Песнь Апофеоза

      Густой, зелёный лес встречал их прохладой, щедро одаривая свежестью в разгар знойного дня. Солнцу едва удавалось пробиться сквозь плотный, почти непроницаемый свод переплетённых крон, и в полумраке воздух казался гуще, наполнен ароматами сырой земли, влажной листвы и терпкой сладости цветущих трав. Откуда-то из глубины раздавались заливистые птичьи трели, а в подлеске слышалось неумолкающее шуршание — маленькие зверьки спешили укрыться от двух фигур, нарушивших их покой.       Троп здесь не было, только дикие заросли, через которые приходилось пробираться с усилием. Хранительница Дешана уверенно расчищала путь: в её руке — посох с кристаллом на вершине, который чуть поблёскивал в тени. Эллане такого посоха ещё не полагалось. Ей только предстояло совершить свой первый настоящий обряд — вместе с ремесленниками пойти в Благословенную Рощу, выбрать дерево, из которого она изготовит оружие. А пока приходилось расшвыривать листву руками, увертываться от хлёстких веток и терпеть липкие царапины на щеках и руках.       Дешана не проронила ни слова с самого начала пути. Не оглянулась ни разу. Не спросила, устала ли девочка, не остановилась на передышку. Лес тянулся всё глубже, а время, казалось, замедлилось. Эллана терялась в догадках — зачем они ушли? Насколько далеко от лагеря завела её Хранительница? Вроде бы не слишком, но ноги уже начинали подрагивать от усталости, а сердце — от нарастающего беспокойства.       И дело было не только в тишине. Дешана была строга, но никогда прежде не проявляла открытого раздражения — её оружием всегда было равнодушие. Эллана привыкла к холодному взгляду, к отсутствию похвалы, к тишине вместо наставлений. Но в этот раз всё было иначе. Хранительница сама собрала её вещи: сложила несколько простых одежд, убрала в сумку фляги с водой, обернула в промасленную ткань горсть сушёного мяса и орехов. Эллана не осмелилась спросить, зачем. Да и к кому было обращаться, если даже другие из клана, заметив приготовления, не сказали ни слова? На неё смотрели как на лишнюю. Надоедливую. Чужую.       Шаг замедлился, а потом и вовсе остановился. Мысль, тяжёлая, как камень, осела в груди. Эллана резко вдохнула, но воздух не наполнил лёгкие — в горле застрял комок. Неужели... Неужели её не ведут к испытанию? Неужели всё уже решено? Она не подойдёт в Первые. Она — ошибка, обуза, нежеланная тень. И её просто… оставят здесь. Одну. Без оружия. Без защиты. В лесу, где, как она знала, далеко за Лысым холмом обитала волчья стая. Серые, голодные, быстрые.       Слёзы подступили к глазам, размыли картинку впереди. Но она торопливо стёрла их, рукавом, запястьем, как угодно, лишь бы не показать слабость. Хранительница не должна этого увидеть.       Впереди Дешана внезапно остановилась. Повернулась медленно, не спеша, будто в последний раз проверяя, не отбилась ли та, кто должна была идти следом. Светлые глаза сверкнули в полумраке — в их глубине было что-то хищное, кошачье, пугающее своей нечеловеческой отстранённостью. Лицо — всё та же маска равнодушия, губы плотно сжаты, а во взгляде холодная, режущая тишина. Эллана замерла, не зная, ждать ли объяснений или повиноваться без слов. Но, как и прежде, Хранительница не сочла нужным что-либо сказать. Просто развернулась и продолжила идти вперёд, раздвигая заросли, словно всё происходящее не более чем рядовой поход в лес.       Эллане оставалось только следовать. Ноги были ватными, каждая царапина горела, но боль была ничтожной в сравнении с тем, что творилось внутри. Слёзы предательски вернулись, хлынули вновь — горячие, солёные, жгучие. Они стекали по щекам, обжигали свежий валласлин, линии которого ещё не успели зажить. В глазах всё плыло, губы дрожали, а каждый вдох давался с усилием — всхлип готов был вырваться наружу в любой момент. Но она не позволила себе ни звука. Только шла, низко опустив голову, утирая мокрые щеки воротом мантии, который вскоре промок насквозь.       