Отражение в глубине

— Да кто ты такая, чтобы мне указывать?! Я вообще-то уже не ребенок. А как же «самостоятельно будешь принимать решения после восемнадцати»? — Миккель медленно переходил на крик. Чайник закипал. Его терпение ведь тоже не резиновое, совсем не резиновое! За эти годы он научился терпеть, давиться ядом и оскорблениями, стискивать край стола так, что он жалобно скрипел, не ломать вещи в комнате после ссоры с матерью и не хлопать дверью. Последнее он усвоил навсегда после первого же раза. После того как её сняли с петель и четыре месяца его комната была проходным двором.  — Мало ли что я говорила! Это ты, ленивец, живёшь на материнской шее.  Миккель стиснул зубы до того, что на лице его заходили жваки. Такая оскорблённая, раненная ласточка. Как же! Раздражает. Раздражает её высокий надрывный голос, раздражает то, что она начинает скандал на пустом месте, снова высосав проблему из пальца, а вопит так, будто я кого-то убил! Раздражает то, что не даёт мне уйти, а потом обвиняет в этом. Раздражают её гневные мимические морщины, брызжущая слюна... Раздражают её крики. Если бы она по делу кричала! Так она же иногда что-то такое говорит, что Миккель сомневается, выживают ли с таким диагнозом. Нельзя кричать. Вот сейчас он повысит голос, мать отвесит ему пощёчину, театрально расплачется, позвонит отцу и...  — Не я нахожу тысячи причин не уезжать. — Вдох-выдох... вдох... Дыхательная гимнастика ещё ни разу не помогала успокоиться, но так хотя бы меньше слышно орущую мать. На секунду у него почти получается совладать с собой.  — Так уедь, уедь. Брось меня с больным сердцем и отцом-алкоголиком поганым! — Её любимая фраза. Интересно, правда ли она не понимает, что после того, как Миккелю исполнилось лет так десять, она уже не работает? Но да.  Отец пил нечасто, брезговал дешёвым алкоголем. Ему и не нужен был спирт, чтобы быть поганым.  — Вот и уеду! — Он бросил первую попавшуюся вещь в сумку. Миккель теперь не слышал ничего. Ни себя, ни орущую мать, ни стука своего сердца в ушах, который пару секунд назад заглушал её вопли. — С отцом и сердцем в груди будешь бухать. Как мразотина. — Назад теперь поворачивать нельзя. Если он сейчас не уйдёт, за то, что в беспамятстве наговорил, ему кажется, вообще больше не жить. Отец его убьёт. Он смотрел только на вещи, которые старательно запихивал в сумку, чтобы не смотреть на побелевшую от гнева матушку. От такой дерзости она на две мучительных секунды потеряла дар речи, сначала зашевелила губами, а потом заорала с новой силой и для надёжности треснула по столу худой и костлявой ладонью.  — Ты как с матерью родной заговорил, щенок?! — Очень жалко, мам. Хватит с него. Вещей в сумке на первое время достаточно, а там будет решать проблемы по мере их поступления.  — Как заслужила! — крикнул Миккель напоследок и хлопнул дверью в свою комнату. Она ведь подумала, что победила. Наверное, уже звонит отцу, может быть, сейчас закатит новую волну истерики, но ему уже плевать.  Наверное, если его всё-таки вернут домой, то поставят на окна решётки. Плевать.  Промозглый ночной ветер продувал сквозь тоненькую куртку. В шкафу его комнаты она оказалась самая тёплая. На улице хоть глаз выколи. Пальцы уже онемели от холода, пока он набирал номер Кая. Университетский друг, или скорее просто одногруппник. Не самый надёжный вариант, но выбор небогатый. Троих друзей он уже обзвонил, но у всех нашлись «обстоятельства», ну никак не позволяющие принять на ночь у себя друга. Кто-то просто не ответил. «Да я бы с радостью, но ты сам понимаешь... А так ты в любой момент можешь ко мне обратиться! В любой момент...»  Он куда-то идёт, потому что просто стоять холодно. Хотя вообще-то с конкретной целью. Миккель хотел дойти до круглосуточного ларька и купить сигарет. Вообще-то он не курил, только в случаях, когда сильно стрессовал. Нужно подумать что же делать дальше. Друзья-товарищи его принять не смогли, денег не хватит даже на одну ночь в самом дешёвом хостеле... Да, нужно было подумать об этом заранее. Так он же подумал! Они ведь должны были... Никому они ничего не должны. И что теперь делать? Ночевать на улице? Больше вариантов попросту нет.  — Здравствуйте, сигареты есть у вас? Неважно какие. Холод жуткий...  — Здравствуйте, — продавщица, тучная женщина в не совсем чистом фартуке, перевела на него взгляд, и глаза её мгновенно округлились. — ...сигареты? Тебе лет-то сколько, мальчик? Я бы тебе лет двенадцать дала. Где твои родители? Куда они смотрят?! Да я в твоём возрасте... — Она сложила руки на груди, и выражение её лица стало совсем недобрым. Она отчеканила: — Пошёл. Отсюда. Вон! Чтобы я тебя больше тут не видела! Совсем с ума посходили! — Эту тираду уже было не остановить.  