дворовых, что спокойно сейчас пустовали, покрытыми будучи слоем выпавшего снега. — Она мне... — взгляд на старшего поднимает после того, как тот в чувства его приводил щелчками пальцев, и хочет было сказать, с чего вся паника, да лишь губу в который раз закусывает, — хотя ладно, забей.  — Что? Что она тебе сказала?  — С Новым годом! — вдруг вспомнил про свой неврученный подарок Ян, протягивая настойчиво многострадальную коробку. Сынмин на темы произошедшую резко смену глаза округляет и в голове устраивает штурм, размышляя, что же такого могла наговорить Енмин, но подарок тем не менее принимает с яркой улыбкой и спрашивает тут же, можно ли прямо сейчас его открыть.  — Эээ, ну, вообще, — волосы заправляет за ухо, наблюдая, как после его согласия развязывался мамин безупречный бант, — я хотел какого-то светлого цвета, но когда я ходил за пряжей в первый раз, был только бирюзовый, вот… потом я все-таки купил светло-желтый, и даже начал другую, но закончить не успел. Там еще слишком много осталось… Так что это, можно сказать, мой первый раз, — теперь и за второе ухо, — А варежки… там тоже желтого не было. Взял розовые, надеюсь... — тепло. И далеко не только на сухих от мороза и ранок губах. На сердце до невероятности становится тепло, стоит старшему вперед наклонится и согреть своим дыханием чужую холодную кожу, ибо слушать больше не было сил то, в чем нету смысла. Ведь это был самый лучший подарок за всю его жизнь, и ничего он больше не хочет и слышать. — Ты, — начинает Сынмин вполголоса, руку уронив на чужое плечо и оставаясь настолько близко, что читать можно по губам, — самый лучший парень на свете, и только подумай мне на это хоть что-то сказать.  У младшего щеки в миг краснеют так, что свести все на холод звучит слишком глупо, чтобы даже попробовать. Он голову вниз опускает и улыбается застенчиво, признавая, что в любви. В бескрайней звездной любви. — О, а это что такое? — из балаклавы, что Ким надевает тут же, шапку свою оставляя небрежно в коробочке, вдруг выпадает в лапы снежного ветра небольшая записка. Нет, он ни в коем случае не даст ей улететь. Чонин хмыкает, глядя на то, как старший поймать ревностно пытается сливающуюся с белыми хлопьями бумажку, и как радуется, держа ее наконец своими новыми рукавицами. Их, правда, снять ненадолго приходится, ибо прочитать письмецо, обклеенное щедро различными милыми наклеечками, хотелось здесь и сейчас.  «С наступившим новым годом, солнце мое. Я люблю тебя: люблю под луной, люблю под звездами, люблю под дождем, снегом и капелью, и это никогда не изменится, потому что ты – моя первая любовь. А первая любовь – навсегда. Будь счастлив в этом году, и тогда счастливым буду и я. 

Люблю тебя, 

твой фенек, Ян Чонин»

— Я думал, ты дома это все читать будешь, — бурчит себе под нос, не зная, куда от смущения и деться. Может, в сугроб залезть? Не получится, уши спалят. Улететь на далекие звезды? Он ведь и звездный мальчик тоже. Только вот сквозь вьюгу созвездия разглядеть не получается. Нужно же было ветру так разыграться именно сегодня… Чонин такую погоду не особо любит. Он любит весну; любит шелест зеленых листьев и по особенному прекрасные весенние цветы; любит бродить в широких рубашках по тихим улицам, переходя нередко на скейт; любит ночами теплыми лежать под открытым небом и безмолвно любоваться на звезды молчаливые, не догадываясь, что сам когда-то заставил их замолчать. Он не верил в то, что они его слушают. Но звезды слушали, они всегда его слушали. Они услышанное передали однажды мальчику по имени Ким Сынмин, позволив ему быть первым, кому отворят все двери и все ключи отдадут от замков на сердце звездного. Так и случилось.  Потому Чонин был дитей созвездий, небесных светлячков, приведших его однажды к бескрайней свободе, что звалась любовью. Первой любовью. Летом он самый что ни на есть звездный мальчик, однако зимой, когда светлячки его кружаться стремительно в воздухе, полном холода и сильного ветра, он становиться маленьким светлым лисенком, что прячет под лапкой от метели ушастую мордочку.  