Не кричите...

Впервые это случилось примерно в пять лет. Ген прекрасно понимал, что возраст не самый осознанный, но тем не менее… Ген прекрасно помнил тепло ванной, как он слышал биение своего сердца под водой, как будто находился в утробе своей матери. Так спокойно. Так тихо. Так нежно. Умереть в такой ласке и теплоте было совершенным подарком. Асагири было спокойно. Он не боялся. Потом он помнит белый потолок, механические звуки, исходящие от мониторов, и боль в руке. Помнит встревоженный голос матери и ее теплое касание, взъерошивание его мягких волос. Ген также прекрасно слышал, как мама кричала на отца, несмотря на бесконечное и давящее пиканье мониторов. Он слышал, как она плакала. Плакала так горько и долго. Её слезы грели его лицо, которое казалось ему леденяще холодным по сравнению со слезами матери. Асагири выписали из больницы не так быстро, как он надеялся. Его странное, моментальное влечение повлекло для него больше последствий, чем он ожидал. По возвращении из больницы мама обнимала его всю ночь, прижимая к своей груди. Ген думал, что он снова задыхается. Второй раз это случилось в семь лет. Можно было бы сказать, что Ген выучился с первого раза. Можно было бы сделать вывод и больше не пытаться хотя бы вытворять такие фокусы в ванной. Но кто Ген такой, чтобы слушаться? Всё снова повторилось. Ген снова оказался в больнице после нежных и теплых объятий воды. Он открыл глаза и увидел знакомый потолок больничной палаты, услышал тот самый шум аппаратов. Снова плачущая у его кровати мать, которая сжимала его руку так сильно, что та побелела. Плачущая мать и слишком спокойный сын. Объятия матери ощущались как пламя, пытающееся его сжечь. Асагири даже узнал одну из медсестёр. Она заботилась о нём ещё после первого его прибытия сюда. Её взгляд был полон жалости, а на его лице сияла улыбка, полная вежливости. И Ген снова задержался в больнице слишком надолго. Просто потому что он забыл про последствия. Асагири даже не думал иначе. Иначе быть и не могло. Отец в больнице так и не показался. Дома снова был разговор. Громкий и неприятный. Для Гена он был пустым, лишним. Сам Ген был лишним. Он закрылся в своей комнате, обнимая плюшевого кролика. Его рука сама потянулась за атласом про звёзды и самые разные небесные тела. «Мир космоса» был для Гена настолько же сокровенным, насколько Библия сокровенна священнику. Асагири с любопытством и желанием читал про планеты и звёзды. В такие моменты его не существовало в этом мире. Он был где-то там, на Плутоне или Марсе, ходил по Луне и пытался дотянуться до Андромеды. Собирал звезды и катался на кометах с присущим ему озорным смехом. Ген не любил просыпаться после таких разговоров родителей и таких замечательных снов. Он открыл глаза посреди ночи, когда вокруг была тьма, и лишь луна не давала темноте поглотить его комнату полностью. Асагири более не испытывал страха. Раньше, когда он был значительно младше, тьма казалась ему такой страшной, такой… жуткой. Фигуры, которые рисовало его сознание, сейчас не казались такими страшными. А темнота напоминала тепло утробы. Прямо как тогда, в той самой ванной. Каждый раз он вспоминал тепло окутывающей его воды, ту тишину, что дарила успокоение, и нежность воды. Всё это ощущалось слишком родным и приятным. Ген был слишком уставшим, так что просто закрыл глаза, сильнее сворачиваясь на кровати и укутываясь в одеяло с головой. Тепло и нежно. Он наконец уснул, и чувство отступило. Третий раз случился в десять. Никто всё ещё ничего не понял и принял это скорее за привычку засыпать не тогда, когда надо. Он уже даже не особо помнит, почему на этот раз возникло такое желание. Он помнит, что последней каплей стала ссора родителей и то, что его просто преследовало желание. Мама сказала, что его взгляд изменился. Ген не видел никаких изменений. Отец стал больше гладить его по голове, когда он приносил награды. Это уже не столь важно. Его снова увезли в больницу, и докторам не понравилось, что это случается не впервые. Было решено провести детальную проверку. Но с ним всё было в порядке. Как он и говорил. Так всегда было и