лжец

      — Минхо-я, я дома.       Глухо хлопнула входная дверь. Чану захотелось привалиться к ней, упасть на пол и больше не двигаться.              Возможно, не существовать.       Квартира встретила тихими звуками из гостиной, чуть погодя Чан различил одно из глупых телевизионных шоу, которые Минхо часто включал на фон, пока готовил; плевался от карикатурности героев, сюжетных ходов и их поступков, но все же продолжал смотреть. Со стороны кухни аппетитно пахло жареной лапшой.       Чан нехотя разделся, оставив обувь на коврике, все тело казалось ужасно громоздким и тяжелым, неповоротливым. То, как его организм реагировал на происходящее, было даже немного ироничным, однако ничего смешного Чан по этому поводу не ощущал, как, впрочем, и в принципе большинство эмоций в последнее время.       Минхо выглянул из дверного проема, ведущего на кухню. От вида мягкого тканевого ободка в виде кошачьих ушек, которым он убирал отросшую челку, закололо в груди.       — Хен? Ты рано.       Он так очаровательно нахмурился, что всего на секунду Чан подумал, что все, наверное, не так плохо, как ему ощущалось, но едва эта мысль успела зацепиться за что-то в сердце, тяжелый груз, лежавший на нем, вернулся, словно и этой короткой передышки Чан не заслуживал.       — Да, как-то получилось сегодня разойтись раньше.              Минхо молча смотрел на него некоторое время, будто сканируя, а после вернулся на кухню, то ли ничего не поняв, то ли, наоборот, найдя все, что ему было нужно. Вопросы Чан не задавал, потому что не хотел слышать ответы.       Он и так их знал.       Безумно хотелось напиться, однако мир капитализма и работы с восьми до восьми не приветствовал пьянство во вторник вечером, так что оставалось лишь устало обрушиться на стол, сиротливо умостившись на высоком барном стуле, который Минхо притащил откуда-то с барахолки (Чан ненавидел эти стулья, потому что искренне не понимал, как нужно на них садиться, чтобы не сваливаться каждый раз, но за долгое время успел привыкнуть есть в позе цапли). Будто прочитав его мысли, Минхо поставил на стол огромную чашку с кофе, уже ощутимо остывшего, но все еще выглядевшего донельзя привлекательно, и Чан почувствовал, как улыбка трогает губы.       Минхо, вообще-то, кофе презирал всеми фибрами души.       Какое-то время сидели молча. Минхо что-то помешивал на сковородке, тихо напевая себе под нос одну из тех прилипчивых мелодий, что ежедневно крутили на радио, Чан цедил кофе, не чувствуя ни горечи, ни в принципе его вкуса. Случайно захлебнуться этим кофе внезапно показалось не таким плохим решением всех проблем.       По крайней мере, это было избавило от неизбежного разговора.       Соседство с Минхо, очевидно, обладало слишком внушительным перечнем плюсов, о которых Чан, как хороший человек, не привыкший принимать что-то положительное как данное, думал каждый день, вроде как: «Сегодня с утра Минхо сделал двойную порцию тостов, когда я проспал», «Минхо купил тот шампунь, о котором я как-то упомянул на неделе» или «Минхо убрал ноутбук и накрыл меня пледом, когда я уснул в гостиной». Несомненным плюсом был также тот факт, что Минхо, казавшийся половине людей, с которыми он когда-либо встречался раз или два, ледышкой, неспособной в эмпатию, для близких людей был, наоборот, олицетворением любви. Он никогда не говорил попусту, а просто замечал, спрашивал, напоминал и делал. Делал многое, чтобы помочь.       Сейчас же его самоощущение, не терпящее того, что кто-то рядом с ним мог страдать, было явным минусом. Потому что в конце концов, поставив на стол две миски с лапшой, Минхо сложил руки на груди и спросил:       — Ну?       Чану захотелось провалиться сквозь землю.       Не было никакой проблемы, вот в чем проблема и крылась. Со стороны тот факт, что в подобном состоянии Чан вернулся со свидания, показался бы абсурдным, однако реальность могла быть и такой, и ситуация усугублялась еще и тем, что это было третье свидание.       Минхо цокнул, но ничего не сказал, подцепляя палочками разварившуюся лапшу. Его молчаливое «соберись, я подожду, пока ты поймешь, что именно хочешь мне сказать» царапало кожу.       Наверное, проблема все-таки была.       С Сону Чан познакомился в дейтинг приложении пару недель назад, словив «метч» из-за каких-то общих тегов, честно говоря, Чан то ли и не знал, то ли не помнил, что вообще писал в этой анкете, потому что составлялась она коллективным разумом за пару дней до этого после вечера соджу с пивом и острых куриных крылышек, щедро политых соусом. Почему-то именно тем вечером Джисону и Ликсу показалось жизненно необходимым найти Чану кого-то, кто «снял бы с его лица выражение вселенской заебанности» (по словам Ликса) и «хорошенько бы его выебал» (по словам Джисона). Чан то ли был пьян, то ли достаточно отчаян, но особо не сопротивлялся. Сынмин где-то на фоне мерзко хихикал и вставлял какие-то рандомные факты о маньяках, которые нашли своих жертв именно на сайтах знакомств.       