У фенеков зачастую шерсть нежно-песочного цвета, и, казалось бы, что в этом такого особого, да только…  Да только это и есть любимый цвет солнечного мальчика, что влюбился однажды в чужие звезды. Мальчика по имени Ким Сынмин.  — Ты, кстати, так до сих пор и не посмотрел, что в твоем подарке, — а вот и он. Прочитав, бумажку драгоценную прячет во внутренний карман, попутно моргая непрерывно, чего, к счастью, младший из-за тумана снежного не видит. Главное носом не шмыгнуть случайно. Навряд ли он сможет убедить, что это лишь насморк.  Ян тут же в пакетик заглядывает нетерпеливо, и рот спустя пару секунд открывает чуть ли не шире зевка, ведь в руках у него оказывается тяжелая коробка, на которой черным по белому написано: — Проектор со звездами?! — он пищит, не скрывая, и понять не может, как такая идея вообще пришла его щеночку в голову, ибо… черт возьми, это гениально.  — Я, правда, без записки, но могу устно.  — Давай, мне интересно, что ты там успел придумать.  — Эй! Может я готовился? — Ага, ты еще скажи, что эти три вмятины до тебя были и все из-за почты.  — Так и есть! — Ну-ну.  Настолько глупые, что одновременно закатывают по самую макушку глаза.  — В общем, Чонин, я… да не улыбайся ты так, хватит держать меня за идиота! Я… я очень тебя люблю, и… ты самое лучшее, что случалось со мной в этом году, и… я, честно признаться, прослезился, пока читал твою записку, потому что… потому что я тоже буду счастливым, если счастлив будешь ты. И… — да, его же оружием, и да, ему ни капельки не стыдно.  Сынмин речь чужую прерывал поцелуем, потому что слышал одну ерунду. Чонин речь прерывал поцелуем, потому что до Андромеды и обратно смущался. Они разные. Они в любви.

❅ ❅ ❅

Все горки в излюбленном парке засыпаны пушистым снегом, однако это нисколько не меняло той привязанности, что навечно закреплена была у парней к сему месту. Здесь положила свое начало их дружба. Здесь проходили все беззаботные прогулки летние. Здесь они ночи напролет смотрели на звезды, а звезды смотрели на них. Здесь они одной из ночей осенних впервые поцеловались, а звезды впервые охраняли за место сна нечто другое, нечто более важное. Здесь звезды впервые охраняли чужую любовь. — Сынмин, — по руке на талии и второй на чужом плече Ким и без слов понимает, что у младшего на уме, но договорить на этот раз позволяет, — давай танцевать?  У Чонина – та же улыбка. У Сынмина – те же чувства, что внутри теплом растекаются и парня в лужу превращают того же летнего дождя.  У Чонина – все те же звезды, что сияют мягко в глубоких, словно отдельная вселенная, глазах. У Сынмина – все то же единственное желание: лишь бы ни одна звездочка из тех, что он сейчас видел, никогда не погасла. И тогда он будет счастлив.  А когда счастлив Сынмин, счастлив и Чонин. Ведь все те звезды, что мерцают у него во взгляде – по-прежнему лишь Сынминово отражение и ничего больше. — А ты веришь в чудо? — внезапные повороты в философию – это целиком и полностью по Яновой части.  — Ну я же не могу отрицать твоего существования, милый, — а вот внезапные подкаты, после которых лицо в подушку огромную хочется спрятать и уйти далеко в закат – целиком и полностью по Кимовой. Они все еще разные. Они все еще в любви.  Они все еще растаять не дают светлячкам-снежинкам на щеках, слова всевозможные заменяя нежными до трепета поцелуями, что забыть своим теплом заставляют о температуре вокруг. У них в душе пестрит своими красками ранняя осень; у них сентябрь легким ветерком ерошит волосы и кожи касается эфемерно, не пытаясь на себя внимание перетягивать и наблюдая со стороны за неспешным танцем двух юношей, что зачастили на его безлюдное место и, как ни странно, очень даже вписались своей безмятежностью в его картину тишины.  Куда девается легкий сентябрьский ветер зимой? Улетает в теплые страны? Быть может, стоит последовать за ним? Ах да, в этом, пожалуй, нет никакой необходимости.  Двум юношам, что так любили в заброшенном скейт парке танцевать, было невероятно тепло не в погоду соответствующую, а всегда, когда они вместе. — Что ты… Боже, даже мой дед этого не танцевал!  — Ну я же не твой дед, — нет, никакие они не юноши, — Давим окурок левой ногой, давим окурок правой ногой… что? — Ты же обещал, что не будешь пить из солидарности!  — Идиот, мне бы все равно не дали!  — Тебя бы это не остановило. Думаешь, я тебя не знаю? Ай! — чуть не упал, уворачиваясь от внезапного огня по балаклаве, — Между прочим, я теперь тоже лепить могу, и между прочим благодаря тебе!  — Кто первый упадет, тот второго до дома провожает, — предложил, получив по пуховику, который смело можно было назвать его личным бронежилетом. Что ж, уже преимущество. — Как же ты меня проводишь, если ты уснешь? — а вот это было зря. Очень зря.  — А с чего это ты решил, что это я тебя провожать буду?  — Хочешь сказать, мне еще тебя вместе с проектором на руках тащить придется?  — Нет, тащить меня не надо. Меня надо носить, — рывок, быстрый рывок в сторону, иначе от бронежилета и нитки не останется. А его еще потом возвращать. Вьюга откровенно не понимала, как эти два глупыша уже битый час ее нагло обгоняют в раз десять, беспросветный белый туман поднимая на весь парк и за его пределы, обходя нередко в качестве приема с обратной стороны.  — Дайте! Мне! Точку! Опоры! И я переверну Землю, чтобы ты, неваляшка чертова, наконец упала! — один слог – один снежок. И даже так этот ваш Ким Сынмин на ногах оставался. Хоть с бубном пред ним пляши. У Яна все просчитано до каждого миллиметра, в то время как старший еще даже недолепленными снежками кидается хаотично и в рандомную сторону, зная, что какой-нибудь да попадет туда, куда надо, уничтожая чужую куртку. А ведь ее еще возвращать… Младший вдруг резко поворачивает и в сторону убегает, атаковать намереваясь оттуда, откуда не ждут. Он бежит стремительно, в который раз метель обгоняя и предвкушая попутно, как любоваться будет Сынмином, растянувшимся на снегу. Недолго совсем осталось. Совсем недолго. Совсем…  — Ай!.. Проклятье… Или совсем не осталось. Ведь как может оставаться недолго до того, чего никогда уже не будет?.. Чертова горка, и как ее вообще так засыпало... И нет, он ни за что не хочет признавать, что наиболее вероятным виновником является он. Бред какой-то. Ким к черной точке средь пустыни белоснежной подходит, слыша оттуда шепотом льющиеся отборные маты. Ай-ай, а еще невинным подростком в школе называется. И как вот не стыдно?  — Хватит уже ржать, будто ты припадок словил и все, что тебе осталось – это кладбище выбрать и цвет для гроба, — с лица растаявшие хлопья стирая, что влагой ледяной кололи поалевшую кожу, ворчит смято под забитый нос. Если он сляжет с температурой, вина целиком и полностью на старшем будет, и пусть тот хоть буркнуть на это что-нибудь попробует.  — Это карма за каток. Ты мне, кстати, даже встать тогда не помог, так что по логике, я имею полное право оставить тебя здесь, даже если ты уснешь.  — Да с чего ты… — Но, так уж и быть, я не буду этого делать.  — Честь-то какая, — глаза вылупляет саркастично, на чужие поднимая взгляд.  Сынмин присел у головы ушастой так, что Ян пред ним был словно вверх ногами. Забавный. Ему щеки хотелось греть теплыми ладошками, да только навряд ли сработает – рукавицы после долгого боя промокли насквозь.  Но он проблемы в этом не видит: ему другой способ приходит на ум, что лучше намного сырых его варежек, да и плюсом ко всему решит заодно и второй вопрос – как ему фенека проигравшего развеселить, хоть он отчасти уже и сделал это, ибо на лице чужом, несмотря на всю хмурость, сияла драгоценная улыбка, а с ней и любимый слышался Чонинов смех. У него смех был особенным – мягким, не сильно громким и до нежности приятным на слух, словно любимая песня, что хотелось слушать снова и снова.  Старший его прервать решается, сладкие губы накрывая своими и подумать забыв о том, как он себе вообще в такой позе поцелуй представляет. Ему Ян отвечает неспешно и ощутимо едва, ведь расслабиться всем телом хотелось под лучами своего солнца, от которого извечно за место снега таял он сам. — Ты чего? — однако спустя пару-тройку секунд замирает резко, в одну точку нечитаемым взглядом продолжая смотреть даже после того, как оказался мгновенно под непонимающим Кима. — Фотоаппарат.  — Что?  Вместо ответа он столь же резко из кармана достает свой фотик, что будто в Северном Ледовитом искупался, и настойчиво по нему стучит, пытаясь весь снег высыпать из всевозможных щелей.

