Песнь Апофеоза

      В Минратосе стало заметно тише. Спокойнее. Это не пугало Дориана — напротив, в этой размеренности он чувствовал облегчение. Пока одни шептались, будто тишина сулит скорое падение, он воспринимал её как передышку: город наконец смог перевести дух, расслабиться и позволить себе жить медленно, без надрыва. Почти так же, как и он сам.       Хотя прошло совсем немного времени с их возвращения, повседневные заботы магистра затянули его с головой. Репутация, как выразился Архонт, «запятнанная безрассудной выходкой», требовала срочной коррекции. С тех пор прошло уже семь заседаний Магистериума, и, как бы ни старался Архонт убеждать коллег в исключительности и добродетели Дориана Павуса, большинство магистров оставались равнодушны — или откровенно враждебны. Политика была грязным ремеслом, дипломатия и вовсе походила на вязкое болото, но Дориан с юности учился лавировать между кочек.       Магистру Зальдереону — голову редкой виверны и карту, где водятся такие твари. Орацию — древний сборник стихов, долго считавшийся утраченным, ну и немного земли у Вирантиума — в тех местах раньше добывали золото. Пендиктус поддался на льстивую байку, рассказанную в нужной манере и с нужным выражением лица. А вот Кавеллус оказался слишком умён, чтобы купиться на подобное — он захотел большего, тесного альянса, основанного на выгоде. Но Дориан отказался. Он отказался от рабов, от торговли людьми, от всего, что символизировало прежний Тевинтер.       Заново выстраивать отношения оказалось не только сложно, но и мучительно долго. Почти всё своё время он проводил вне дома, а даже оказавшись под собственной крышей, оставался мыслями в залах Магистериума. Ему было стыдно. Он знал, где должен быть. С ней. И когда дела немного выровнялись, он решил: ближайшую неделю он проведёт рядом с Элланой.       Она в последнее время была натянута, как тетива — тонкая, хрупкая, но упругая. Не яростная, не вспыльчивая — просто наэлектризованная, как воздух перед грозой. Но раздражение проходило быстро: вспышка — и всё, как будто ничего не было. А через минуту она могла снова улыбаться, касаться его руки, смеяться как прежде. Он понимал, откуда это шло.       Эллана уверяла, что всё в порядке, говорила, что занята и не хочет мешать его делам. Но Маркус сообщал обратное. До полудня она скрывалась в саду, избегая его мать, затем подолгу оставалась в библиотеке, прося не беспокоить. А бывало, просто бродила по дворцу — с книгой в руках, не читая, глядя в окна, будто ища там что-то неуловимое.       Повозка остановилась. Не дожидаясь слуги, Дориан распахнул дверцу и вышел сам. Ему не терпелось вернуться. Он скучал — по дому, по её голосу, по ощущению, что рядом кто-то, кто понимает.       У парадного входа его уже ждал Маркус — старший слуга, всегда безупречно сдержанный. С прищуром человека, который видел слишком многое, чтобы чему-то удивляться. Он никогда не задавал лишних вопросов, но умел смотреть так, будто в его голове уже складывалась новая история для пересказа в людской, приукрашенная, с многозначительными паузами и колкой усмешкой. — Где матушка? — спросил Дориан, почти надеясь на нужный ответ. — Уже почивает, — спокойно сообщил Маркус. Его голос, как всегда, звучал ровно, но в нём скользнула знакомая тень снисходительности — лёгкая, едва ощутимая, но такая, которую нельзя не заметить. — Рановато сегодня, — пробормотал Дориан, взглянув куда-то в сторону. — А Эллана? — Госпожа Павус в саду, — ответил Маркус с тем же безукоризненным спокойствием. — Трапезничает.       