Песнь Апофеоза

      Время потеряло очертания. День сменял ночь без ощутимой границы, и всё в поместье застыло, как в затянувшемся выдохе. Даже в городе всё остановилось. Улицы пустовали, стража проходила мимо домов без спешки, но с постоянным вниманием, высматривая невидимых врагов в каждой тени. Порт молчал, корабли стояли в бухте, как мёртвые звери с опущенными парусами. Рынки закрылись один за другим: сначала торговцы драгоценностями и тканями, потом фермеры, которые даже не стали распаковывать вёдра с зеленью и корзины с рыбой, никто не пришёл бы покупать.       Гномье посольство закрылось в те же дни. Никто не видел, как они уезжали, и только глухие окна напоминали, что ещё недавно там кто-то был. Новостей из города не приходило. Поместье Павусов стояло отдельно от всего, окружённое стражей, словно изолированная крепость. Семье разрешалось покидать его стены только после личного одобрения канцелярии архонта, что по сути означало запрет на любые выходы.       Третьего дня в западное крыло поместья привезли жену Архонта. Из окон там открывался вид на море, и в другое время это могло бы считаться великой честью, но на этот раз никого не тронуло ни само их прибытие, ни сопровождающая их свита. Дом встретил их молча. Никто не спешил оказать почести, не проявлял любезности       Даже матушка не проявила ни капли любезности. Старшая госпожа поместья только молча наблюдала, как слуги несут сундуки, как рабыня держит младенца, укрытого дорогим, но уже изрядно смятым покрывалом. Женщину не позвали ни на обед, ни на прогулку по саду. Её словно не существовало. С ней разговаривали только её собственные слуги, и это молчаливое отчуждение было похоже на тщательно продуманную форму унижения. Она сидела в отведённых ей покоях, и только по ночам в коридорах слышался тихий плач ребёнка, заглушаемый поспешными шагами рабов.       Эллана видела её всего один раз. Крошечная, с покрасневшими глазами, с руками, прижимающими младенца так крепко, будто жестокий мир мог отнять его в любой момент. Жалость не пришла. Присутствие этой женщины напоминало рану, которую никто не решался ни перевязать, ни вскрыть.       Когда Эллана неуверенно заметила, что ребёнку хотя бы следовало оказать уважение и не оставлять его с мамой в изоляции, Дориан лишь чуть приподнял бровь, лениво, как человек, уставший от пустых разговоров: — У Радониса девятнадцать детей, а жён было ещё больше. Если жалеть каждого, мне придётся плакать три года, а потом ещё один, для убедительности.       После этого никто больше не возвращался к этому разговору. Эллана не настаивала, хотя где-то глубоко внутри появилось бессильное желание сесть напротив жены Архонта за чашкой чая и задать ей вопросы, не касаясь напрямую политики. Узнать о чём молчит. Но Дориан уверенно сказал, что она слишком глупа, чтобы хранить тайны, и слишком запугана, чтобы их выдать, даже случайно.       Эллана обычно приходила в оранжерею ещё до того, как слуги успевали открыть ставни. Здесь было прохладнее, чем в остальных частях дома, и воздух пах влажной землёй и пыльцой. Она сидела на своей любимой тахте, укрывшись шерстяным пледом из меха фенека, и медленно вела взглядом по стеклянному своду, где тонкие ветви жасмина тянулись к первому свету. Цветы были красивыми, но она не искала здесь красоты. Ей нужна была тишина. Только в тишине можно было позволить себе думать, хотя мысли приносили не облегчение, а новую волну беспокойства.       Они ходили по кругу, возвращаясь к одной и той же точке, как если бы что-то внутри неё не соглашалось отпустить ту ночь. Каждый раз, когда воспоминание всплывало, щёки начинали гореть, словно она снова оказалась в его объятиях. Она не знала, чего ожидала от утра после всего случившегося. Эллана не строила романтических фантазий и тем более не надеялась услышать какое-то признание. Она слишком хорошо знала Дориана, чтобы ждать от него утренних поцелуев, цветов или тех нежностей, которые Варрик так любил описывать в своих романах. Но она не была готова и к тому, что встретила.       