Когда глаза окончательно опухли, а разум почти притупился от бесконечной тревоги, Дешана снова остановилась. На этот раз у каменной статуи, скрытой за плотной завесой плюща. Молча, без объяснений, она вынула из сумки охапку каких-то цветов, незнакомых Эллане, и кинжал, узнаваемый: его недавно приобрели у шемских торговцев за немалые деньги. Всё это она аккуратно сложила у подножия статуи. Подношение, поняла Эллана. Но не это её удивило. Хранительница взмахнула посохом, и зелёная пелена послушно отступила, обнажив лицо, которое девочка не сразу осмелилась рассмотреть. Лик Ужасного Волка.       Эллана ощутила, как её дыхание сбилось, но не спросила ничего. Как бы сильно ни хотелось узнать, она понимала: сейчас нельзя.       Ещё один взмах посоха — и высокие, непроходимые кусты рухнули с сухим шелестом, умерли в одно мгновение. Перед ними открылось здание — величественное, хоть и израненное временем. Стены потрескались, позолота выцвела, камень местами осыпался, но даже теперь в этом месте было что-то древнее и могущественное, от чего замирало сердце. К нему вела лестница, на верхней ступени — позолоченные врата, всё ещё охранявшие покой того, что внутри.       Дешана поднялась по ступенях и встала у входа, но Эллана осталась стоять внизу. Она не могла сдвинуться. Всё внутри сжалось в предчувствии. Наверное, это и был её конец. Здесь её и оставят. Одну, без еды, без защиты, без надежды. Она будет умирать медленно, тихо, так, чтобы не мешать остальным.       Хранительница обернулась вновь. Её взгляд стал ещё жёстче, и Эллана, с трудом сдерживая дрожь, вытерла заплаканное лицо, но не сдвинулась с места. И тогда Дешана впервые проявила раздражение — пусть мимолётное, но заметное. Она подняла руку и указала на здание. — Идём, — произнесла она, коротко и резко. В голосе не было ни сочувствия, ни терпения. Только приказ, которого нельзя было ослушаться.       Эллана смотрела на неё с отчаянной мольбой, не смея даже вымолвить это вслух — лишь мысленно, всем своим существом умоляла передумать. Отступить. Изменить это жестокое решение. Да, она чужая, пришлая, не из их крови и рода, но разве это причина, чтобы так... холодно отказаться от неё? Чтобы приговорить к одиночеству, к смерти? Хранительница молчала. Ни один мускул не дрогнул на её лице. Ни капли сочувствия не сквозило в её взгляде — только ледяная, тяжёлая тишина. — Я не хотела так говорить! — выкрикнула наконец Эллана, и сдерживаемый всхлип вырвался из груди, разрывая горло. — Это вырвалось случайно! — Но ты сказала, — сухо ответила Дешана, и слёзы с новой силой хлынули по щекам. — Я не хотела! — повторила она, сжав кулаки так сильно, что ногти вонзились в кожу. Её голос дрожал. Она стояла у подножия статуи Фен’Харела, сам Ужасный Волк стал свидетелем её боли. — Простите меня! Пожалуйста…       Она задыхалась от сожаления, от бессилия, от одиночества, которое вдруг стало всепоглощающим. Но Хранительница была по-прежнему неподвижна, как камень. — Ты — моя Первая, — сказала она наконец, тихо, но твёрдо. — Всё, что говоришь ты, — произнесено моими устами. Ты не имеешь права на подобные слабости. — Простите… прошу… — Эллана судорожно всхлипнула и вдруг выдала почти шёпотом, срывающимся на крик: — Это он… Он сказал, что мне здесь не место. Что я должна уйти. Вернуться в свой клан... — Разве твой клан не Лавеллан? — перебила её Дешана. В голосе не было гнева, только усталость. Эллана не ответила. Она не могла — слова растворялись в рыданиях, прятались где-то глубоко внутри, туда, где их не достать. — Ты с нами совсем недавно, — продолжала Хранительница, — но именно ты когда-то станешь на моё место. Тебе придётся встречать жестокие слова, принимать тяжёлые решения. Ты бы хотела, чтобы твой Хранитель огрызался, слабел, убегал? Или молчал, когда должен был действовать?       Эллана подняла заплаканные глаза. Впервые в голосе Дешаны не было ни злости, ни холода. Только спокойствие, ровное и уверенное. И внутри, там, где бушевал шторм, вдруг стало тише. Не спокойнее — но тише. — Идём, Эллана, — сказала она и слегка кивнула. — Я должна тебе кое-что показать.       Эллана кивнула в ответ. Неуверенно, сдавленно. Бросила последний взгляд на мрачный лик Ужасного Волка и шагнула вперёд.       