Она сидела на диванчике, поджав под себя ноги, с книгой на коленях — и нетронутым завтраком на столике перед ней. Вся поза выдавала кажущееся спокойствие, но взгляд был сосредоточен не на строках, а где-то чуть глубже, между ними, в той пустоте, где обычно живут тяжёлые мысли. Когда хрустальная дверь веранды тихо хлопнула, Эллана не пошевелилась. Только пальцы чуть крепче сомкнулись на переплёте, и через пару секунд она перевернула страницу. Не спеша. Будто действительно читала.       Дориан подошёл тихо, стараясь не нарушать её уединения. Лишь мельком покосился на Тучку, раскинувшуюся на подушке с таким видом, будто это её личный трон. Кошка игнорировала его появление, только дернула кончиком хвоста — вполне красноречиво. — Простите, герцогиня Тучка, — пробормотал он, наклоняясь к ней и бережно поднимая под передние лапы. Слово «бережно» здесь было условным — высокая особа возмущённо фыркнула, изогнулась, недовольно мяукнула и с царственным пренебрежением спрыгнула на пол. Осуждающий взгляд, брошенный снизу вверх, был недвусмысленен. Дориан вздохнул и занял освободившееся место.       Эллана всё ещё не смотрела на него прямо. Только едва заметный взгляд, скользнувший поверх страницы, как будто случайный. Она чуть наклонилась, переворачивая следующую, но на самом деле проверяла — не пахнет ли вином. Не пахло. Ни сладким ликёром, ни горькими остатками весёлого вечера. Всё было безупречно: волосы гладко зачёсаны, усы — в порядке, мундир без единой складки, а в глазах — спокойствие и открытость. Он выглядел именно так, как и должен был: достойно, уверенно… и непроницаемо.       Сначала он просто сидел напротив, молча. Потом всё же вспомнил, что полагается, и мягко склонился вперёд, коснувшись губами её щеки. Реакции не последовало. Она только снова перевернула страницу. — Доброе утро, — проговорил он, осторожно, почти неуверенно. Так обычно говорят тем, чьей реакции не могут предугадать.       Она медленно подняла на него глаза. Взгляд был спокойным, изучающим — дольше, чем того требовали приличия. Будто она пыталась прочесть за гладкостью его лица что-то иное, неуловимое. Затем, чуть склонив голову, как бы лениво, спросила: — Доброе ли?       Это прозвучало просто — почти рассеянно. Но в её голосе что-то колыхнулось, тонкое, тревожное. То ли усталость, то ли сомнение, то ли ирония, слишком тонкая, чтобы быть насмешкой. Она сидела прямо, спина напряжена, губы плотно сжаты. Взгляд — пристальный, будто выточенный из стекла. И всё же он знал её слишком хорошо, чтобы не понять: она не злилась. Она была… разочарована.       Он чуть напрягся, собираясь переспросить, уточнить, но взгляд скользнул по обложке её книги — тяжёлый томик с помпезным золотым тиснением. — «Идеальная жена магистра: ведение финансов, воспитание отпрысков…» — пробормотал он, наклоняясь ближе, с недоверием косясь на текст. — Создатель, что это за ужас?       Книга с глухим звуком захлопнулась. Эллана посмотрела на него — медленно, прямо, с выражением, от которого хотелось либо извиняться, либо ретироваться. — Это, — сказала она ровно, даже слишком ровно, — мне вручила твоя матушка.       Он едва не рассмеялся — губы уже начали складываться в улыбку, но он вовремя прикрыл рот кулаком, делая вид, что просто поперхнулся. Брови вспорхнули вверх, взгляд стал слишком живым для утреннего времени. — Она подняла меня в шесть утра, — продолжила Эллана с натянутым спокойствием, — чтобы спросить, где ты всю ночь, по её словам, «шляешься». Я, как оказалось, не знаю, и этим ужасно её разочаровала. А потом… — она со вздохом подняла злополучную книгу, — потом отвела меня в библиотеку и устроила допрос с пристрастием. При слугах, между прочим. Которые, по её же приказу, разыскивали это произведение тевинтерского искуства. Им было так весело, что один едва не подавился от смеха.       