будет. Он в порядке. Даже проверявший его психолог не заметил ничего, кроме закономерности. Но сложно говорить что-то, когда с тобой отлично идут на контакт и на тестах набирают нужное количество баллов, чтобы отрицать подозреваемый диагноз. Тогда Ген понял, что он хороший лжец. Лгать на самом деле не так плохо, когда речь идёт о собственной шкуре. Но Ген ненавидел ложь. Ненавидел её как только мог, а по итогу сам стал лжецом. До чего смешно и иронично. Со всей любовью и уважением, быть похожим на свою мать он не хотел. По возвращении домой Ген просто чувствовал себя уставшим. Он провёл в больнице меньше, чем это обычно бывает после его жалких попыток. Его оставили на сутки, как это требуется по протоколу, может, полутора, если считать время поступления в больницу. Прошел общее обследование, врачи посмотрели на его состояние, выписали что-то пропить и отправили домой. Как же Ген не собирался этого делать. Если его заставят, то может быть, но в планах этого точно не было. Смотреться в зеркало было сложнее с каждым днем. Наконец он понял высказывания матери про то, что он не похож сам на себя. Ген просто не видел в зеркале самого себя. Это более не был он. Его волосы, такие странно обрезанные, такие странно выглядящие. Асагири прекрасно понимал, что он сам по себе не самый обычный ребенок. Его кожа бледна настолько, что его вены просвечиваются, его волосы на одной стороне длиннее, чем на второй, а ещё половина этих самых волос неестественного белого цвета. Его глаза почти пусты. Жизнь в них тухнет, и Асагири ничего не может с этим сделать. Четвёртый раз тоже был. Он случился лет в одиннадцать. Гену было мерзко от самого себя. Каждый раз одно и то же. Всё начиналось и заканчивалось одинаково: он выживал. Если в самом начале это было сродни чему-то неожиданному, простой порыв, то со временем всё сильно изменилось. Это стало чем-то преднамеренным, чем-то продуманным, но не до конца. Ему хотелось исчезнуть из этого мира раз и навсегда. Исчезнуть и не возвращаться никогда более. Ген даже не заметил, как его шею стали украшать следы-линии, которые не успевали заживать между появлениями. С каждой ночью засыпать становилось сложнее и сложнее. Пальцы на шее сжимались крепче, а крик по ту сторону двери казался всё тише. Это успокаивало. Нет звуков, нет криков, нет страха, и боли тоже практически нет. Это действительно дарило чувство покоя и умиротворения. Почти как вода, что окутывала его тело те самые несколько раз. Глаза закрывались сами по себе, слёзы засохли, оставляя неприятный сухой след после себя, который напоминал о себе, как ожог. Асагири не был готов к вопросам — как же хорошо, что ему удавалось избегать их с помощью одежды, украшений и слоёв тонального крема. В ход пошло и нечто более сияющее. Ген помнит, что впервые это случилось в порыве гнева и ненависти — на кого — уже другой вопрос; он не помнил этого, — несколько полос на запястьях дали знать о себе. После этого он стал бояться. Способ заставить себя уснуть уже перестал меняться, и Ген считал его вполне комфортным, но покрывать шею слоем тоналки и носить короткие рукава, оголяющие следы порезов на запястьях, — разные вещи. Гена спасло равнодушие. Так ему казалось. Ему казалось, что родители были слишком заняты работой или самими собой, так что его более не останавливал страх, его более не останавливало ничего. Асагири Ген достаточно взрослый, чтобы принимать свои решения. Сколько ему уже? Тринадцать? Он не ребенок. Справится. Ген не справился ни с чем. От его самостоятельности не осталось и следа, когда температура стала стремительно повышаться, а холод и боль охватывали всё его тело. Когда он стоял в дверях комнаты, кутаясь в слишком большое и тяжелое одеяло, дожидаясь родителей и плакал от страха, паники и боли. — Простите меня, — первое, что раздалось из уст плачущего Гена, когда родители вошли в дом. Они слегка посмеялись с такой картины и «глупости» своего сына. Мать практически приказала возвращаться в постель. Тогда температура его тела подскочила почти до сорока, тело было усыпано тонкими белыми шрамами, что не так легко заметны