Вместо тишины было слишком много слов. Его смех был слишком громким, шутки звучали слишком легко, а в каждом движении чувствовалась неловкость, спрятанная под привычной бравадой. Он рассказывал шутку о трёх курицах и Архонте так, будто ничего не произошло, пока она молча подбирала с пола смятое шёлковое платье. Это ранило больше, чем если бы он просто ушёл, не сказав ни слова. Его растерянный взгляд и нервная усмешка застряли в памяти, и теперь каждый раз, когда она вспоминала тот момент, хотелось спрятаться ото всех и плакать, хотя слёз и не было.       К концу дня он выпил столько вина, что матушка приказала запереть погреб. Затем он заставил Маркуса играть в Порочную добродетель, но уснул над картами, уронив голову на стол, не в силах дойти до своей комнаты. Эллана не спрашивала, почему он так себя вёл. Это было бы бессмысленно. И обсудить это тоже было не с кем. Со слугами она давно держала дистанцию, друзей у неё здесь не было, а Дориан, единственный, к кому она могла бы обратиться, делал всё, чтобы не оставаться с ней наедине.       Он по-прежнему разговаривал с ней, но только о делах или ради очередной нелепой шутки. Он рассказывал историю про башмак и пирата, потом про девочку и говорящую лужу, потом про козлика и казначея, и каждая история была абсурднее предыдущей. Он смеялся, как всегда, но его смех не казался ей уместным.       Эллана вздохнула и ещё глубже укуталась в плед. Оранжерея была тихой, и казалось, что если закрыть глаза, можно уснуть прямо сейчас. Она позволила себе расслабиться, но дверь с шумом распахнулась, и тишина рассыпалась, словно стекло. — Эллана, ты здесь?       Голос звучал слишком весело для такого раннего утра. Она надеялась, что он не заметил её, но он заметил. — Здесь.       Дориан ворвался как ветер. Он не просто зашёл — он явился, заняв собой всё пространство, как актёр, выходящий на сцену под аплодисменты. На нём была белоснежная мантия, похожая на те, что он носил в Скайхолде, усы аккуратно уложены, волосы идеально приглажены, глаза тщательно подведены сурьмой. Он не выглядел уставшим, не выглядел растерянным. Он выглядел так, будто ничего в мире не могло его смутить. И от этого зрелища в горле у неё встал комок. Хуже всего было то, насколько искусно и убедительно он это изображал. В глазах блестело живое нетерпение, лёгкая улыбка тронула губы. Он потянулся к пиале, взял яблоко и откусил с ленивым видом. Кислый вкус мгновенно исказил губы, но он не подумал даже скрыть это, просто протянул надкушенное яблоко Эллане. — Будешь?       Эллана медленно высвободила руку из-под пледа. Холод коснулся кожи мгновенно, но она всё же взяла надкушенное яблоко, удерживая его между пальцами, как что-то постороннее. — Варрик вышел на связь, — сказал он в том же лёгком тоне.       Эллана молчала и не отводила взгляда. Мысли возвращались к одному и тому же, менялись местами, снова кругом, и каждый раз утыкались в вопрос, от которого она устала. Может, дело действительно в ней? Если она оступилась и даже не заметила этого? У Дориана было больше опыта, он знал, как строятся отношения, а она нет. Может, сказала что-то лишнее. Может, напротив, не сказала того, что должна была. И как понять, что исправить, если ты даже не знаешь, что испорчено.       Яблоко в её руке тяжело повисло между ними, как неуместная пауза. — Ты слышишь меня? — его голос прозвучал громче, нарочито, будто он решил поддразнить её. — Да, — тихо ответила она.       Мысли вернулись с неожиданной ясностью. Возможно, она недостаточно красива для него. Здесь, в Тевинтере, красота казалась обязательным правилом. У Мэйварис идеальная осанка, кожа без единого изъяна, волосы густые, тяжёлые, сверкающие как шёлк, и цвет такой, что на него хотелось смотреть. Эллана не знала даже, какие волосы нравятся Дориану. Может, ему вообще не нравятся волосы. Она смотрела на его безупречно очерченные губы, и вдруг подумала, что рядом с ним все женщины, наверное, кажутся себе неловкими. — Ты что, приболела? — он усмехнулся, но всё же склонился ближе, поднеся ладонь к её лбу.       