Губы Дориана сжались ещё сильнее, но и это не помогло — смех всё равно вырвался, короткий, звонкий. Взгляд Элланы оставался раздражённым, но не злобным. Она не была обижена — скорее устала от комедии, в которой по странной иронии судьбы ей досталась главная роль. — В шесть, мать твою, утра, Дориан! — не выдержала она наконец, потрясая ладонью прямо перед его лицом, будто пыталась физически донести до него степень своего возмущения.       Он рассмеялся уже без стеснения — искренне, тепло, как смеются те, кто ещё не до конца осознал, во что именно вляпался. Перехватил её руку, чтобы та ненароком не заехала себе по лбу. — Двум женщинам в одном доме всегда тесно, — выдохнул он, всё ещё посмеиваясь. — Иногда мне кажется, что матушка осталась в Минратоcе только ради того, чтобы будить тебя на рассвете. Так сказать, для тонуса и бодрости духа. — Она теперь требует младенца, — мрачно сказала Эллана, не пытаясь освободить руку. — Какого ещё младенца? — он замер, сбитый с толку. — Пухлого, розовощёкого, — отчеканила она, — и, желательно, без острых ушей.       Он не сразу понял. Её ладонь дёрнулась, но он не отпустил — только чуть сильнее сжал пальцы, будто пытаясь удержать и её, и смысл происходящего. — Но зачем он ей?.. — выдохнул он. Наивность этого вопроса вызвала у Элланы новый всплеск саркастической энергии. — «У каждого уважающего себя магистра должен быть наследник. Это придаёт ему политического веса и указывает на стабильность союза», — отчеканила она, точно воспроизводя интонации госпожи Талрассиан. Получилось настолько узнаваемо, что Дориан передёрнулся. — Создатель, — пробормотал он, посмеиваясь уже с опаской. — Матушка будет в полном ужасе, когда узнает, что мы даже спим в разных покоях. — Уже знает, — спокойно ответила Эллана. — Твоя Туллия, эта услужливая крыса в кружевном чепце, доложила ей всё. До последнего слова. И об этом я тоже слушала.       Улыбка медленно сошла с его губ. Когда он заговорил снова, голос стал серьёзным, сдержанным, почти извиняющимся: — Прости. Я поговорю с ней. — Не надо, — тихо ответила Эллана, опустив взгляд. — Мне просто нужно было пожаловаться.       Она вновь подняла злосчастную книгу и с иронией улыбнулась обложке: — К тому же, всё это длится только до обеда. Потом матушка уходит… по своим делам. — В винный погреб? — сдержанно усмехнулся Дориан.       Эллана не ответила. Ответ был слишком очевиден, чтобы тратить на него слова. — Если дело только в жалобах, надеюсь, я удовлетворил твою потребность? — с лёгкой усмешкой заметил он, наблюдая за ней с привычным интересом. — Нет, — спокойно, но твёрдо возразила Эллана.       Она убрала руку из его ладони и выпрямилась. Вся игривость мгновенно исчезла, лицо стало отстранённым. — Я бы предпочла узнать, куда ты пропал. Не думай, что только матушка заметила твоё отсутствие. Вообще-то, я переживала.       Он откинулся в кресле, словно под действием чар, и расплылся в довольной, расслабленной улыбке — ленивой, почти кошачьей. Как будто именно этого и ждал — услышать, что она волновалась. А ведь она редко позволяла себе подобное: слишком сдержанная, слишком гордая, слишком упрямая. — Ну? — её голос стал тише, но в глазах мелькнуло нетерпение, тревожный оттенок, который она не успела скрыть. — Я был у Мэйварис, — спокойно ответил он.       