❅ ❅ ❅

— Если он не заработает, я прикончу тебя, — бормотать не перестает, быстрым шагом из парка топая в неизвестном направлении, ибо вел его старший, заверив, что знает неподалеку нужное место, где можно задешево их бедолагу исправить и починить. — Мы уже почти пришли, сейчас… сейчас… — темп помаленьку сбавляет, озираясь бегло по сторонам и ища заветную вывеску.  Чонин тем временем сзади плетется, параллельно пострадавшего всеми силами пробуя к жизни смертной вернуть и в то же время понимая, что сделал уже более чем достаточно, чтобы убедиться, что в одиночку все бестолку. Он вперед не смотрит совершенно, из-за чего в определенный момент, фотик и без того многострадальный роняя, вписывается в из ниоткуда появившуюся пред ним стену. А звездные законы гласят: все стены подобные неизменно являются одним единственным человеком, имя которому – Ким Сынмин. Ну или Ким, мать твою, Сынмин. Младший бы сейчас однозначно второе выбрал, ведь… с какого перепугу он стоит и ржет?  — Ну и где там твоя волшебная лавочка, где исправить могут все на све… — взгляд переведя туда, где остановилась чужая ладонь розовая, Ян раз в двухсотый за день в ступор впадает.  Да, вывеску они нашли. Да только вот под этой самой вывеской табличка висела, на которой черным по белому написано одно слово. И начинается оно на букву «З».  Ким готов уже ко всем возможным атакам, на которые фенек его способен: он уже и кладбище выбрал, и гроб, и эпитафию, и в голове расписал завещание, где единственное, что ему осталось – решить, в чьи же надежные руки отдать его лисенка, и никак все не мог в своей памяти найти того, кому бы столь большую ответственность передал. У него внутри мозговой штурм самый настоящий, а по законам звезд сию тревогу прекратить может только одно, и он вдруг средь громких мыслей это самое «одно» и… стоп, а ему-то с какого перепугу смеяться вздумалось? Но заразительно – жуть.  Смеются теперь вместе. Чего смеются? Непонятно. До чего же странные. Влюбленные, наверно. — Нет, сам главно весь день говорил: уснешь, уснешь, тебя как заклинило, а в итоге больше меня зеваешь, — ворчит, стоит им успокоится и повернуть в сторону дороги к Кимову дому. — Я, между прочим, в пол десятого утра встал, а не как некоторые, — на последнем слове Чонина взглядом сверлит насквозь, отчего тот хихикать лишь начинает, глядя на бирюзовую виновницу своей бессонной ночи.  Он боялся, что Сынмину что-то может не понравится, однако он никогда не боялся того, что щеночку что-то может не пойти: ему к лицу абсолютно все. Ян старшего продолжил бы считать самым красивым парнем во вселенной, даже если тот на себя напялил бы – клишированный пример – пакет от мусора, ведь он по кончики своих ушей нежно-розовых влюблен.  — Слушай.., — этот самый парень чужие вдруг обрывает мысли, — я конечно надеялся, что мы это сфоткаем, но раз не судьба, то... в любом случае, стой здесь и никуда не уходи. Я быстро.  И ушел. Который это ступор за день? Двухсот первый? Что ж, он начинает смиряться. Хотя Ким вроде как уже бежит впопыхах обратно. Может все-таки решил честь сделать и сказанное объяснить?  — Развернись. Только не подсматривай, — за плечи поворачивает в обратную сторону, тут же вновь куда-то убегая. Ой, ну и больно надо было… Он, несмотря на нотки возмущения глубоко внутри, терпеливо и смиренно приколиста своего ждал, не двигаясь все те десять с лишним минут, за которые тот соизволил вернуться, с особым интригующим трепетом еще издалека крича лицом к нему стать, и – самое главное – только после открыть глаза.  И, черт возьми, оно того стоило. Ведь за спиной Сынмин, ужасно волнуясь, нес ничто иное, как… как полный нежности букет белых лилий. Букет. Белых. Лилий. Да, до полного осознания младшему определенно еще очень и очень далеко. Он, назад бесконтрольно отступая на шаг-второй и вдыхая громко, ладонями длинными прячет краской залитое в миг лицо, и нет, никак это не связано с завывающей во весь голос метелью, что цветы наклоняла бездушно вбок, отчего их аккуратно обнять хотелось и поделиться огромной курткой. Он стоял бы так до бесконечности, умирая от красоты всего того, что мог сейчас глазами своими видеть: белые хлопья по воздуху вихрем разлетались, сливаясь со столь любимыми им цветами, что в руках держал самый красивый парень во Вселенной. Нет, не вздумайте его будить. Не вздумайте: он готов проспать все зимние каникулы, да хоть весь учебный год, проснуться чтобы первого июня и сон до восхищения волшебный никогда не забыть. Или это не сон… Он уже ни в чем не уверен.  А Ким на лисенка своего смотрит, нижнюю губу прикусывая, и чистосердечно признает: он до невероятности очарован. Он в мальчика, что без ума от лилий, навеки и бесповоротно влюблен.  Они посреди тротуара целуются так, что их из школы бы исключили, но ведь... но ведь какой дурак будет первым днем нового года в пять утра бродить по улочкам с закрытыми магазинами, кроме как они вдвоем? Никто. Главное – букет случайно из левой руки не выронить.  Да, им обоим определенно никогда еще не было так тепло, как сейчас. Они непременно до дома Сынминова под ручку пойдут счастливыми. Счастливыми, беззаботными и влюбленными. Ян только и будет, что цветами белоснежными восхищаться и щеночка своего чмокать по всему лицу. Старший только и будет, что на радостного фенека своего любоваться и щеки чужим губам подставлять, у коих давно весь блеск стерся, но это не волновало абсолютно ни одного. Ведь они счастливые, беззаботные и влюбленные. И происходит это все наяву. Они в очередной раз снежинки с обветренной кожи на прощанье растопят нежностью ленивых поцелуев, мягким теплом передавая свои тихие чувства, которыми хотелось жить.  Они про куртку Громилову по итогу забывают вовсе, о чем младший вспоминает на полпути домой, и Киму встревоженно отписывается, что готов, если надо, хоть прямо сейчас вернуть, но тот уверяет предельно спокойно, что в целом дата возврата не так уж и важна.  Минхо, разумеется, поворчит сначала, ибо помимо задержки они еще и чистого места на ней не оставили, однако в душе признается, что ему для этих двоих ничего не жалко. Он вслух об этом не скажет никогда, но ему и не передать, как он был счастлив, узнав о счастье Сынмина. Он для этого самого счастья готов на все, потому не пожадничал бы, даже если б ему куртку так бы и не вернули. Ведь у счастья Сынмина есть имя, и звучит оно никак иначе, как Ян Чонин. Ян Чонин, который тем временем в подъезд тихонько заходит, понимая, что ему не поможет уже ничего, и взгляд кидая мельком на часы. Двадцать минут шестого. Перекреститься бы. 

