Песнь Апофеоза

Кодекс.       Забудь, что тебе рассказывал Ужасный Волк. Ложь — его природа, а ты достойна правды. Даже если она сложнее простых сказок. Сомневаюсь, что ты сможешь это понять, не прожив ни дня в том мире, где Завесы не существовало. Однако ты должна узнать главное: скверна никогда не была оружием. Только инструментом.       Твой дух силён. Прислушайся к нему. Ты слышишь Песнь? Почувствуй пульс в своих висках, дрожь в кончиках пальцев, когда ты творишь магию. Это эхо великой Песни. Весь мир — звучащая Песнь, а мы можем лишь добавлять свой мотив, но не менять её течение. Наша магия — не более чем умение вплетать собственные ноты в бесчисленные, разные но единые мелодии бытия. В мире без Завесы мы делали это легко, почти не задумываясь, одним лишь желанием или шёпотом. Но творение Соласа приглушило звучание, и потому ваша магия теперь неполноценна.       В скверне нет Песни. Она пуста, лишь едва уловимый ритм в тишине. И, используя её, мы становимся творцами собственной мелодии, добавляя к этому ритму свою Песнь — настолько искусную и сложную, насколько способен эванурис. Овладев ею, мы могли бы стать подобны творцам. Нет, не подобны — мы стали бы творцами сущего.       Мой брат Джун создавал элувианы, используя один кристалл лириума, разделённый на части, чтобы они своей единой мелодией создавали путь между собой. На это уходили годы, но если бы скверна была у нас всегда, если бы мы могли творить Песнь сами, то одного элувиана хватило бы, чтобы ступить к любому другому зеркалу мгновенно. Мне не нужно было бы тратить века взращивания моих творений. Достаточно было бы одного лишь желания и силы воображения.       Но научиться создавать собственную мелодию, даже под заданный ритм, — невероятно сложно. Результат всегда непредсказуем, а иногда и вовсе разрушителен. И как только мы впервые смогли напеть скверне связный мотив, как только появился шанс стать по-настоящему независимыми от первозданной Песни, Митал, в своей привычной ярости, заявила права на то, что ей никогда не принадлежало.       Мать всегда была непростой. Она оставалась справедливой, ваши легенды не лгут, но её справедливость была абсолютом. Только она решала, что правильно. Только она диктовала правила, прикрывая свою волю сладкой ложью доброго взгляда и напускной заботы. Мать постоянно удерживала нас в границах, которые сама же и установила. Но тогда она сделала шаг дальше дозволенного. Даже Эльгарнан пришёл в ярость, а его ярость всегда имела последствия.       Хоть я и любила её, сейчас понимаю — убийство не было ошибкой. По её вине мы не двигались вперёд, увязая в бессмысленных войнах и теряя братьев и сестёр. По её вине наша империя стояла на пороге раскола. И именно по её вине мы оказались в заточении. Хотя… в этом была своя, странная польза. Времени на размышления было достаточно, и, лишённые покоя, мы довели до совершенства искусство управления скверной и отчаянно искали путь наружу.       Века пролетели в немой темноте, но нам удалось докричаться до своих слуг. И когда они пришли, чтобы освободить нас из тесных саркофагов, мы с ужасом поняли: они бессильны. Лишь элвен, носящие наши валласлины, могли открыть элувианы. А на выручку пришли… люди. Тогда мы поняли, что натворил Фен’Харел. Не только мы томились в его плену, а и всё, что мы построили и всё, чего мы достигли.       И всё же, благодаря этим жалким людям, скверна с нашей Песней оказалась по ту сторону Завесы, в странном мире, лишённом жизни. Диртамен сумел добраться до своего дракона первым и вновь связать его волю со своей. Пять раз мы пытались прорвать Завесу и столько же раз нас отбрасывало назад сокрушительными последствиями. Пятеро из нас потеряны навсегда. В конечном итоге не осталось ничего, кроме всепоглощающего отчаяния и сожалений, жгущих изнутри.       И тогда… тогда Солас сам открыл дверь темницы. Необычайно щедрый подарок для существа с такой подлой натурой. Или же самый изощрённый из его обманов. Едва мы оказались в разрушенном, лишённом жизни доме, на нас обрушилось жестокое нападение. Нас хотели убить. Будто мало того наказания, что мы уже понесли.       