Эллана вздрогнула. На миг её лицо исказилось — сначала от удивления, потом от чего-то более сложного, едва уловимого. Глаза расширились, губы приоткрылись, вырвался короткий, сбивчивый вдох. Она знала, как близки они с Мэйварис, но не насколько. И этот ответ оказался для неё слишком… неожиданным. — Избавь меня от подробностей, — выдохнула она и отвернулась. Лицо на мгновение скривилось в явном отвращении, она представила себе нечто совершенно ненужное.       Дориан нахмурился. Сначала он не понял, в чём дело. Но, заметив выражение её лица, догадался. — Это не то, о чём ты подумала! — воскликнул он. — Вообще-то... о чём ты подумала?       Эллана густо покраснела и спрятала взгляд, словно те неприличные картинки, что возникли в голове, могли быть видны снаружи. Это его, наоборот, развеселило. Он наигранно вздохнул и сосредоточенно начал намазывать хлеб маслом — тонким, ровным слоем, аккуратно, чтобы не переборщить, но и не оставить пустот. Она любила именно так. — А что я должна думать? — сказала Эллана, облокотившись локтем о стол и с ленивым интересом наблюдая за тем, как он водит ножом по хлебу. — Ты же сам ничего не рассказываешь.       Он не ответил сразу — слишком увлёкся своим утренним ритуалом, будто от него зависело благополучие всего Тевинтера. — Что именно? — спросил он наконец, не поднимая глаз.       Увиливает, поняла она. И прищурилась. — Что ты делал у Мэйварис, — уточнила она. Голос звучал спокойно, но с той ленивой настойчивостью, перед которой редко кто мог устоять.       Дориан на миг замер. Затем отложил нож с остатками масла — прямо на чистую скатерть.       Эллана вздрогнула. Мелочь, пустяк. Но слишком чуждо ему. Его небрежность насторожила.       Она подняла бровь: — На скатерть? Серьёзно?       Он вздохнул и, как человек, только что обвинённый в государственной измене, театрально откинулся на спинку стула. — Я в замешательстве, госпожа, — торжественно изрёк он, прижимая ладонь к груди. — И признаю это преступлением. Остаётся лишь надеяться на милосердие пострадавшей стороны. — Мой внутренний судья взволнован, — отозвалась она с лёгкой усмешкой. — Но, возможно, готов рассмотреть смягчающие обстоятельства… если обвиняемый будет сотрудничать.       Он глубоко вдохнул, как перед долгим объяснением, которого не хотелось. — У неё… новая организация. Группировка, если быть точным. Называются «Драконы в тени». — Группировка? — переспросила она слишком вежливо, чтобы это не прозвучало угрожающе. — Вы теперь, господин, с бандитами чаёвничаете? — Это очень респектабельные бандиты, — заметил он, делая вид, что не услышал тона. — Они борются с работорговцами, с коррупцией, с теми, кто портит мрамор штукатуркой… В общем, занимаются исключительно благородными делами. — Ммм, — сказала Эллана, вложив в этот невинный звук весь возможный скепсис. — Правда, — добавил он, словно убеждая скорее себя. — Я просто заглянул. Обсудил пару идей, подтвердил, что я жив, здоров и всё ещё неотразим… — Это заняло всю ночь? — её улыбка не исчезла, но одна бровь всё же дёрнулась. — Ты меня ревнуешь? — он попытался изобразить лёгкость, но в его голосе послышалось что-то виноватое, слишком тихое. — Дориан, — она заговорила особенно мягко, почти ласково, — ты правда думаешь, что это сработает?       Он посмотрел ей в глаза — коротко, проверяя, как далеко может зайти ложь. Затем опустил взгляд и сдался. — Рук была там.       