Её тревога качнулась — может, всё действительно проще, чем она думает. А может, это единственное, что ему было нужно, и теперь он потерял к ней интерес. Она посмотрела на него пристально, пытаясь понять что-то в чертах его лица. Нет, он никогда не был жестоким, но иногда его легкомыслие ранило. — Эллана, я тут слова трачу, — его голос стал чуть резче. Она отложила яблоко на край стола, не глядя. — Я слышала. — Рука вернулась под плед, как в убежище. — Что от меня требуется? — Извини? — Я спрашиваю, что я должна на это сказать, — её тон стал жёстче, чем она ожидала от самой себя. — Не знаю, может, спросишь, что сказал Варрик? Как он вообще со мной связался? — в словах появилась резкость, тонкая, как лезвие, но тщательно скрытая за привычной иронией. — Хорошо. — Она кивнула, словно соглашаясь с чем-то формальным. — Что сказал Варрик? — Ждёт нас сегодня в подземельях, — ответил он уже спокойнее. — Хорошо, — сказала Эллана, поднимаясь.       Дориан поднялся следом. Он задумчиво смотрел на неё, пытаясь поймать момент, понять, где именно он её потерял. — Что хорошо, Эллана? Ты не с той ноги встала? — он подошёл ближе и осторожно коснулся её плеч. — Да. Настроения нет.       Он смотрел на неё, ожидая объяснений. В его глазах ещё оставались тёплые искры, но она почему-то увидела в них растерянность. И прежде чем успела остановиться, слова сорвались сами. — И не уверена, что хочу слушать ещё одну твою блестящую историю. Хотя та про барда и проститутку действительно была… прелестной.       Его лицо изменилось не сразу. Сначала взгляд стал резче, потом в глазах появилась дерзость, и только после этого улыбка вытянулась в хищную ухмылку. Пальцы на плечах Элланы сжались чуть сильнее, и в этом коротком, почти неуловимом движении проступила настоящая злость, спрятанная под маской легкомысленности. — Магистр Павус!       Эллана не заметила, как именно вошёл Маркус, и от его внезапного голоса по коже пошёл холодок. Он звучал слишком тревожно для простого доклада. — Что? — процедил Дориан, не сводя взгляда с Элланы. — Мастер над рабами привёл пленённых кунари.       Дориан медленно выдохнул, разжимая пальцы. Он не спешил оборачиваться, позволяя себе ещё одно мгновение этой странной близости. Эллана почувствовала, как воздух между ними стал холоднее. — Говорит, подарок от Архонта, — Маркус опустил голову. Он увидел, насколько они были близко, и поспешно добавил, оправдываясь. — Нужна ваша печать на грамоте, что вы их приняли.       Дориан вдруг безобидно улыбнулся и поправил прядь её волос, будто всё, что было мгновение назад, не имело значения. — Потом продолжим, дорогуша, — он уже отходил, бросив через плечо короткое. — Дела.       Эллана поспешила за ним, пряча уши под волосы. Догнать Дориана удалось не сразу. Когда она вошла в зал, дыхание сбилось, а щеки разгорелись, и не было уверенности, что она выглядит достаточно прилично.       У входа стоял Мастер над рабами. Его одежда сияла дорогими камнями, руки были украшены кольцами, и казалось, что он утопает в собственном тщеславии, но ему это безумно нравится. За его спиной толпились чиновники, потупив глаза. Матушка Дориана наблюдала из тени, взглядом, в котором сочилось что-то тяжёлое и холодное. Эллана осталась у окна, не найдя для себя места. — В моём доме нет рабов, — говорил Дориан медленно, как человеку, которому объясняют слишком очевидное. — Я понимаю. Но вы обязаны их принять. Это дар Архонта. Он лично отбирал каждого, — голос Мастера звучал устало, он явно хотел поскорее завершить эту формальность. — Мне они не нужны.       Эллана отвлеклась на то, что происходило за окнами. Во дворе уже выстроили пленённых. Слишком много людей и косситов, сбитых в плотную массу, ошейники натянуты так, что металл впивался в кожу. Среди них были и дети. Она приблизилась к окну, отдёрнула тяжёлую ткань. Расстояние скрывало черты, но Эллана узнала бы эту осанку, этот взгляд, устремлённый вперед сквозь любые преграды, где бы то ни было. Это была Рук. Рядом, с обломанным рогом и кровью на губах, едва стояла Тааш.       Радость ударила так резко, что стало трудно дышать. — Дориан, — она повернулась к нему, пытаясь выглядеть серьёзной. — Мне нужно поговорить с тобой.       