Подумай, дитя этого нового мира: кому ты веришь? Лжецу, который уничтожает всё, к чему прикасается? Подлецу, чьи замыслы грозят самому существованию? Он жесток, бессердечен, ослеплён собственной яростью и глупой преданностью. Рано или поздно Солас свершит задуманное, и пути назад уже не будет. Разрушение Завесы — лишь начало. Если он пробудит Титана, Митал вновь обретёт плоть, новую, а потому всесильную. И ведомая всепоглощающей местью, сметёт с лица земли всё, что напоминает ей о предательстве. Даже вас.       Я уже чувствую её присутствие, слабый отклик, тихий шёпот, осколок былой силы. Мы сможем дать ей бой, но не одолеть. Вне родной стихии без магии, без лириума, без Тени и наших сфер… Да и с ними против нововоплощённого эвануриса мы мало на что способны. И пока скверна недоступна в полной мере, лишь один путь ведёт к победе. Мы должны пронзить сердце Ужасного Волка. Устранить угрозу в её зародыше, пока не стало слишком поздно. Мы уже один раз его недооценили, поэтому сейчас медлить нельзя.       Я не прошу помощи. Ты сейчас ничем не сможешь помочь. Я лишь предупреждаю: перестань потворствовать его деяниям. Разорви ту тонкую, ядовитую нить, что всё ещё связывает вас. И когда ты наконец увидишь реальность без его сладких иллюзий, я приму тебя.       Сделай это. Потому что Эльгарнан не станет тратить слов. Вам уже невероятно повезло, что отец пока отсутствует и доверил мне говорить от лица элвен. Его терпение, в отличие от моего, не иссякло. Его просто нет, осталось только ожидание. И его конец будет не словом, а делом. Первым и последним в вашей короткой истории.

Со слов Гиланнайн.

Часть 2. Записано Элланой Лаве … Паву…

Леди Инквизитором. Харинг, 9:51 Дракона [Кассус, 2046 ТЕ].

***

      Холодная, тихая ночь была ничем не примечательна, кроме необычно большой луны, висевшей в чёрном бархате неба. Эллана уже почти забыла, каким удивительным может быть мир за стенами этого мрачного поместья. Когда они покидали Тревизо, небо только-только начинало рдеть рассветной зарёй, а когда вернулись в Минератос, то застали ночь, только перешедшую середину. Раньше подобные вещи не заставляли её задумываться — в пути, верхом или пешком, время течёт иначе и не вызывает вопросов. — Эллана! — раздался стук в дверь, твёрдый, но не настойчивый. — Можно?       Он никогда не утруждал себя ни стуком, ни предупреждением. Никогда не спрашивал позволения. Всегда входил так, словно комната принадлежала ему. Хотя каждая комната здесь действительно принадлежала ему. Эллана отложила кристалл на тумбочку и поднялась. Она, конечно, поправила волосы, проверила, не слишком ли смято платье. — Можно, — тихо сказала она, но он услышал и осторожно, почти неслышно, толкнул дверь.       Эллана не сдержала глупой, мягкой улыбки, которая всякий раз возникала, когда Дориан приближался, но поспешно вспомнила, что должна быть обижена. Холод тронул его щёки и нос резким румянцем, глаза блестели, и казалось, он принёс с собой частицу морозной ночи.       Дориан молча развязал широкий пояс, снял тяжёлый дорожный плащ и принялся его складывать с таким сосредоточенным видом, будто действительно знает, как делать это правильно. Когда скомканная ткань оказалась на стуле, он сел на неё. Маркус будет в восторге от новых талантов своего магистра.       Он закинул ногу на ногу, и смотрел на Эллану, ожидая, что она заговорит первой. И ей действительно хотелось, но горло сжало странное волнение. Если бы не её упрямая вспыльчивость, если бы она была мягче и менее горделивой, она говорила бы сейчас без остановки. Эллана давно не вела дружеских разговоров, а беседа по душам с Дорианом и вовсе казалась воспоминанием, которому не суждено повториться. Не стоило вести себя так холодно, злить его, вступать в ссору и тем более поднимать руку. Но время, как и произнесённые слова, обратно не вернёшь.       