Миккель хотел попытаться оправдаться, объяснить, что ему уже вообще-то девятнадцать и никакой он не мальчик, но документы он, конечно же, взять с собой забыл, так что и сказать ему было нечего.  Пришлось купить кофе в автомате и отсесть через лавочку от продавщицы, всё ещё метавшей искры в его сторону и бурчащей себе под нос какую-то гадость. Нужно бы сразу пойти искать место, где можно поспать. Ну мало ли. Вдруг среди ночи объявится какой-нибудь более солидный тип, страстно желающий одолжить сигарету. Или комнату.  Прошло минут пятнадцать. У ларька объявился парень с длинными, волнистыми белого цвета волосами. Подошёл, купил пачку без фильтра, майонез, дальше Миккель не смотрел. Ну прямо рояль в кустах!  Нужно подойти, что ли. Фальк поёжился. Ну и как он до такого дошёл? Обеспеченные родители, хоть и бесконечно контролируемые, но карманные деньги. Ну как он не додумался взять с собой больше налички? Даже с телефона ничего не оплатить, потому что его он решил крайне предусмотрительно оставить. Молодец, очень умно.  — Здравствуйте, — незнакомец слегка замялся. — Извините, у вас... всё в порядке?  Конечно в порядке, дорогой. Я эту речь репетировал последние десять минут. — В порядке... Не считая того, что примерно полчаса назад я стал бездомным без гроша в кармане.   Нужно было упомянуть о том, что мне, девятнадцатилетнему пацану, пачку сигарет не продали, но её уже любезно протянули.  Собеседник молча сел рядом, а Миккель счёл это за «я слушаю». И начал говорить. На одном дыхании, но не без запинок рассказал о родителях, которые никогда не давали ему жизни, а теперь как с цепи сорвались, о ссорах, о том, как убежал из дома, и в конце концов о том, что жить ему больше негде. Закончив краткий пересказ своей нелёгкой и трагичной жизни, он поднял глаза на парня перед ним. Тот с тревогой смотрел на небо.  — Прости, я слушал. Боюсь, что сейчас может начаться дождь. Я надеялся, что успею... М... Как тебя? Извини, давай куда-нибудь уйдём? Не хочу намокнуть, у меня слабое здоровье. К тому же тут холодно.    Какой-то мутный тип. Так нервничает да ещё и уйти куда-то предлагает. — Я Миккель. Прекрасно. Пусть помучаются, пока ищут мой труп. — Он уже даже начал фантазировать на эту тему. Как в детстве, мечтая заболеть смертельным заболеванием, чтобы на него обратили внимание. Не то удушающее, как питон на шее, а то, когда тебя действительно любят, дорожат тобой и начинают извиняться за всё, так как дни твои сочтены. Смерть уже кладёт свою костлявую руку тебе на горло, а родственники плачут и выпрашивают тебе ещё один день. Ну и всё в этом духе. — Что? — Незнакомец обернулся. И снова выглядит так, как будто ему прервали связь с космосом, а он не понимает, где очнулся. Вот уж действительно странный.  — Пошли, говорю. Я уже на всё согласен. Куда хоть? Кстати, как тебя зовут?  — Куда-нибудь под крышу. В подъезд? Если не боишься, можем зайти ко мне. Меня зовут Бохай. — Значит, точно не местный. Не дожидаясь расспросов, парень продолжил. — Снимаю квартиру тут рядом. Поступил в этом году в университет и переехал. Я не местный.  — Ага... Знаешь, ни за что не согласился бы в другой ситуации, но я бы не отказался зайти к тебе. Думаю, ещё немного, и меня начнут искать с собаками. Я не против, даже если меня сейчас на запчасти разберут.  В подъезде Миккель почувствовал моментальное тепло. Поднялись по лестнице. Довольно чисто, вполне прилично. Можно бы и здесь спать остаться, но высока вероятность встречи поутру с представителями закона. Это было бы не очень приятно.  Замерцала лампочка. Мало того что для студента квартира была вполне неплохая, тут оказалось очень даже уютно. Точно мутный. Они сразу же попали в гостиную. Первыми Миккелю бросились в глаза большие книжные полки слева. На них столько сразу всего громоздилось помимо книг, что Миккелю в срочном порядке захотелось их чем-то подпереть, чтобы не свалились. Деревянные фигурки, ракушки. Браслеты и кольца на какого-то жуткого вида манекене-руке... В центре — книжный столик с белой вязаной салфеткой и следами от кофе, рядом диван, заваленный подушками.  Знаете, в каждом доме пахнет по-своему. Здесь пахло пыльными подушками, немного морской солью и ароматическими маслами. Запахи — лучшие хранители воспоминаний. И Миккель вспомнил. Бабушкин дом, берег моря, пыль, масла... И зачем они были нужны? Тяжёлый морской воздух и вечера на берегу. Жаль, что это было так давно, что уже даже и не вспоминалось.  Разошлись ближе к утру. Долго разговаривали на кухне, почти до самого рассвета. Чай с алкоголем был терпкий, собеседник приятный. Невинная тема университета как-то плавно перетекала в религию, резко обращалась в увлечения и уходила к внеземным цивилизациям.  