Эллана чуть отстранилась, будто слова его оказались физическим толчком. Её взгляд стал внимательнее, холоднее — словно она теперь искала в нём что-то, чего раньше не замечала. — И Варрик? — её голос стал тише, осторожнее. — Нет. Варрик остался на корабле. Они теперь... путешествуют на каком-то чуде мореходства — стальной корабль, ходит под водой. Изабела где-то его откопала, клянётся, что это работа гномов. Но я сомневаюсь. Гномы в воде — звучит как начало плохой пьесы. Скорее всего, это что-то тевинтерское. Особенно если учесть, что корабль называется «Думат», так что... — Удивительно, как много ты запомнил для того, кто только мимо проходил, — заметила Эллана мягко, но в её голосе появилась сталь. — Зачем они здесь?       Он замолчал. Оставил попытки оправдываться или шутить. Привычная лёгкость исчезла, сменившись осторожностью. — Им нужна помощь, — просто сказал он. — Они хотят встречи с Архонтом. Неофициальной. Всё держится в тайне. — В тайне даже от меня? — её губы сжались. Голос стал низким и опасным.       Дориан посмотрел на неё, молча, и, не говоря ни слова, протянул руку, взял её ладонь и провёл пальцем по внутренней стороне запястья — лёгкое, почти извиняющееся прикосновение. — Зачем им встречаться с Архонтом? — голос Элланы не дрогнул. Слишком прямой, слишком острый — как лезвие. — Боги что-то затевают. Это связано с кунари, — ответил Дориан, неохотно. Отрезал, словно не хотел развивать эту тему. — А Радонис здесь при чём? — Они хотят выяснить, был ли у него контакт с Богами, — он пожал плечами, но взгляд стал жёстче. — А он, по-твоему, настолько глуп, что просто возьмёт и признается? — вспыхнула она. Он тут же убрал руку, до этого лежавшую на её. — Я же говорила, Боги — не главная проблема. Пока у них не получилось превратить дракона в Архидемона — это ещё не катастрофа. Следить нужно за Морриган. Найти её сына. С ними происходит что-то странное — а значит, очень опасное. Если Солас доберётся до Кирана первым, у нас будет ещё одна божественная проблема.       Она сделала вдох, короткий и сбивчивый, боялась потерять нить. — Если бы они скрывались в Тени — Солас бы уже их нашёл. Значит, остаются только безлюдные места... Возможно, один из храмов Митал, известных её стражникам. Укреплённых. Может, Гил-Диртален сможет что-то подсказать. Но с Абеласом связываться нельзя. Он тоже в этом замешан. — Вот почему я и не стал тебе рассказывать, — произнёс он негромко, почти извиняющимся тоном. — Что? — она услышала слова, но не поняла смысла.       Он взглянул на неё. Медленно, выверенно. И улыбнулся — той улыбкой, от которой обычно становилось неуютно, потому что она была слишком спокойной. — Ты уверяла меня, что больше не хочешь в это ввязываться. Но стоило мне упомянуть — и вот, пожалуйста. Вся сияешь решимостью, готовая снова спасать мир. — Ты сам им помогаешь! — парировала она. — Я делаю — и забываю, — он откинулся назад, в голосе появилась усталость, с оттенком той самой иронии. — Понимаешь, это называется здоровое равнодушие. Очень полезное качество, рекомендую. Сделал дело — вытер руки и пошёл дальше. Без трагедий, без долгих монологов о долге и боли. Просто... дело. Услуга. А ты будешь возвращаться к этому мысленно снова и снова. Переживать, тревожиться. Пока однажды я не проснусь — а тебя уже нет рядом. — Это глупо, Дориан. Я не собираюсь уходить, — она приблизилась, но он уже отстранялся. — Пока что, — он поднялся со стула.       Она резко замолчала. — Ты не сможешь просто забыть. Там, где Боги — там Солас. — Причём тут он? — ей не нравилось, куда поворачивает разговор.       Он смотрел на неё спокойно. Слишком спокойно. — Ты освободила его. Провела с ним шесть часов. А потом молчала. Две недели. А в глазах — тишина и сожаление, которое ты даже не пыталась прятать. Я не юнец, Эллана. Я знаю, что это значит.       