❅ ❅ ❅

— Почему ты раньше мне не рассказывал? — сербая неспешно чай, интересуется Енмин, выслушав далеко не короткую историю от сына.  — Ну… — ухо по привычке трогает, в сознании тучи пыли поднимая и в разные стороны все раскидывая в поисках ответа, — я сомневался в том, что… — и губы поджимает, пытаясь хоть как-то мысли сформулировать, — я… я не думал, что ты… примешь это…  — Я, мать твою, мать твоя, и приму тебя абсолютно любым! — мда, адекватная структура предложений – это точно не про их семью. Чонин не выдерживает и ярким смехом заливается моментально, а вслед за ним и старшая Ян.  Поверить невозможно: они сидят в седьмом часу утра на кухне, пьют чай и смеются после того, как он вывалил маме все, что за полгода накопилось в отделе мозга под названием «секреты, врать до последнего», и… и вмиг все стало так просто.  Это однозначно лучшее начало года за всю его жизнь. А ведь Енмин обо всем догадываться начала еще прошлым летом, день за днем новую пищу получая для размышлений и подкрепления различных гипотез, что множиться продолжали у нее в голове.  И сколько бы у нее этих самых гипотез не было, одно она видела, нет, чувствовала безошибочно: ее сын никогда еще не был таким счастливым, как сейчас. А когда счастлив Чонин – счастлива и она. — Мам, слушай, а как ты вообще придумала это... ну…  — Выйти с подарком? — кивает, — Просыпаюсь я, значит, и иду воды попить, — «вовремя конечно» пролетает у обоих в голове, — и вижу: тебя нет.  Енмин вдруг делает долгую паузу, что Яна заставляет напрячься.  — А подарок – здесь, — черт, да он с ума с ней сойдет однажды, — Потом к окну подхожу, и вижу вдалеке две фигуры, одну из которых я сразу узнала по розовой…  — Ее мне, кстати, тоже он подарил, — вырвалось у Чонина на автомате.  — Правда? — она к сыну, улыбаясь до крайности тепло, поворачивается, и тот смущается в бог знает который за долгий день раз, — Тебе очень подходит. Так вот, по ушастой шапке узнаю, что это ты, и в какой-то заляпанной черной куртке… Хотя, по правде говоря, я бы на твоем месте тоже не решилась своей шуршать и стащила бы с бомжа.  — Но я не стащил с бомжа! — Ян старшая бровь заинтересованно выгибает и он под взглядом чужим теряется, забывая, как хотел их мудреную систему объяснить, — Это мне друг Сынмина дал.  Енмин на это лишь вздыхает многозначительно, едва заметно улыбнувшись, и затем продолжает: — Ну так вот, я и думаю: не дело же – на встречу пришел, а подарок дома забыл. И да, кстати, прости за то, что все никак не давала тебе завязать этот бантик.  — У тебя все равно лучше получилось, чем все мои попытки вместе взятые, — хмурится. — Могу научить, — а это ее предложение улыбает вмиг, — Ну а дальше ты сам все видел.  Тепло. Ян не знает, куда деть все то тепло на душе, что получить успел в только-только начавшийся год: он на месте больше стоять не может и к маме, не сдержавшись, в объятия бросается, в самые-самые крепкие объятия, на которые только способен. У них так давно такого не было.  Чонин обещал себе на протяжении всех трех месяцев изо дня в день, что вскоре обязательно о тихой любви своей и о счастье звездном расскажет, но каждый раз напротив шаг назад делал от Енмин и отдалялся все сильнее, пытаясь обыкновенным казаться в ее глазах.  Чонин всегда был для нее особенным. И потому она почувствовала сразу, когда его таковым в глубине души назвал трепетно кто-то другой. Чонин достоин был самой искренней и бескрайней любви на свете, и потому она не расспрашивала его, в глубоких глазах светлячками-созвездиями эту самую любовь увидев.  Она уверена была: Чонин когда-нибудь вполголоса ей расскажет, кто в лунную ночь зажег, не осознавая, звезды перегоревшие, сумев их шепот услышать не в качестве слов, а во взгляде, в биении сердца и в молчании извечном души.  — Ты не представляешь, как я рада, что ты счастлив, Чонин, — и она дождалась. Парень голову опускает и лбом прижимается к чужому плечу, чувствуя, что глаза уже на мокром месте и пытаясь ненароком не всхлипнуть, ведь теперь уже никакой простудой не обманешь. Когда вообще Енмин успела стать таким Шерлоком? Исходя из ее лица во время рассказа Яна, как минимум о половине событий она знала, а о второй догадывалась, и… и зачем-то продолжала делать вид, что у парня прекрасно получается играть роль самого обычного Чонина на свете.  — Мам, слушай, — парень вдруг отстраняется резко, будто на него кипятком кто брызнул, — а как ты поняла, что… что это Сынмин, а не…  — А не серийный убийца и что тебя не украли? — Да! — Серийным убийцам, насколько я знаю, не кричат на всю улицу, что сейчас твоя очередь дарить подарок, — и то справедливо. — Ты знаешь, я сейчас вспомнил, что, смотря в тот момент в окно, мне показалось, что там что-то не так. Теперь я понял, что это ты просто свет не выключила.  — Ну уж извините, ты меня тоже нехило заставил тогда понервничать. Если бы не открытое окно и тапочки под подоконником, что заставили меня первым делом на улицу посмотреть, я бы уже все морги обзвонила.  — Черт, тапочки… — Ян переносицу сжимает и губы кривит разочарованно, — Я же даже придумал, куда их деть!  Енмин хмыкает понимающе и, развернуться в сторону двери до конца не успевая, чувствует со спины мягких объятий хватку нежную на плечах.  Чонину не хотелось, чтобы она уходила. Ему хотелось после длинного душевного разговора с ней вместе о чем-нибудь помолчать. Ведь в тишине можно многое, хоть и не слухом, но сердцем услышать, о чем он знает отныне по собственному опыту. — Я.., — и все же безо всхлипа единого не выходит, — Я скучал.

❅ ❅ ❅

Тишина. Звездный небосвод в цветах заката на потолке. Расслабленная улыбка. С ног по кончики волос тепло, о котором он прежде лишь мечтать мог томными вечерами. Ровное биение сердца. Мысли, что не были ни громкими, ни навязчивыми. Мысли, что были о чуде.  Каким он был год назад? Вроде бы тем же самым Ян Чонином, тем же самым обычным подростком без каких-либо целей и планов на жизнь. Вроде бы ничего с тех пор и не изменилось, по крайней мере на первый взгляд. А может, в этом-то все и дело, что лишь на первый? Ян Чонин всегда был простым: хорошо учился в школе, не выделялся среди ровесников, не особо парился о внешнем виде и не стремился стать для кого-то особенным. Он был полевой ромашкой среди искусственно выведенных для декора цветов, и менять ему в этом отнюдь ничего не хотелось.  Полевую ромашку нетрудно не заметить в толпе особенных, ведь как простотой можно стать для других драгоценным? Ян Чонин никогда не был драгоценным. Он не верил никогда, что такое вообще возможно, пока вдруг один мальчик с именем Ким Сынмин не разглядел средь толпы маленький желтый диск, окруженный белыми, чуть помятыми лепестками. У Чонина всегда были слегка взлохмаченные волосы. Так просто. Этот мальчик Чонинову простоту однажды особенной посчитал. Нет, не так. Он считать, в отличии от Яна, не умел: он драгоценность чужой простоты однажды связью некой почувствовал, словно тонкими нитями, что осталось лишь с чем-то еще аккуратно сплести. Чонин этому мальчику не поверил сначала: ему не нужна была ни забота, ни внимание, ни дружба, ни уж тем более чувства. Он этого мальчика окрестил пустышкой и навязчивым прилипалой, у которого и так друзей – целый хоровод. Зачем ему Ян Чонин?  Мальчик по имени Ким Сынмин и сам не знал. Сердце шептало, что Чонин покажет ему свободу. Раньше он был уверен, что у него нет сердца. Однако с появлением младшего в его жизни в это верилось с большим трудом, ибо как объяснить тот трепет, что он в душе ощутил, стоило тому после сотен попыток и уговоров дружить дать согласие? Согласие, что стало переломным для них двоих. Чонин показал ему свободу. Свободу и необыкновенную красоту, которой Ким восхищался с каждым днем все сильнее, не подозревая даже всего секрета этой самой красоты. А секрет заключался в том, что всю ту красоту, которую Ян показал Сынмину, он видел только и только в нем. Ким за не столь уж и долгую дружбу, сам того не осознавая, волшебной кистью раскрасил черно-белый Чонинов мир, рассеяв с чужого взора туманную дымку и открыв глаза на яркие, несколько непривычные тому оттенки и цвета. Он сам по себе неписанной красотой являлся, на которую смотреть хотелось, не отрываясь, до звездной бесконечности.  