Это был Храм Силейз — так объяснила Хранительница. Хотя вокруг находились изображения и других богов, именно Силейз занимала в этом месте главенствующее положение.       Дешана наконец объяснила то, что до сих пор оставалось для Элланы тайной: почему клан Лавеллан не покидает это место уже тридцать лет, в отличие от других долийцев, кочующих по лесам и равнинам, скрываясь от враждебного мира. Оказалось, прежний Хранитель нашёл Храм и поверил, что он защищает их клан от бед и напастей. Каждый год он приходил сюда, чтобы вознести молитву Силейз — просил у богини ещё один год мира, ещё один год жизни для своего народа. И когда его не стало, эту обязанность приняла на себя Дешана. Теперь же она передавала это знание своей Первой.       Во внутреннем дворе, выложенном мозаикой, что переливалась в свете закатного солнца, стоял высохший источник. Над ним возвышались две статуи — Силейз и Фен’Харела, разделённые каменной аркой, что сверкала внутри золотистыми осколками. Даже сквозь давнюю разруху, сквозь пыль времени, это место сохраняло величие. Сиреневые кусты обвивали постаменты и стены, наполняя воздух лёгким благоуханием.       Хранительница показала, как возжигать огонь у подножия статуи, как сжигать травы и класть подношения. Научила словам молитвы, произнесённой на древнем эльфийском. Эллана не понимала смысла слов, но слушала внимательно и запомнила каждое — будто в этих звуках заключалось что-то большее, чем просто прошения. Будто в них была магия.       Здесь было спокойно. Воздух казался чище, лёгкие наполнялись свежестью, и даже боль в груди отпускала. Единственное, что омрачало — Хранительница запретила входить внутрь главного здания. Золотая дверь была закрыта и запечатана магией. Она считала, что это слишком опасно.       Солнце опускалось всё ниже, золотя листья и освещая статуи мягким, прощальным светом. Ветер сменился — уже не тёплый, а вечерний, с лёгкой прохладой. Где-то вдалеке выли волки. Но Хранительница не торопилась. — Близится ночь, — тихо сказала Эллана, поглядывая на небеса. — Наверняка все уже начали переживать… — Мы останемся здесь на несколько дней, — ответила Дешана, аккуратно укладывая в сумку предметы, использованные для подношения. — На сколько? — спросила Эллана, настороженно. — На сколько потребуется, — отозвалась Хранительница, поднимаясь. Она смотрела сверху вниз на девочку — спокойно, сдержанно. Ни гнева, ни укора… Только что-то другое. Что-то горькое. Жалость?       Эллана отвела взгляд, сжав в пальцах край своей мантии. Ей вдруг стало зябко — и не от вечернего ветра. — Пришли вести из-за моря, — голос Дешаны был тише и мягче, чем Эллана когда-либо слышала. И сердце девочки сразу сжалось. — Там неспокойно, — продолжила Хранительница. — Одни говорят, что начался Мор. Другие — что это лишь слухи.       Она ненадолго замолчала, дав Эллане самой догадаться, что дальше. — Но такие вести не могли бы не встревожить наёмников, мародёров и других, кто держит оружие не ради защиты. — Мой клан?.. — голос Элланы дрогнул. Она уже знала ответ, ещё до того, как прозвучали следующие слова.       После того как её, против воли родителей, отдали в Лавеллан, родной клан отправился в путь. Они шли к лесам у Гварена. Там должно было быть безопасно… — Клан погиб, — спокойно сказала Дешана. — Они попали в засаду. Разбойники…       Эллана сделала шаг вперёд. — А мама? Папа? — голос стал едва слышным, будто она уже перестала быть девочкой, а превратилась в один большой вопрос.       Хранительница опустила взгляд. — Мне жаль, — произнесла она. — Хранитель Затриан пишет, что никто не выжил.       Ночь опустилась внезапно, слишком быстро, само время решило оборваться. Тьма сгустилась не только вокруг — она вползла внутрь, под кожу. Всё вокруг стало далеким, как в забытом сне.       И в этой черноте остался лишь один запах — сладкий, приторный, почти удушающий аромат сирени. Но он не исходил от кустов. Он поднимался от рук Хранительницы, пропитанных маслами. Её пальцы касались волос Элланы, гладили их — медленно, заботливо. И в этом прикосновении не было утешения. Только страшная тишина между двумя чужими людьми.