Он сжал спинку стула до побелевших костяшек, будто пытался удержать себя от чего-то большего. Хотел заговорить — это было видно по напряжению плеч, по тому, как дрогнули губы, — но усомнился. Молчал с минуту, затем опустил взгляд и тихо, непривычно тихо, словно бы чужим голосом, произнёс: — Я не так себе это представлял.       Дориан всегда был человеком сложным в своей простоте. Он никогда не говорил прямо — не потому что не мог, а потому что не считал нужным. Всё, что могло быть сказано словами, он превращал в острую шутку, в саркастичную усмешку, в легкую отговорку. Даже любовь — и ту признал не своими словами, а её. Дориан предпочитал действия. Он не объяснял, не клялся, не требовал. Просто был рядом. Там, где нужен был смех — он смешил. Где — тишина — молчал. Где — поддержка — слушал. Ближе всех. Ближе даже, чем Солас, несмотря ни на что. Она никогда не сомневалась: стоит ей обернуться — и он будет там. А он?.. Он мог ли быть так же уверен в ней? Вряд ли.       А мог ли он сказать о ней то же самое?       Наверное, нет.       И всё же, даже сейчас, уходя по делам, он переживал. Эллана знала — не по словам, а по мелочам. По тому, как он расспрашивал Маркуса о её настроении. По изящным шкатулкам с украшениями, что время от времени появлялись в её покоях: жемчуг, нефрит, изумруды — всё, что ей казалось красивым. По свёрткам с платьями, по интересным книгам, по моткам тонких ривейнских шелковых нитей, которые она упоминала вскользь — один раз. Он всё помнил. Всё ловил. Всё чувствовал. И никогда не просил ничего в ответ.       Эллана не знала, чего он ждал. Не умела читать мысли. Не смела спрашивать. Наверное, не потому что не хотела, а потому что ей казалось — если сказать это вслух, что-то сломается. Ей не приходилось раньше копаться в чужих чувствах. Но, быть может, стоило. Быть может, его молчание значило больше, чем она привыкла думать.       И всё, что она делала, — было слепо. Эгоистично. Бессовестно. Не потому, что хотела причинить боль, а потому что не понимала. Потому что думала, будто ещё есть время, будто всё это можно отложить, будто он… всегда будет. Она умела быть его другом. Верным, надёжным. Но любить — не умела. Даже если сердце просилось.       Медленно, будто просыпаясь, Эллана опустила ноги с дивана и посмотрела на него иначе — без привычной уверенности. С тревогой и тёплой, почти болезненной нежностью.       Подвинувшись, она похлопала по подушке рядом. Герцогиня Тучка тут же оживилась и с важным видом вылезла из-под стола, встревоженная сменой настроения. — Садись, — сказала Эллана почти ласково.       Он посмотрел на неё с сомнением, но, как всегда, сдался. Послушно подошёл и опустился рядом. Она осторожно осторожно взяла Дориана за плечи и уложила его голову к себе на колени, погладила волосы. Те были мягкие, шёлковые, послушные — как всё в нём, что он прятал под маской.       Герцогиня, не желая оставаться без внимания, запрыгнула на грудь Дориану, требуя своей доли ласки, но рук у Элланы на всех не хватило. — Расскажешь, как ты себе всё представлял? — спросила она, глядя куда-то в небо, как будто в разговоре не было ничего важного.       Он не ответил. Только румянец разлился по скулам — на смуглой коже это было почти не заметно, но всё же. — Расскажешь? — повторила она, чуть наклонившись, заглядывая в его глаза. — Может, я хочу того же. Просто ещё не знаю об этом.       Он закрыл глаза. Её взгляд был слишком тёплым, слишком бережным — от него хотелось убежать. Или, наоборот, остаться навсегда. — Ловко это у тебя получается, — пробормотал он с почти улыбкой.       Конечно, он ничего не рассказал.