И младший смотрел. Не отрываясь. Смотрел до звездной бесконечности.  Смотрел, только и делал, что смотрел, потому что… потому что влюбился. Влюбился тихо-тихо, словно сердца собственного стук; словно мягкий свет июльского полнолуния, в которое его бескрайняя любовь и накрыла; словно спокойствия полная мелодия на струнах гитары, что снимала мгновенно все переживания, заботы и тревоги с юной души. Он влюбился не той любовью, о которой снимают фильмы, пишут книги и поют в песнях. Он влюбился той любовью, сильнее которой не нашел бы ни в одном кинотеатре, издательстве или хитовом музыкальном альбоме. Он нигде не нашел бы любовь бескрайнее той, которой в теплую летнюю ночь полюбил Сынмина. Мальчика, научившего дружить и ставшего первой его любовью.  Его любовь в глазах отражалась небесными светлячками, что сиять начинали до трепета нежно, стоило ему побыть рядом с солнечным мальчиком.  Солнечный мальчик однажды созвездия в чужом взгляде увидел и поразился до глубины души их немыслимой красоте.  Солнечный мальчик однажды в сию немыслимую красоту влюбился, все еще не догадываясь, что всем, чем она была – это собственным его отражением. Они вместе однажды смотрели на звезды, что в тишине их сердца слушали, помогая и им тоже самое сделать хотя бы раз. У молчаливых получилось. У влюбленных тоже.  Ян Чонину с тех пор далеко не все равно, как он выглядит: он по утрам к маме, едва с кровати встав, бежит, пока та еще не проснулась, и со стола забирает бесстыдно все умывалки, сразу после зубы чистя дай боже меньше, чем пять минут, ибо прожить не сможет ни дня без поцелуя с мальчишкой, которого обозначил изначально пустым и прилипалой до жути навязчивым. Как же он был тогда слеп, уму не постижимо. Ян Чонин с тех пор голову не только лишь формулами да правилами заученными до краев забивает: у него в черепной коробке мальчик его солнечный поселился, уходить, судя по всему, никуда не собираясь. А младший этому и рад. Ян Чонин с тех пор себя призраком не считает, зная, что совсем рядом есть человек, для которого он – драгоценность. Он для этого человека самым особенным является, каким бы простым в то же время не был. Ведь простота – это тоже особенность. Он в это наконец целиком и полностью поверил, ведь Ким Сынмин никогда ему не врет. Ну, разве что сегодня, когда сказал, что вмятины в коробке на почте сделали, ибо его радость, когда он узнал, что все работает – ни словами не описать, ни пером не написать, что уж слишком подозрительно с его стороны. Но сегодня ему все прощается – ваза с живыми лилиями на подоконнике вселяет жизнь и в него, а это дорогого стоит. Ах да, надо будет потом спросить про цену. Ато аж самому уже интересно стало… Но это все потом, сейчас он вспомнить пытается кое-что другое. О чем он думал в полночь триста шестьдесят пять дней назад? Какое желание загадывал?  Явно не Ким Сынмина. Но чудо – возможно. Он ведь тогда не знал еще, что это слова-синонимы.  В таком случае его прошлогоднее желание сбылось. А сбудется ли сегодняшее? Останется ли с ним его чудо еще на год? Не может же быть это все одним длинным сном, после которого он, проснувшись, обнаружит, что никакого чуда и не было. Чонин эти мысли от себя отгоняет, ибо звучат они исключительно как бред в качестве последствий бессонницы.  У Ян Чонина было, есть и будет его солнечное чудо. Солнечное чудо по имени Ким Сынмин. А Ким Сынмин был, есть и будет его любовью. Первой и последней любовью, что навсегда теплом на душе останется и продолжит быть рядом с ним.