***

      Вдох дался с трудом — хриплый, натужный, будто грудь до краёв наполнили тяжёлым мокрым песком, вытеснив воздух. Затем ещё один. И ещё. Каждый — как первый: болезненно непривычный, рвущий тело изнутри. Веки не открывались, налившись неподъёмной тяжестью, но сквозь полусонную пелену пробился запах — знакомый, тёплый, обволакивающий, как прикосновение прошлого. Сладковатый, с нотками масла и дыма, пропитанного пряными травами.       Кашель вырвался внезапно, сотрясая тело судорогой. Боль пронзила грудь. И тогда — прикосновение. Осторожное. Ладонь скользнула по волосам, сдвинула прядь со лба. Эти пальцы... она знала их. Эльфийские. Длинные, тонкие, но с привычной силой. Знакомые до боли.       Глаза распахнулись, и свет ворвался без предупреждения — резкий, ослепляющий, как лезвие. Она зажмурилась, отпрянула, но движения не вышло. Тело не слушалось. Под затылком — мягкая подушка, будто пелена ещё держит её между мирами. Внутри — пустота и гул. Что-то было не так. Совсем, окончательно не так. — Эллана, — сказал кто-то рядом. Голос, от которого когда-то становилось спокойно. Уверенный, ровный… но сейчас он звучал иначе. Что-то в нём испугало сильнее, чем сама неизвестность.       С трудом она повернула голову. — Хранительница?.. — шепнула, вглядываясь в лицо, выныривающее из белизны. Такое родное. Только теперь — осунувшееся, уставшее. Ни следа надменности, ни отчуждения. Лишь тревожная забота и... усталость, накопившаяся за бессчётные бессонные ночи. — Тише, — отозвалась Дешана. Голос её остался прежним — спокойным, как шелест листвы в тени леса. — Ты долго спала.       Ладонь мягко обхватила затылок, приподняла голову. К губам поднесли пиалу. На язык легла сладость — мёд, разведённый водой. Простое, тёплое утешение. Детское. Почти забытое. — Что произошло?.. — Эллана выговорила с трудом, будто даже слова были чужими. Мысли скользили, как капли дождя по стеклу, не зацепившись ни за одну опору. — Ритуал… — начала Хранительница. Её голос стал тише, медленнее. — Твои друзья вмешались. Всё пошло не так. Ты пострадала.       Сердце глухо стукнуло. Голова будто налилась тяжестью, и тут же всплыли обрывки: лица, крики, свет, тревога. Она стояла рядом с Соласом, всматриваясь в слепящее сияние элувиана. Хардинг прячется за саркофагом, но Эллана замечает её и велит выйти. Варрик — его глаза полны ужаса и мольбы. Она кричит, пытается объяснить, уговаривает остановиться, когда над головами раскрывается брешь. Лицо Соласа. Свет. Вспышка. — Мы даже не надеялись, что ты очнёшься, — продолжила Дешана, прервав поток воспоминаний. Она говорила всё так же тихо, но взгляд отвела, будто не решалась продолжать. — Он… он очень переживал.       Эллана попыталась сесть — слабость скрутила её сразу, в ушах зазвенело, перед глазами поплыли пятна. Она опустилась обратно, стиснув зубы. — Постой… — прошептала, едва удерживая голос. — Мои друзья? Из Инквизиции?       Дешана кивнула. — Что с ними? — спросила Эллана, и сама удивилась, как сильно ждёт ответа.       Хранительница чуть заметно нахмурилась. Казалось, вопрос её удивил, и от этого Эллане вдруг стало неловко, будто она сказала что-то неуместное. Разве преступление — спрашивать о своих друзьях? — Я не знаю, — коротко ответила Дешана и убрала руку с её кисти.       