Эллана посмотрела на свою ладонь, ещё помнившую жгучую боль от того удара, и медленно подняла взгляд на Дориана. — Всё прошло хорошо, — отчеканил Дориан. — Радонис удвоит стражу, пока Гиланнайн отсутствует. За Мэйварис будут следить круглосуточно. — Он говорил тише обычного, словно опасался спугнуть её или не был уверен в собственных словах. — Правда, его не слишком радует убежище для жены. И ещё меньше — твоё отсутствие рядом с ней. Он почему-то решил, что ты согласишься стать её защитницей. — Это вряд ли, — перебила его Эллана. — Именно это я ему и сказал. — Дориан сделал паузу, его пальцы слегка постукивали по колену. — С Варриком я поговорил. Они не управляют элувианами… Солас открывает им те, что считает нужными. Поэтому нам остаётся только надеяться, что этот… — он кивнул в сторону зеркала, которое слуги недавно перенесли из подземелья, — не погаснет раньше, чем мы снова отправимся в Тревизо. Я также написал письма всем, кто может помочь, но без подробностей. Боюсь, многие сочтут нас сумасшедшими, узнав, что мы решили оставить Гиланнайн в живых. — Он сжал губы, удерживая лишние слова. — В любом случае, за такой короткий срок никто не успеет добраться в Тревизо. Пустая затея.       Эллана не сводила с него взгляда. Даже незнакомцы говорили с ней бодрее. Она ясно понимала, что в прошлой ссоре зашла слишком далеко, позволив обиде взять верх. Хранительница Дешана всегда говорила, что нельзя действовать сгоряча, нужно остановиться, собраться, подумать, даже если размышления займут время. Эллана всегда следовала этой мудрости, но тогда не смогла удержаться. И теперь, глядя на его сдержанную, почти официальную позу, она не знала, как всё исправить. И можно ли вообще что-то исправить. — Мне категорически не нравится, что эта сверкающая штука стоит в твоей комнате, — сказал он, снова указав на элувиан. — Если оттуда что-то… или кто-то выйдет? — Он отвёл взгляд, пряча тревогу, которую не хотел ей демонстрировать. — Хорошо, — согласилась она почти мгновенно, но не только потому, что он был прав. — Уберем его.       Брови Дориана поползли вверх от удивления. Он переставил ногу с ноги на пол и прищурился, изучая её с новым, настороженным интересом. — В чём подвох? — спросил он, наклоняясь вперёд. — О чём ты? — она стояла неподвижно, и даже её единственная рука висела безвольно, не выдавая ни единого жеста.       Дориан глубоко, шумно вдохнул и сдавленно выдохнул. Стало ясно, что он пытается сдержаться.       Может, он обнаружил тот узелок с её немногими вещами, который она спрятала неделю назад в оранжерее, отчаянно планируя бегство? Или Маркус доложил о пропаже нескольких посохов из оружейной? Эллана хотела что-то сказать, но слова застревали в горле комом. Она не знала, на что именно он намекал, и боялась ещё большего разочарования в его глазах. — Ладно, — произнёс он, хлопнув себя по коленям и поднимаясь. — Мгновенное согласие тебе совсем не идёт. — Он схватил скомканный плащ. — Я пришлю слуг за элувианом.       Он направился к двери, и каждый его шаг отдавался в тишине комнаты, совпадая с глухими, учащёнными ударами её сердца. Эллана инстинктивно подалась вперёд, и в этот миг он повернул только голову, бросив через плечо: — Спокойной ночи. — И в этих двух словах звучали все оттенки угасших надежд и горького разочарования. — Дориан! — почти выкрикнула Эллана, когда его пальцы коснулись дверной ручки.       Он повернулся слишком медленно. Плечи опущены, взгляд потускнел. — Что бы ты ни думал, — сказала она, делая шаг, — ты ошибаешься. Твои выводы неверны.       Его голова опустилась ещё ниже, подбородок почти коснулся груди. — Мне жаль, что так получилось, — сказал он.       Он понимает, о чём речь, Эллана была уверена в этом. Вряд ли он мог думать о чём-то другом, когда эти мысли не отпускали её даже перед лицом Гилланнайн. А значит, они терзали и его. Или она ошибалась? Может, уже слишком поздно для слов? — Прости, что ударила тебя, — поспешно сказала Эллана. — Я не хотел говорить того, что сказал, — ответил Дориан.       