Во всем этом океане хаоса Чан запомнил только слова Минхо на следующий день: «Ну, можно попробовать, да?»       Как-то так он и оказался в полном дерьме.       — Мы гуляли, — начал Чан, бездумно пережевывая курицу. Взгляд его был устремлен куда-то в столешницу, словно говорить о произошедшем ему было неприятно; на неделе он просто не чувствовал ничего. — Он начал какой-то проект на работе, рассказывал о том, как планирует его развивать. Кажется, там что-то связанное с машинными… шинами?       От вопроса в собственном голосе стало ощутимо противно, Чан отложил палочки, пряча лицо в ладонях.       — Он принес булочки, о которых я как-то упомянул, и предложил мне свой шарф, когда немного похолодало. Еще он послушал ту музыку, которую я писал недавно для того фильма, помнишь? — Чан простонал. — Я даже не называл исполнителя, просто сказал название фильма, а он нашел его, откопал где-то кредиты и послушал.       Чан замолчал, не доводя историю до какого-то логичного вывода, но Минхо и так знал, что он мог сказать. В конце концов, именно Минхо был тем, кто практически собрал его заново после первого свидания какое-то время назад без лишних вопросов. Может, он что-то понял по паре отрывистых фраз, может, давал время, но в любом случае, Чан понимал, что уже исчерпал лимит безмолвной поддержки и должен был объясниться. По крайней мере, так было бы честно.       По крайней мере — к самому себе.       — Я чувствую себя отвратительным, — на выдохе прошептал он, краем глаза зацепив обеспокоенный взгляд Минхо. — Он так открыто проявляет свою симпатию и показывает свою заинтересованность, что я теряюсь. Он пишет мне каждое утро, желая хорошего дня. Спрашивает, если я долго не отвечаю, поел ли я и не слишком ли устал. Терпеливо относится к тому, что я отодвигаю даты встреч. Господи, да я ему написал за эти недели три едва ли с сотню сообщений, но он восполняет эти паузы, предлагает новые темы, а я так и не запомнил, где он работает.       Лапша остыла, и следующий кусок, который Чан попытался сделать, встал комом в его горле. Он с сожалением отодвинул миску, понимая, что из-за нестабильного эмоционального состояния все равно не мог ощутить наслаждение от вкуса.              Минхо молчал какое-то время, задумчиво жуя. Шоу, идущее по телевизору в гостиной, сменилось какой-то дорамой, но Чан будто слышал лишь белый шум в ушах, не в силах сконцентрироваться на чем-либо. Наконец Минхо серьезно произнес:       — Чан-хен, скажи, почему ты вообще продолжил общение с этим парнем?       Не в бровь, а в глаз. Что ж, это был хороший вопрос.              Минхо спросил «почему», а не «зачем», будто подсознательно понимая, что суть была в причине, не в цели, но едва ли Чан мог высказать это вслух без особого урона для самого себя. Не то чтобы в его мыслях было что-то предосудительное, но больное, колющее, мешающее нормально жить — да, определенно.       Почему?..       — Наверное, я просто устал быть один, — наконец сдался он, складывая руки на груди, закрываясь не то от Минхо, не то от всего мира в целом. — Устал слышать от других, что должен кого-то найти. Устал задумываться о том, почему это каждый раз «этот человек не подходит мне», когда в целом все эти люди — вполне хорошие. Я ведь даже в квартиру не возвращаюсь, когда ты уходишь куда-то на ночь, чтобы не оставаться одному. Ночую в студии или иду к Бину.       Чан замолчал, давая себе короткую передышку в попытках пережить острое некомфортное чувство, возникающее каждый раз при попытках раскрыть что-то откровенное. Оголенным нервом переживания вываливались наружу — некрасивые, покромсанные собственными «а что, если» и миллионом мыслей в голове. Чану было двадцать шесть. Не то чтобы много в масштабах вселенной, но слишком много для того, кто ни разу за все это время не пробыл в отношениях больше пары месяцев. В его жизни не было каких-то головокружительных романов, не было вспышек чувств, нет, все проходило спокойно, даже стабильно, не выбивая его из графика будней, и в этом, пожалуй, крылась причина разрушения всех этих отношений.              Чан, может, не был романтиком, но он, как и все, хотел любви. Хотел чувствовать что-то большее, чем просто удобство и симпатию к приятному человеку, относящемуся к нему хорошо. Может быть, все это и не было абсолютно не решаемой проблемой, потому что в принципе человек устроен таким образом, что способен влюбиться в отношение к себе, но было еще кое-что.       