Его имя

Азаруэль не знал, как оказался в этой комнате. Запах был первым, что ударило по мозгу — спертый, тяжёлый, будто стены сами впитали в себя стоны, слёзы и кровь. Он чувствовал его на себе, как будто это он, а не Эймери, лежал на полу — сломанный, дрожащий, с побледневшими губами. — Не подходи, — выдавил Эймери сорванным голосом. Он трясся. От прежнего высокомерия не осталось и следа. Сейчас перед Азаруэлем был просто человек, сломанный до основания. — Не смотри на меня, — прошептал он. — Пожалуйста… Не смотри. Азаруэль стоял, не в силах двинуться. Его взгляд скользил по синякам на коже, следам от наручников, крови на внутренней стороне бёдер. Всё внутри него сжалось, но не от гнева или ужаса, а от бессилия. Он снова не успел. Снова не защитил. Эймери попытался сесть, но тело не слушалось. Он рухнул на бок с глухим стоном. — Я… — он прикусил губу до крови. — Не знал, что можно так ненавидеть собственное тело. Что можно чувствовать себя чужим в собственной коже. Он замолчал. Азаруэль тоже молчал. Только слушал. Впитывал эту боль, не отворачиваясь. — Они говорили, что я «удобный», — Эймери хрипло усмехнулся. — Сначала били, потом гладили. Обещали, что привыкну. И я… почти привык. Он посмотрел на Азаруэля. Взгляд был полон ненависти — но не к ним. К себе. — Я правда начал подползать сам. Начал угадывать, что им нравится. Подстраиваться, как будто это нормально. Как будто я — товар. Мясо. Азаруэль шагнул к нему, не чувствуя ног. Всё внутри кричало: обними его, согрей, закрой от этого мира. Но он знал — этого мало. Эймери смотрел снизу вверх. Его лицо было искажено, теперь уже не болью — спокойствием. Леденящим, окончательным. — Ты хотя бы не врёшь, — сказал он тихо. — Остальные всё твердили, что всё будет хорошо. Что я справлюсь. А ты просто молчишь. Я ценю это.  Наконец у Эймери получилось встать и даже медленно потянуться вперёд. Азаруэль не отстранился. Позволил этому прикосновению случиться. Но всё пошло не так. Металл коснулся пальцев раньше, чем он успел что-либо понять. Резкий, точный рывок — будто он репетировал это. Эймери выхватил пистолет из заднего кармана Азаруэля. Мир замер. — Прости, — сказал он. — Но я не хочу больше просыпаться. Выстрел прозвучал оглушительно громко. Эхо ударилось о стены, и потолок будто закачался. Азаруэль бросился вперёд, но опоздал. Кровь залила лицо Эймери, стекала по виску, по шее. Его глаза остались открытыми — смотрели, но уже ни на что. Азаруэль проснулся с резким вдохом, будто его выдернули с глубины, где уже не осталось ни воздуха, ни света. Он вскочил на постели, сердце колотилось так, что он почти слышал его глухие удары в ушах. Горло сжало, грудь болела, будто он действительно кричал — хотя в комнате стояла мёртвая тишина. Темнота. Только слабое мигание сигнальных ламп за окном и неровная тень от опущенных жалюзи. Он не сразу понял, где находится. Сон ещё держал его в когтях — обрывками запахов, лиц, крови, крика, что так и не вырвался наружу. Казалось, если он сейчас опустит глаза, на полу у стены всё ещё будет лежать Эймери — с растёкшейся по плитке кровью, с пистолетом в ладони, с пустым, мёртвым взглядом. Он встал. Голые ступни коснулись холодного пола — резкий контраст с влажной кожей, будто реальность пыталась убедить его: ты здесь, проснулся, всё позади. Но сердце не верило. Азаруэль прошёл по коридору, словно по хрупкому мосту, будто боялся, что сделает ещё шаг — и всё окажется правдой. Вошёл в комнату Эймери. Пусто. Одеяло на кровати небрежно сброшено, как всегда — Эймери не умел заправлять постель. На подоконнике валялась недопитая бутылка воды, рядом — какой-то комикс, согнутый пополам. Азаруэль стоял на пороге, глядя в эту повседневную неряшливость, как в след от призрака. В комнате пахло Эймери — его шампунем, пылью от старых книг, тонкой нотой сигарет, хотя тот бросил курить. Пахло жизнью. Присутствием. Но пустота ощущалась слишком громко. Иван. Разумеется. Он знал — Эймери часто оставался у неё. Иногда ночевал, иногда приходил под утро, стучал костяшками во входную дверь, ворчал что-то нечленораздельное и заваливался спать, даже не разуваясь. Азаруэль вернулся в свою комнату, не чувствуя усталости, как будто каждое его движение было автоматически запрограммировано. Он подошёл к прикроватной тумбочке, взял телефон и, не раздумывая, разблокировал его. Пальцы начали медленно искать нужный контакт. Его взгляд задержался на этом имени, будто пытаясь прочитать в нём что-то скрытое. Эймери. Его имя, его лицо, его голос — всё это ощущалось одновременно близким и далеким, словно за ним стоял целый мир, наполненный молчанием и неизреченными словами. Азаруэль вдруг осознал, что его рука слегка дрожит, но быстро сжал пальцы, заставив себя успокоиться. Ему хотелось позвонить. Просто набрать номер и услышать голос, чтобы убедиться, что с ним всё в порядке, что всё нормально. Но сразу же возникло другое чувство, которое перебивало все остальные. Он не хотел, чтобы Эймери подумал, что он за него волнуется. Не хотел показывать свою тревогу, потому что знал, что тот снова будет подкалывать, снова с насмешкой скажет: «Ты что, переживаешь? Я тебя совсем с ума свёл, да?». Парадокс в том, что Эймери и правда свёл Азаруэля с ума. Иногда ему было так тяжело отличить, где заканчивается реальность и начинается его безумие. Всё в Эймери — его смех, его глаза, его слова — было таким ярким, таким ошеломляющим, что иногда казалось, будто он — не настоящий, а просто тень, созданная его сознанием. Но не сейчас. Он знал, что это не так. Эймери был реальным. И его реальность была такой больной, такой сложной и запутанной, что её было сложно понять, невозможно контролировать. Вся эта тирания его чувств была настолько сильной, что Азаруэль почувствовал, как каждый шаг в сторону Эймери выжигает в нём что-то важное, что-то, что не вернуть обратно. Он не мог просто так быть рядом с ним. И это знание грызло его ещё сильнее. Азаруэль так и не смог набрать его номер. Подошел к окну в общей комнате, не в силах оставаться в своей, и сел на подоконник, вглядываясь в бездну ночи, где звезды скрывались за облаками, а улицы казались пустыми, чуждыми. Было ясно, что он не уснёт, пока тот не вернётся.