Она хотела было встать, но Эллана вдруг поймала край её мантии и слабо сжала ткань — как будто это был спасительный канат, связывающий с реальностью. — Не уходите, — прошептала она, в тревоге, ещё не успев собрать мысли в слова. В голове вертелось слишком много вопросов, и ни один не был готов прозвучать. — Не волнуйся, — голос Дешаны оставался ровным, будто ничто не могло его поколебать. И всё же, несмотря на слова, она поднялась. — Я позову Фен’Харела. — Солас… здесь? — переспросила Эллана. Почему-то внутри кольнуло. Обида? Злость? Что-то сырое и неоформленное поднялось со дна души. Ей не хотелось думать, почему. — Конечно, — мягко улыбнулась Хранительница. — Где же ему ещё быть?       Эллана подняла руку — неуверенным жестом, почти извиняющимся. Просьба. И на удивление, Дешана не возразила, подошла и помогла. Эллана села, медленно, на подушках. Её тут же затошнило — пустой желудок болезненно сжался, в висках запульсировало. Мир закружился. Она опустила взгляд на руку: кожа — бледная, почти прозрачная, обтягивала кости и вены, будто чужая. — Сколько я… была без сознания? — тихо спросила она.       Ответ не последовал сразу. Дешана отвернулась, поправила складку мантии, как будто искала повод не смотреть ей в глаза. — Об этом тебе лучше поговорить с Ужасным Волком, — сказала она, чуть строже. — Он приказал сообщить, как только ты очнёшься. Я позову его. — Нет, — голос Элланы вдруг стал твёрже. — Я сама. Где он?       Хранительница сжала губы, на мгновение замерла. В её взгляде мелькнуло раздражение — но сразу же уступило чему-то другому. Тени сомнения. Или тревоги. Эллана не сразу поняла: это страх? Она боялась Соласа? Или это просто Дешана не хотела ослушаться приказа?       В саду пахло влажной землёй, прохладной листвой и ещё чем-то — сладковатым, почти головокружительным, ускользающим, как сон. Меж корней, оплетающих почву изогнутыми узорами, вился узкий ручей. Вода струилась неспешно, обтекая камни, и её журчание напоминало чужую речь — древнюю, непонятную, но почему-то тревожно знакомую.       Дешана, поддерживая Эллану под руку — за культю, — остановилась, заметив одинокую фигуру у витражного стола. Путь сюда был коротким: две ступеньки и несколько шагов по влажной тропке между кустами, усыпанными незнакомыми цветами. Но этого хватило, чтобы Эллана ощутила усталость — странную, глубокую, будто накопленную за целую вечность.       Солас повернулся. Его взгляд был холодным и усталым, но за этой печалью, знакомой до боли, читалось нечто большее. — Она настаивала, — сказала Дешана, нарушая молчание. — Я не смогла отказать.       Солас подошёл быстро, почти резко. Через миг он уже стоял рядом, принимая Эллану, мягко, как если бы боялся причинить ей боль. Она перевела на него взгляд, но в голове всё ещё стояла звенящая тишина. — Мы… больше не на Маяке? — спросила она, не зная, откуда всплыло это слово, не помня, что оно значит. Но оно было важно. Она это чувствовала.       Солас слегка улыбнулся. Его черты смягчились, волнение на лице исчезло, уступив месту нежности. Одним коротким жестом он отпустил Дешану, та исчезла между кустами без лишних слов. — Нет, — ответил он тихо. — Мы уже не там. — Я… будто не видела тебя тысячу лет, — прошептала Эллана и дотронулась до его щеки. Кожа была шершавой, тёплой — настоящей. Живой.       Этот жест снял с него последние маски. Он обнял её — крепко, как будто боялся снова потерять. Её тело осело в его руках, слабое, вымотанное, но живое. И в этот миг сердце Элланы, до того бьющееся в тревожном ритме, наконец успокоилось. Вернулось к нормальному темпу — ровному, тихому. — Что произошло? — спросила она, отстраняясь, но всё ещё опираясь на его руки. Боль отступила, но осталась пустота.       Его губы сжались в тонкую линию, взгляд потускнел — будто каждое слово, которое он собирался произнести, резало изнутри. Печаль в глазах становилась почти осязаемой, тяжёлой, как незажившая рана. — Нам помешали завершить ритуал, — начал он глухо, без обычной своей сдержанной мягкости. — Эльгарнан и Гиланнайн прорвались сквозь Завесу… А нас… нас затянуло. Мы оказались по другую сторону, в разрыве, который никто из нас не рассчитывал пересекать.       