Уголки губ Элланы дрогнули, сложившись в слабую, печальную улыбку. — Нет, Дориан. Ты хотел сказать именно это. И мне… мне горько от того, что ты так считаешь. — Она сделала ещё один неуверенный шаг, сокращая расстояние, которое казалось теперь пропастью. — Мне было обидно, — её голос дрогнул, и она с усилием подавила подступивший к горлу солёный комок. — Мне до сих пор обидно. — Мне тоже, — он поднял голову, и теперь его тёмные глаза, лишённые обычного блеска, смотрели прямо в её. — Я до сих пор не нашёл другого объяснения. Ничего, что могло бы оправдать такую… внезапную перемену.       Эллана всмотрелась в него внимательнее. Она уже давно нашла объяснение, но стоило ли говорить? Не прозвучит ли правда как ещё одна подачка, как унизительная попытка исправить то, что он посчитал ошибкой? — Я годами ходил вокруг тебя, как бронто возле хрустальной вазы, и всё без толку, — тихо проговорил он, и в голос постепенно возвращалась привычная язвительность. Говорил о том, что чувствую, — тоже ничего. Делал всё, что ты пожелала, и сейчас продолжаю. — Он сделал шаг ближе, и теперь румянец на его щеках был точно не от холода. — Но стоило мне один раз, всего лишь один раз, дать слабину, показать эту… чертову трещину — и ты оказалась в моей постели быстрее, чем молния. — Он прищурился, и в его глазах вспыхнул недобрый, ранящий блеск. — Интересно, а если бы я пустил слезу, что бы ты сделала? Позвала бы подружку? — Как ты смеешь? — она вздернула напряжённый подбородок, стараясь удержать взгляд, но глаза уже предательски защипало от набегающих слёз. — Конечно, мне было тебя жаль! Но мне жаль многих. Стоит ли мне тогда сразу идти в порт или в бордель, где больше обездоленных, нуждающихся в утешении? — Эллана… — он попытался её остановить. — Нет! — прервала она, резким жестом руки отсекая его попытку. — Я ещё не договорила. — Ладонь скользнула ко лбу, собирая мысли, которые разрывали голову. — Это ты превратил меня в свою вазу. Тебе нравится ходить вокруг, смотреть, проверять, на месте ли я. Потому что как только я делаю хоть шаг навстречу, у тебя в голове что-то щёлкает, и ты делаешь два шага назад, отгораживаясь шуткой или колкостью.       Она глубоко вздохнула, чувствуя, что внутри всё ещё дрожит. — Мои шаги, может, и не такие уверенные — у меня больше нет власти, нет денег, нет дома, и я не могу осыпать тебя дорогими подарками, знакомить с влиятельными людьми или веселить историями о пирушках после заседаний Магистериума! Но я могу дать тебе честность. И я дала! В итоге. — добавила она тише — Сначала была глупая история с Луканисом, потом ты взбрыкнул из-за той книги на Маяке, причем несколько раз, затем смеялся надо мной в Скайхолде, когда я была абсолютно серьёзна, Дориан, — она коротко качнула головой. — Ещё то письмо от Жозефины, а на закуску — полное игнорирование после появления Гиланнайн! — Эллана… — он сделал шаг вперёд, и в его голосе прозвучало нечто, похожее на осознание. — Извини, — она снова отмахнулась, не дав ему говорить. — Каждый раз, стоило мне попытаться поцеловать тебя или просто прикоснуться иначе, чем обычно, ты тут же вспоминал о Соласе, о моей «любви к древним эльфам» и прочую чепуху, которая, поверь, не особо располагает к романтике! Я понимаю, что ты во мне сомневаешься. И каждый день я ломала голову, что же должна сделать, чтобы ты наконец перестал. Но что бы я ни делала — всё зря. Тогда зачем всё это?       Он замер в нескольких шагах от неё, с тем нелепым, скомканным плащом на руке. Вся язвительность испарилась, унеся с собой показную злость и ранящий сарказм. У него, похоже, просто не нашлось слов. Эллана отвернулась чуть в сторону, чтобы он не видел всего её лица. — Я ни разу не упоминала твоих прошлых… связей, даже не намекала, боясь задеть. Не шутила, не расспрашивала, — она замолчала и уставилась на тонкое переплетение древесных узоров под ногами.       