Мастер над рабами сжал грамоту сильнее. Он не ожидал, что кто-то осмелится отвлечь магистра в этот момент. Но Эллане было всё равно. Дориан даже не успел скрыть удивление, а почти сразу оказался рядом, по привычке перехватывая инициативу. — Там Рук, — Эллана наклонилась чуть вперёд, и её голос прозвучал тихо. — Рук? — он повторил почти без интонации, но она заметила малейшее напряжение в уголках глаз. — И Тааш, — добавила она, легко, почти незаметно указав на окно. — Радонис прислал их. Мы должны принять этих рабов. Короткая тишина между ними стала ощутимой, как натянутая ткань. — Это может быть ловушка. — Даже если так — мы всё равно собирались вытаскивать её, — она говорила ровно, без нажима, просто укладывала факт на место. — Этот путь тише, чем штурм. — Он не перебивал, и она продолжила: — Она сможет связаться с… Соласом. А он может помочь. — Хорошо, — произнёс он, и осторожность в его голосе осталась, но спорить он не стал. Он вернулся к Мастеру, их разговор снова зазвучал официально, будто всё, сказанное мгновением раньше, не имело веса.       Эллана осталась у окна до тех пор, пока зал не опустел от чужаков. Сквозь стекло двор казался чуть дальше, чем был на самом деле. Рабов уже гнали по песку, и цепочка из людей растягивалась в сторону старых бараков. В этой движущейся массе виднелись отдельные лица, но взгляд цеплялся только за одно. — Когда мы сможем встретиться? — спросила она, не отводя взгляда. — Когда их остригут, поставят клейма с нашей фамилией и изготовят ошейники с символами Павусов. Это займёт примерно две недели. — Но они уже наши. — Формально. — С Рук нужно говорить сейчас. Мне нужны ответы.       Он чуть повернул голову. Не удивление, не раздражение. Скорее спокойное признание факта, что она уже решила. — Это не случайность, — сказала Эллана, уже медленнее, собирая мысли так, как складывают карту перед дорогой. — Если Архонт прислал их сам, и до этого свою жену… значит, он уверен, что мы собираемся уйти. — Он ошибается. — Он убеждён, — мягко сказала она. — Он знал, что, увидев Рук, мы не уйдём без неё и Тааш. Поэтому они здесь. И он прислал погостить жену с младенцем, рассчитывая, что мы заберём и их с собой. Значит… — её взгляд на мгновение задержался на окне, — есть причина, по которой мы должны покинуть Тевинтер.       Слова ещё не успели отзвучать, а она уже сорвалась с места, почти бегом направляясь к лестнице в западное крыло. Мысли неотступно гнались впереди, и их шум был таким настойчивым, что заглушал даже приближающиеся шаги Дориана.       Эллане повезло. Жена Архонта была в комнате одна, со спящим ребёнком в колыбели. Рабы сновали по коридору, не смея помешать войти. Блондинка с испуганными глазами сразу прекратила напевать знакомую Эллане мелодию и заслонила собой кроватку, пока Эллана подсвечником блокировала ручки двери, стараясь не спугнуть девушку ещё больше. Если Дориан не пойдёт за ней, кто-то из рабов обязательно помешает. — Не бойся, — сказала она мягко, когда замолчала. — Я не собираюсь обижать тебя. — Женщина лишь сильнее прижалась к колыбели. — И ребёнка тоже. Я леди Инквизитор, Эллана. — Меня зовут Лавиния, — тихо ответила девушка. На вид ей едва исполнилось шестнадцать. Дориан говорил, что она дочь магистра Адриуса и Корнелии, но по внешности она была полной противоположностью своим родителям — их гордость и сухое высокомерие исчезли в её юной натуре. Эллана едва понимала, как получилось, что эта девочка оказалась связана с Радонисом. — Хорошо, Ливания, — приблизилась Эллана. — Присядь. Здесь тебе никто не навредит. Мне просто нужно задать пару вопросов.       Девушка послушно села, и Эллана устроилась напротив, стараясь говорить спокойно, хотя сердце стучало очень быстро. — Вы близко общаетесь с Архонтом, верно? — блондинка удивлённо кивнула. Вопрос был глупым, но нужно было с чего-то начать. — Он говорил, зачем прислал тебя сюда? — Да, — ответила она, и Эллана почувствовала облегчение. — Радонис хотел, чтобы я отдохнула от суеты дворца.       Лицо Элланы тут же изменилось. Внутри разгорелось разочарование. — А он что-то говорил о богине, о драконе? — осторожно уточнила она. — Мне было запрещено об этом упоминать, — с обидой сказала девушка.       Эллана подумала, что, вероятно, Дориан был прав, когда говорил, что Велания действительно мало что знала. — Дориан говорил, что перед родами вы отдыхали на озере. Может, тогда он что-то упоминал? — Радонис оставался в столице, его со мной не было, — удивлённо ответила она, не скрывая растерянности. — И что, — Эллану начало раздражать её незнание, — когда ты вернулась в столицу с новорожденным на руках и увидела, что твой муж словно пережил мор, а во дворце поселилась эльфийская богиня со своим драконом, у тебя не возникло ни одного вопроса?       