Миккель долго не мог уснуть. Хотя диван в квартире — это не какая-нибудь вам лавочка в парке. Поначалу долго думал о том, какой же, наверное, его новый знакомый одинокий человек, раз готов пустить к себе в дом незнакомца и полночи с ним языком молоть. Потом думал о том, где же ему завтра ночевать, так как про завтра Бохай ничего не говорил. А потом его как будто бросило в холод и жар одновременно. И как об этом вообще можно было забыть? С огромной вероятностью родители уже подняли на уши всех, до кого в ночи вообще смогли дозвониться. А утром поднимут всех остальных... Нужно уезжать из города, и чем раньше — тем лучше. Самая ранняя электричка уходит в половине шестого. Значит, поспать сегодня не судьба.  Но нужны деньги. Вряд-ли второй раз так повезëт. Идея, где достать денег в отравленном стрессом и немного алкоголем мозгу, родилась почти мгновенно. «Прости, новый друг, если нелёгкая ещё раз сведёт нас, обещаю вернуть всё в тройном размере. Всё-таки ты очень выручил меня».  Медленно поднялся, но диван всё равно предательски завыл. Он замер, прислушиваясь к тишине квартиры. Из комнаты Бохая доносилось лишь ровное, глубокое дыхание. Хорошо. Спал.  В висках стучало. От страха, от мыслей о том, что будет, если он проснётся, от низости, до которой ему пришлось опуститься. «Прости... прости»— Почему-то от этого становилось только хуже. Он прекрасно осознавал, что делает. Это кража. У человека, который его приютил, накормил, выслушал. Просто отвратительно. Он должен был быть ему обязан. А что сделал?  Сердце билось в висках, а руки дрожали. Замирая на добрые две минуты при каждом скрипе, Миккель обшаривал всё, что мог: куртки, полки, сумку. Как же противно. Лучше бы на помойке спать пошёл и проехал зайцем под угрозой быть высаженным через три остановки.  Но страх перед родителями, перед скандалом, перед тем, как его выдернут из этой хрупкой свободы обратно в душную клетку ожиданий и снова посадят на цепь, был сильнее. Сильнее стыда, сильнее благодарности. Нужны были деньги. Если не будет денег...  До электрички оставалось что-то около двух часов. Нужно выйти заранее. Миккель собрался и сел на диван. Всего какие-то два жалких часа. Точнее, полтора с учётом того, что нужно незаметно покинуть квартиру и дойти до вокзала. Можно, конечно, выйти и за час, но слишком долго светиться на камерах явно было нельзя. Ни в коем случае нельзя сейчас уснуть. Он разглядывал узор на обоях. В темноте он получил свободу действий. Извивался, смазывался, складывался в другие фигуры. В незнакомой квартире незнакомым теням тоже не сиделось на месте. Они подкрадывались, нависали, пугались и рассеивались от проезжающих машин. Из-за алкоголя и недавнего всплеска адреналина сильно клонило в сон. Он прикусил язык. Хоть незначительно, но это должно помочь.  Миккель не уснул. Он провалился, рухнул в вязкую, нервную, пульсирующую жижу дремоты. С ней ещё можно было побороться, побарахтаться в ней, и это очень успокаивало. Он ещё не проиграл и может в любой момент открыть глаза, а это — всего лишь маленькая слабость и разрешение себе скоротать десять минут. Нет, нельзя. Каждый раз это одинаково заканчивается. Резкий рывок воли, последняя попытка вырваться — и... провал. Сознание сползло в тёмную, бездонную воронку. Не уснул. Отключился. Сидя на диване, одетый, с украденными деньгами в кармане, за мгновение до того, как должен был сорваться и бежать к своему призрачному спасению.  Он подскочил от громкого стука в дверь. Комнату заливал уже почти дневной свет. Настенные часы показали начало десятого. Стук повторился.  — Открывайте, это полиция! — Мужчина за дверью был уже просто зол. Не услышав ответа, он рявкнул. — У меня есть разрешение на взлом!  — Твою мать... — Масштаб трагедии даже прикинуть было сложно. Ни о какой свободе больше и речи не шло. Интересно, сколько теперь придётся просидеть взаперти и как долго перед этим он будет летать по углам?  Бохай, который, как оказалось, стоял всё это время в дверях, подал голос, от чего Миккель вздрогнул.  — Полагаю... это за тобой? — Растрёпанный и в пижаме. Вряд ли когда-нибудь ему устраивали такое доброе утро.  — Ломайте уже! Долго мы собираемся тут пороги обивать? — Судя по тону, женщина по меньшей мере сама была готова начать грызть зубами замочную скважину. Миккель похолодел. Мать. Значит и дядя здесь. Без него бы ничего ей в органах не сказали. Нужно было бежать куда угодно, прыгать в окно, баррикадировать дверь, прятаться в шкафу. Он медленно подошёл к двери. Взял сумку. Вдохнул так глубоко, что заныли лёгкие.  — Сдаюсь. — И открыл дверь.  ​