Смерть как начало.

Сегодня воскресенье. Один из тех ленивых дней, когда в доме слышно, как капает кран на кухне, а мама бродит между комнатами, переговариваясь с собой и ноутбуком. Я лежал, уставившись в потолок, и думал. Позволял себе редкую роскошь — просто думать. Мысли были липкими, как патока, и тяжелыми, как бетон. Я лежал на кровати, уставившись в потолок, позволяя себе редкую роскошь — просто думать. Мысли приходили тяжело, будто продирались сквозь плотно сбитый ватный туман. Небо за окном было серым, невыразительным, но даже его пасмурность не мешала моим воспоминаниям всплывать одно за другим. Я не хотел возвращаться к прошлому. Не хотел вспоминать то, что было, от воспоминаний у меня кошки скребли на душе. После аварии, после комы, реабилитации, физической боли, хождения на костылях две недели, бесконечных процедур… У меня появилось достаточно отвлекающих факторов. Что-то ломалось во мне, что-то росло заново. Мама, врачи, график — всё это заполняло голову. Я учился держать мысли в настоящем. Научился заглушать голос прошлого. Но чем спокойнее становилась моя жизнь, тем громче оно становилось. Прошлое. Оно подкрадывалось. Тихо. Уверенно. Я снова начал вспоминать свою команду. Лисов. Если бы только… если бы только я не умер тогда. Может, всё было бы иначе? Может, я продолжал бы играть. Может… я всё ещё был бы рядом с ними. Рядом с ним. Я скучал. Боже, как я скучал по Эндрю. Иногда мне казалось, что я чувствую, как он сжимает моё запястье — так, будто весь мир сужается до одного прикосновения. Я помнил, как он говорил. Помнил его холодные, отрезающие фразы, за которыми пряталась… забота. Своя, уродливая, но настоящая. Я хранил в голове каждое его движение, каждый взгляд. И чем дольше я жил без него — в этой новой версии жизни — тем сильнее чувствовал пустоту. Она никуда не делась. Когда мне было двенадцать, я однажды задал себе вопрос. А как я попаду к Лисам? Придут ли ко мне Кевин и Ваймак или мне придётся самому идти к ним? Тогда у меня не было ответа. Сейчас… возможно, он начал проясняться. В этой версии жизни всё иначе. Мне, скорее всего, придётся делать это самостоятельно. Поступить. Подать документы. Доказать, что я достоин быть частью этой команды. Но глубоко внутри теплилась надежда, что когда-нибудь они сами найдут меня. После того как меня выписали, прошёл месяц. Теперь моя жизнь была размеренной. Дом, учёба, тренировки — всё проходило под контролем. Обучение шло дистанционно. У меня был индивидуальный учебный план, специально адаптированный под мои физические возможности. Уроки длились по несколько часов в день, иногда ко мне приходили преподаватели. Иногда всё шло по Zoom. Было трудно сосредоточиться, но я старался. С самого начала я понимал: если я хочу играть снова, мне нужно работать. Над телом. Над выносливостью. Над скоростью. Над собой. Каждое утро начиналось с растяжки, базовых упражнений, работы с резинками, лёгкими гантелями. Постепенно я снова начал бегать по утрам. Сначала понемногу. Потом больше и... В дверь позвонили, вырывая меня из мыслей. Я услышал, как мама пошла открывать. Голоса, лёгкий разговор. Потом — шаги. Тяжёлые, уверенные, чужие и в то же время до боли знакомые. Они двигались по коридору с той самой дерзкой манерой, которую невозможно перепутать. Я сразу понял — Кайл. Я привстал с кровати, и в следующую секунду дверь открылась. — О! Ты всё ещё жив, беда на курьих ножках, — радостно выдал он, переступая порог. Он был сам как вспышка. Его волосы, выкрашенные в огненно-красный, стояли в разные стороны, как языки пламени. Глаза — чёрные, будто бездна, бездонные и блестящие, будто в них намешали чернил и ночного неба. Над переносицей — пирсинг, маленький, серебряный, чуть блестел на свету. На подбородке — ещё один, симметричный. В ухе — длинная серьга, похожая на крест с острым концом, будто оружие. На коже — лёгкий смуглый оттенок, как будто солнце его всегда касалось чуть больше, чем остальных. На правой руке — гипс. Белый, весь расписанный. Кто-то писал в нём маты, кто-то рисовал сердечки, стрелы, странные морды. Какие-то почерки были знакомы, большинство — нет. Смотря на них, я понял, как мало знал людей, с которыми Кайл проводит время. Это красное пламя беспокойного шторма, кажется, прожигало своей яркостью всех вокруг, но мало кто горел вместе с ним. И всё же к нему тянулись. Всегда. Я невольно задержал взгляд на гипсе. И память всплыла. Моя авария. Тогда… мы поехали отпраздновать мой день рождения. Я не хотел — честно. Но они настаивали. «Да ладно тебе, Нил! Один раз в год!» — говорили они. А я поддался. Дал слабину. Позволил себе быть обычным. И… вот. — …И прикинь, эта курица реально подумала, что я перепутал её с уборщицей! Я стою такой, держу кофе, а она орёт, как будто я её тряпкой ударил! Кайл рассмеялся и хлопнул меня по плечу , вырывая из мыслей. Его голос заполнил собой всё пространство, как всегда. Громкий, живой, настоящий. Я чуть усмехнулся. — Удивительно, что ты до сих пор жив после всего, что говоришь людям, — пробормотал я, откинувшись на подушку. — Это потому что я — неуязвим! — выпалил он, подняв гипс как знамя. — Ну… почти. Они болтали. Точнее — болтал Кайл. Он перескакивал с темы на тему, как будто боялся оставить в разговоре хотя бы секунду тишины. Рассказывал о новой училке по литературе, которая, по его словам, «не читает, а орёт строки, как будто у неё на голове сидит чайник». Делился впечатлениями от недавнего матча, где его команда, по его словам, «вынесла этих ублюдков в ноль», а потом неожиданно вспомнил, как в детстве застрял головой в заборе. Не прошло и пяти минут, как он уже жаловался на соседа по лестничной клетке, который завёл попугая с голосом сатаны. Слушая его, Нил невольно задумался. По сравнению с Хэммиком, который был штурмом — полным энергетическим ураганом, выкачивающим из тебя силы своей болтовнёй и навязчивостью, — Кайл казался… заводной игрушкой. Он тоже не умолкал, но в нём было что-то другое. Что-то не давящее. Его слова не обрушивались на тебя, как шквал, а сыпались, как конфетти — беспорядочно, ярко, легко. И в отличие от Хэммика, которого ещё можно было остановить — в лоб, жёстко, по-серьёзному, — Кайла, казалось, никто не мог заглушить. Он не слышал тишины, не нуждался в паузах. Ему не нужны были реакции, ему было достаточно быть рядом и нести свою версию жизни, громко, уверенно, с огоньком в глазах. — …а потом она такая смотрит на меня, будто я гвоздь в её бутерброд положил, прикинь? — Кайл хлопнул себя по коленке и рассмеялся. — Я просто спросил, можно ли сдать сочинение позже, а она будто на допросе по делу об убийстве! Нил снова улыбнулся краем губ. Это было странное чувство — быть рядом с кем-то таким шумным и не чувствовать усталости. Может, даже наоборот — в этой суете была какая-то жизнь, которой ему не хватало. Он не заметил, как его плечи чуть расслабились. Как мысли отступили. Кайл продолжал говорить. А Нил… позволил себе просто слушать.