Лавиния сжала губы. Её наивный вид исчез, а глаза стали серьёзными. — Он сказал кое-что, — тихо произнесла она, осторожно, но с решимостью. — Но вы не должны ему навредить.       Эллана кивнула, пытаясь собрать мысли в кучу. — Я постараюсь сделать всё, что в моих силах, чтобы он остался невредим.       Блондинка замерла на мгновение, решая, можно ли доверять. Эллана осторожно положила холодную ладонь на её руку, не сжимая, просто дав понять, что не враг. — Прошу. Если это что-то важное, это поможет нам прекратить всё это. И ты сможешь отправиться домой.       Девушка поджала губы, но всё же заговорила. — Он сказал, что другого выхода не было. Что это справедливый обмен. — В чем суть обмена?       Эллану резануло нетерпение, будто каждая секунда могла ускользнуть, забрав с собой ответ. — Тевинтер так или иначе погибнет, но народ останется жив. Боги пообещали всё устроить, если мы не окажем сопротивления. Им нужно то, что под землей. — Она подняла взгляд, наивность исчезла. — А взамен нам отдадут всех кунари, до последнего. Они будут отстраивать для нас новое государство.       Абсурдность прозвучала так громко, что Эллана на миг потеряла ход мысли. Кунари никогда не знали рабства, если не считать их странной веры. Они бы не подчинились чужакам. Рано или поздно они бы восстали. Этот обмен был безумием. — Когда Тевинтер падет? — Не знаю. Ещё не всех кунари собрали.       Фраза впилась в мысли, как крючок. Не всех собрали. Значит, есть место, где они ещё держатся. Откуда привезли этих? Пар-Волен, Сегерон, колонии в Ривейне, Андерфелсе? Или… военный поход. Если войско кунари было в движении, как боги собирались взять в плен солдат, готовых к войне? Слишком много переменных. Где именно, по замыслу Радониса, должен был произойти перелом?       Тревизо. Мысль пронзила сознание стремительно. Город, захваченный Атаамом. Ни слуха, ни вести о его освобождении не было. Ничего не подтверждено, но в груди вспыхнула опасная, обманчивая надежда.       Стук в дверь вырвал её из раздумий. Кто-то пытался войти, надавливал на ручку, но подсвечник всё ещё держал её. — Скажи, Ликания, — она даже не поняла, откуда возник этот вопрос, — ты видела Гиланнайн? — Да, — голос девушки изменился, стал тише. — Она очень красивая. Любит говорить и играть в какую-то странную игру с камнями. Кажется, она весело проводит время у меня дома. — А дракон? Он заражён скверной? — Простите… — смущение коснулось её лица, она заправила светлую прядь за ухо, — я не понимаю, как это определить.       Взгляд Элланы сразу цепанулся за странную деталь — на мраморно-белой коже, на самом краю уха, виднелся тонкий бурый шрам. Линия была слишком ровной и аккуратной, будто чья-то рука когда-то решила, что так будет «правильнее». Эллана на миг застыла, и воздух в груди стал тяжелее. Она вспомнила мелодию, напетую ребенку так мягко, как поют только те, кто вырос среди лесов.       За дверью прозвучал голос Дориана. Девушка заметила взгляд Элланы. Ужас в её глазах вспыхнул мгновенно, как от удара. Она дёрнула прядь, закрывая ухо, и выпрямилась, сжав пальцы так, что побелели костяшки. — Прошу… — голос её дрогнул, — прошу, сохраните это в тайне. Я обычно ношу серьгу там. Радонис говорил, чтобы я была осторожной в чужом доме, но я не думала, что вы придёте. Поймите меня... Вы же тоже... — Понимаю, — тихо ответила Эллана, всё ещё ощущая, как морозом пробегает по спине запоздалое осознание. — Это… довольно необычно. — Пожалуйста… — почти шёпотом. — Я никому не скажу, — Эллана медленно поднялась. Ей почему-то вспомнились слова Архонта о том, как слаб он был к красивым эльфийкам. — И постарайся не петь здесь долийские колыбельные.       На миг в глазах Лавинии мелькнула благодарность, слишком взрослая для тех лет, что были у неё на лице. Эллана повернулась к двери, снимая подсвечник, и уже собиралась выйти, когда девушка вдруг выпрямилась чуть горделивее, как полагается жене Архонта, и сказала: — Меня зовут Лавиния.       Эллана задержалась на мгновение, кивнула, и только тогда смогла открыть дверь.