Он медленно провёл рукой по волосам, отбрасывая их назад с тяжёлым вздохом. — Я… — начал он, и впервые за долгое время голос потерял привычную бархатистую уверенность. — Я не знал, что ты… что ты так всё это видела. — А как я должна была это видеть? — Эллана резко вытерла уголок глаза тыльной стороной ладони. — Ты тоже не подарок, Дориан. Я думала, что после… после той ночи ты наконец поймёшь, что я не играю с тобой. Что я не вожу тебя за нос. — Она снова повернулась к нему, и он увидел, как беззащитно дрожат её губы. — Но всё стало только хуже! — голос её сорвался на непрошенный всхлип, и она тут же прикрыла глаза ладонью, пытаясь спрятать предательские слёзы.       Плащ соскользнул с руки Дориана и упал на пол, мягко звякнув золотистыми застёжками. Он сделал несколько быстрых шагов и оказался рядом. — Создатель, Эллана… — он осторожно взял её за плечи. — Старый упрямый магистр точно не стоит твоих слёз. — Он бережно убрал её руку с лица, но подбородок Элланы задрожал ещё сильнее, и слёзы прорвались упрямым, неостановимым потоком. Не думая ни секунды, она бросилась в его объятия, и растерянный Дориан смог лишь накрыть ладонями её вздрагивающие плечи, прижимая к себе. Она что-то бормотала, уткнувшись лицом в промокшую от слёз магистерскую мантию, и не могла остановиться. Дориан не разбирал слов — да они и не были нужны. Она всегда ужасно, разрушительно плакала; он видел это нечасто, но каждый раз это ощущалось как катастрофа, вычищающая из него всё, кроме потребности её остановить. Он приглаживал её волосы, мягко, почти неслышно что-то нашептывая, и когда рыдания наконец сменились прерывистыми всхлипами, осторожно, с бесконечной нежностью поцеловал её в висок. — Забудем всё это, — проговорил он, и в его голосе снова появились знакомые, тёплые нотки. — Никаких больше упрёков, ссор и этой… мелкой, домашней мести. Хотя с жемчугом ты всё же переборщила. Я до сих пор не выковырял все бусины из трещин в плитке на террасе, чтобы починить ожерелье.       Она всхлипнула ещё раз и отстранилась совсем немного, не разрывая объятий. Ресницы, слипшиеся и тяжёлые от влаги, казались темнее обычного, кончик носа порозовел, а губы всё ещё подрагивали. В этой неприкрытой, уязвимой искренности она была удивительно красива. — Извини, — прошептала она. — Наверное, я выгляжу глупой. — Вовсе нет, — тихо, но твёрдо сказал Дориан.       И Эллана вновь прильнула к его тёплой, надёжной груди, наконец позволив себе расслабиться. — Мог бы и оставить мне хоть пару книг, — бубнила она, уже почти улыбаясь в складки его одежды. — Мне было невыносимо скучно. — Я верну, — спокойно сказал он, проводя ладонью по её спине. — Всё, что пожелаешь, и даже больше. — Было подло забирать даже Герцогиню Тучку, — произнесла она.       Мечтательная мягкость мгновенно сползла с его лица. Он замер, будто что-то пропустил.       Она вскинула на него глаза. — Не знаю, где ты её спрятал, но я обыскала всё поместье. Маркус сказал, что она в саду, но я звала её целый день — и ничего. Я оставляла лакомства и у альтанки, и в комнате… Всё бесполезно. Я даже… я боялась, что ты мог увезти её куда-то, чтобы досадить мне. — Эллана, — осторожно начал Дориан, и в его голосе, вглядывающемся в её лицо взгляде, читался едва уловимый, но настоящий испуг. — Герцогиня Тучка… она действительно в саду. Мы похоронили её там, под дикой грушей, возле поилки для птиц. Там, где она любила охотиться.       Слабая улыбка сразу исчезла. Она шагнула назад. — Почему я узнаю об этом только сейчас? — Эллана, — он продолжал, не отрывая от неё пристального, изучающего взгляда, — она умерла два года назад. Когда мы гостили в Марнас Пелле. От старости, — почему-то добавил он, словно эта деталь могла что-то смягчить.       Деревянная половица жалобно скрипнула под ногами Элланы. В глазах помутнело, в ушах зазвенело. Она была абсолютно, несомненно уверена, что слышит это впервые. — Этого… не может быть, — выдохнула она так тихо, что слова едва долетели до него. — Я только недавно видела её. — С тобой всё в порядке? — его вопрос повис в воздухе, слишком резкий, слишком встревоженный.       