Головная боль накатила с новой силой, будто сама память пыталась вырваться на свободу, но оставалась связанной. Что-то в его словах отзывалось внутри — отголоски, эхо, точно давно услышанная история, которую невозможно вспомнить до конца. — Ты не была готова, — продолжал Солас, понизив голос. — Переход оказался слишком резким. Твой дух… он не выдержал. Отделился от тела и ушёл, испуганный, в Тень. Прятался. Скрывался.       Он замолчал. Тишина повисла между ними, наполненная тревогой, тяжёлым дыханием и невыраженным страхом. — Я искал тебя, — тихо сказал он, опустив голову. — Искал в образах, что порождал твой разум… Проводил ритуалы, надеясь хотя бы на намёк. Но всё было напрасно. Твоё тело оставалось… пустым.       Он отвёл взгляд, боялсь увидеть в её глазах укор. — Я… — Эллана сглотнула, чувствуя, как в горле встала тяжёлая комковатая пустота. — Я ничего не помню. Совсем.       Солас крепче сжал её руку — не требовательно, не властно, а как утопающий хватается за спасительную нить. — Если ты вспомнишь сны, — прошептал он, — я смогу найти путь. Туда, где осталась часть тебя. И, может быть… вернуть воспоминания.       Он смотрел с надеждой, с таким вниманием, будто каждое слово могло стать заклинанием, способным воскресить утраченное.       Эллана прикрыла глаза. Головная боль стала почти невыносимой, перед внутренним взором вспыхивали образы: смазанные силуэты, тени, жар чьих-то прикосновений, сны, сотканные из боли и утешения, из любви и одиночества. — Нет… — прошептала она наконец. — Я не помню.       Солас ничего не сказал. Он лишь вновь заключил её в объятия — медленно, сдержанно, но с такой нежностью, как будто боялся разрушить ту хрупкую связь, что всё ещё соединяла их, несмотря ни на что.       Она солгала — глядя прямо ему в глаза. Слова прозвучали спокойно, почти убеждённо, но внутри всё сжалось от предательского холода. Эта ложь не приносила облегчения — наоборот, от неё стало ещё тоскливее. Но как можно было сказать правду? Как рассказать ему о снах, где она его не любила, сторонилась, где он — не он, а лишь призрак, лживый и жестокий? Эти сны были порождением Тени, её израненного разума, и, возможно, не имели к реальности никакого отношения.       Но сказать их вслух — значило ранить его. А он и так был сломлен. Она это чувствовала — в том, как он избегал взгляда, в осторожности его движений, в той безмолвной вине, что лежала между ними. Эллана не могла добавить ещё один осколок в его и без того разбитое сердце.       Лучше забыть. Лучше жить без воспоминаний, чем с грузом, который нести невозможно.       Но образы из снов подступали, будто тёмные воды, готовые захлестнуть. Яркие картины мелькали перед глазами — лица, голоса, прикосновения. То он, то кто-то другой. То любовь, то предательство. Боль пронизывала голову, пульсировала в висках, мутило. Воздуха стало слишком мало.       Пальцы дрожащие, почти судорожные, вцепились в его мантию — неуверенно, с мольбой. Последняя ниточка с реальностью, последнее, что она знала точно: он здесь. — Мне плохо, — прошептала она — единственное, на что хватило сил.       А затем мир сорвался в темноту — густую, вязкую, без опоры. Бесшумный обморок, как бегство от собственной вины. Но даже в падении с ней осталась мысль, колющая, как игла: а вдруг я всё-таки его предала?       И руки, что подхватили её, были не избавлением — а прощением, которого она, быть может, не заслуживала.