Чан хотел любить. Любить и быть любимым, чего точно не одобряли все эти психологи из распиаренных шоу, твердящие на каждом шагу, что кто-то один из пары будет любить сильнее. Может быть, Чан был готов быть этим кем-то.              Может быть, он просто хотел чувствовать.              — Чан-и, иногда даже хороший человек не может заставить тебя влюбиться в него. Ты можешь не находить в нем минусы, но и не воспринимать его плюсы, если он не откликается в твоем сердце. Если, как там говорят, не ёкает, да?       Минхо грустно улыбнулся, протянув руку вперед и вытащив одну из ладоней Чана, начиная рассеянно поглаживать ее большим пальцем. В такие моменты он всегда забывал об официальности, но Чан слишком дорожил ими, чтобы как-то возмущаться.              От рук Минхо шло тепло.       — Не ёкает, — подтвердил он бесцветным голосом.       Все вокруг говорили, что он придурок, который цепляется за какие-то нереалистичные стандарты в своей голове, мол, «Чан, он работает, имеет какие-то интересы и почему-то все еще не игнорирует твою задницу, днями и ночами пропадающую на работе», и Чан действительно и сам это понимал, но, вот незадача, не мог заставить себя что-то почувствовать к бедному Сону, из всех возможных вариантов попавшего на слишком принципиального и слишком честного человека.              Чан ненавидел лгать. А потому не мог просто пользоваться ухажером, для него сама мысль об этом была противной. Потому ничего не говорил о чувствах, хоть и видел по Сону, как сильно тот очарован.              Потому и презирал самого себя, называя лжецом, искренне считая, что человеку, к которому не испытываешь ничего, нужно говорить об этом сразу, не давая ложных надежд. В конце концов, даже сейчас Сону еще мог выйти из этих недо-отношений безболезненно, после найдя себе кого-то, кто мог реально оценить его по достоинству. В этот раз что-то мешало расставить все точки над «и» — то ли то пресловутое «а что, если», то ли тот факт, что впервые за долгое время кто-то настолько открыто проявлял симпатию в его сторону, Чан не хотел разбираться.       Он просто хотел, чтобы кто-то все решил за него. Плыть по течению маленьким камушком, который когда-то, возможно, прибьет к берегу.              Как жаль, что он не умел винить кого-то в своих проебах.       — Чан-и, — мягко прошептал Минхо, вставая и подходя к Чану со спины, аккуратно растирая лопатки через футболку. Минхо не был любителем тактильности, в их тандеме «это Боб, он любит свое личное пространство» и «это Ларри, он любит личное пространство Боба» Бобом был явно не Чан, однако оттого такие моменты Чан и запоминал как драгоценные. — Ты не обязан быть с кем-то, кого не любишь, только из страха одиночества. Я знаю, что так говорить нечестно, потому что ощущается это всегда больно, но, Чан, ты заслуживаешь выбирать не просто кого-то, кто хорошо к тебе относится, а кого-то, кто заставит тебя ощутить себя влюбленным. Ты — любовь. Пожалуйста, не разменивайся на что-то, что заставляет тебя забыть об этом.       Невесомым движением Минхо легко, будто едва касаясь, поцеловал Чана в макушку, почти сразу же скрываясь в дверях, чтобы дать ему обдумать свои слова.              Чан не хотел думать. Сердце стучало, как бешеное, отдавая гулом крови в ушах.       Негнущимися пальцами он достал из кармана толстовки телефон, открывая диалог с Сону сразу же, не давая себе времени на размышления. Наверное, это было неправильным, все заканчивать так, но оттого, как быстро пальцы набирали как будто заученный текст, становилось очевидно, что Чану просто был нужен толчок, чтобы принять неизбежное и поступить так, как было правильно.              По отношению к Сону. К себе.       Чан выдохнул. Миллионы песен на земле были написаны о том, какого это — любить не взаимно, и ни одна из них не рассказывала, как тяжело, когда не взаимно любят тебя. Было бы забавно первым написать такую.       Когда он вошел в гостиную, Минхо читал какой-то новый детектив, нацепив на кончик носа очки. Он фыркал и всем своим видом демонстрировал презрение к очкам как концепции, и вообще, они случайно оказались там, где оказались. Забавно. Они очень ему шли.              Пожалуй, к той песне о неразделенной любви Чану придется добавить еще одну, ту самую, открывшую бы счет второму миллиону, потому что кое в чем он был не до конца честен ни с Минхо, ни с кем-либо, потому что.       Он уже нашел когда-то давным-давно кого-то, кто заставил бы его ощутить себя влюбленным. Как жаль, что его проблему это только приумножало.