Эллана с силой сжала переносицу, пытаясь вдавить обратно внезапную, взрывную боль, раскалывающую голову. Ноги стали ватными, и, поддерживаемая его руками, она медленно опустилась на прохладный пол. Дориан устроился напротив, и теперь его паника была уже нескрываемой. Его взгляд лихорадочно метался по её лицу, выискивая хоть малейший признак розыгрыша, ещё одного жёсткого урока, который она, быть может, задумала вместе с Маркусом или его матерью. — Она играла с нами в саду в конце лета, когда приезжали Варрик и Хардинг, — настаивала Эллана, сжимая переносицу так сильно, что пальцы побелели. — Эллана, — теперь Дориан даже не пытался скрыть страх в голосе. — Это было три года назад. Помнишь? В тот год мы достроили восточную оранжерею, ездили с торговым караваном в Вентус, были на юбилее у Торкватов. Ты тогда ужасно перебрала и всю ночь, икая, повторяла, какие у них красивые лошади.       Она убрала руку с лица. Боль не ушла. — А ты ругался, потому что с утра было заседание в Магистериуме, — тихо, почти машинально, сказала она. — Да, именно! — в его восклицании прозвучала радость, дикая и неуместная. — А на следующий день матушка потащила тебя в Церковь, и ты сказала… — …что она жестокая женщина, потому что ведёт себя так, будто никогда в жизни не страдала от похмелья, — закончила она за него. Голос её был ровным, но в нём не было ничего живого.       Он осторожно коснулся её руки, и его прикосновение казалось теперь чужим, отделённым от неё толщей волнительного недоумения. — Всё в порядке? — Нет, — она мотнула головой, и движение было резким, почти судорожным. — Я это помню, но… не помню. Я знаю, что это было, но не помню. Не знаю когда точно. — Она подняла на него глаза, и в них читался чистый страх.       Эллана застыла и взгляд её опустился вниз. На доску пола, ту самую, что постоянно скрипела под её ногой. Вся исполосованная, исцарапанная, но только с одного края. Рука сама потянулась к доске. Пальцы впились в шершавую древесину. Щепки вонзились под ногти, но доска лишь слегка поддалась. Она сдвинулась только тогда, когда Дориан, взволнован её сосредоточенным безумием, присоединил свои усилия.       Под доской оказалась книга в знакомой чёрной обложке. Эллана вытащила её резким движением, словно боялась, что кто-то успеет помешать. Внутри что-то настойчиво шептало: нужно открыть её сейчас же, иначе может случиться нечто непоправимое.       Она встала, раскрыла переплёт, и на пол посыпался дождь из мелких, пожелтевших записок. Но они не привлекли её внимания. Эллана переворачивала страницу за страницей дрожащей рукой. Шум в ушах заглушал всё вокруг, и комната сужалась до толщины страниц. — Две тысячи сороковой год, второе число парвулиса — тихо начала она, едва слыша собственный голос. — Матушка пригласила в гости подружек. Неприятные личности… намекали, что я безобразна.       Она открыла на другой странице, почти в конце книги. — Две тысячи сорок четвертый год. Целый день шёл дождь. Дориан сказал, что некоторые районы города затопило, потому и задержался. Принёс целую коробку марципан. Я не люблю марципаны.       Страница за страницей, строчка за строчкой — всё это было написано её почерком. Короткие заметки, длинные исповеди, странные наброски на полях, инструкции по поиску спрятанных вещей. Последние страницы были испещрены списками: подарки, которые она дарила Дориану и Матушке, подарки, полученные от них, маршруты их совместных поездок. Всё, что должно было составлять ткань её жизни, было аккуратно каталогизировано здесь. — Какой сейчас год? — спросила Эллана, не поднимая глаз от развернутой книги.       Дориан собирал рассыпавшиеся по полу записки. Он не ответил. Лишь медленно выпрямился, сжимая в ладонях охапку тонких бумажных клочков, и протянул их ей. — Что ты не должна говорить мне? — его голос оставался спокойным, но в спокойствии слышалось требование.       Эллана перевела взгляд с него на записки. Её пальцы, холодные и неуклюжие, потянулись к бумаге, и, разворачивая первый маленький лист — затем второй, третий. Все они хрустели под руками одинаково, и на каждом, без исключения, было написано одно и то же: «Не говори Дориану. Молчи». — Я… я не знаю, о чём это, — её собственный голос прозвучал чужим. Она посмотрела на его напряжённое, выжидающее лицо. — Я ничего не понимаю…