глазу, а Асагири Гену было пятнадцать. Он чувствовал себя маленьким ребенком. Чувство заботы и нежности такое приятное, когда мать перебирает его волосы и шепчет, что все будет хорошо, пока меряет его температуру и пытается её сбить всякими лекарствами, когда говорит, что завтра принесет всё, что он хочет, и не важно, что это: сок, кола, сладости или ещё что. Ген понимает, что ему нравится болеть из-за внимания и заботы. Из-за того, что он может быть по-детски капризным и требовательным, хныча, что он не хочет суп, но съедая его ради бутылочки колы. Гену не нравится, когда его тело пристально осматривают, спрашивая, есть ли где еще повреждения. Он врёт в лицо, спокойно, без задней мысли, отвечая отрицательно, хотя он знает, сколько ещё есть и где они находятся. Благо не сказали снимать носки. Но от отеков всё равно вряд ли что-то было бы заметно. Благо его бедра не видны. Асагири выдыхает с облегчением, когда ему разрешают наконец одеться. Его мать кричит, злится, говорит, что ещё один раз, и она отправит его в дурку, а паника охватывает его тело и голову. Только не в больницу, только не отдавайте. Только не кричите, не злитесь. Я обязательно буду хорошим. Только любите. Только будьте рядом. Прошу вас, не выбрасывайте меня. Мама. Папа. Мысли Гена мешаются одна за другой, рука тянется к относительно свежим следам на плече, но рука матери настоятельно хватает его, и она кричит что-то, от чего Асагири просто трясется, из его глаз текут слёзы, больше относящиеся к панике и переживаниям. Его дыхание участилось, и Асагири Ген снова ничего не слышит. Он просто хочет исчезнуть, пока его голову пронзает миллион не самых хороших мыслей и желаний. Дыхание выровнять не получается, он видит, что рот его матери открывается и закрывается, но в ушах стоит такой звон, что Ген просто не слышит других звуков. Его тело напряглось и затряслось, пока мать пыталась взять его и привести в себя, трясла всё его тело, а он двигался, словно кукла, чисто потому, что физика так велела. Парня вернуло в мир ощущение впивающихся в его кожу до боли ногтей его собственной матери, что пыталась до него докричаться. Ему уже шестнадцать. Он должен быть хорошим мальчиком. Он должен быть послушным. Но сейчас… Он сплошное разочарование и позор семьи. Мать ясно дала это понять. Отец даже не понял, что произошло. На его вопросы во время перевязки плеча мать всего лишь ответила ему заниматься своими делами и не лезть в чужие. И вот… Асагири Гену восемнадцать лет. Это не первый месяц, когда он стоит на крыше, рассматривая людишек, что бегают туда-сюда, словно муравьи. Его это забавляло. Он сидел, свесив ноги вниз, затаив своё собственное дыхание. Нужно лишь спрыгнуть — не более. И правда… Сколько он времени вот так вот ложится там, на парапете крыши, просто смотря на звёзды глубокой ночью, пока луна освещает его лицо. Так приятно и нежно, что так и хочется уснуть там и забить на все правила безопасности и нормы приличия. Сейчас на улице так же стояла глубокая ночь, небо было чернильно-чёрным, с мелкой россыпью звёзд, которые Ген мог назвать по именам. Луна снова освещала его лицо. Странная шевелюра, половинчатая, как его противоречивые чувства, развевалась от лёгкого дуновения осеннего ветра, теплого и приятного. Вязаный кардиган был хорошим решением в такую вечернюю погоду. Асагири сейчас вспоминал свою жизнь, и ему хотелось смеяться. Он её просто не заслужил. Кто угодно, но не он. Ген — эгоист, циник, идиот. У него было всё, а он так стремился оборвать это. У него была жизнь, от которой он отказывался преднамеренно. У него была ненависть и было отвращение, которые он извергал, которые он никак не мог переварить и чувствовал каждый раз с новой силой, когда смотрел в зеркало. Неужели уже наступила пора? Он хотел заняться этим в августе, но ждать просто уже не было сил. К черту даты, к черту планирование. Асагири никогда не был в нём силен, так почему сейчас он должен быть? Парень встаёт на парапет крыши и прикрывает глаза, вдыхая ночной воздух полной грудью. Луна — свидетель. Это был не первый раз, когда он так думал и представлял, но сейчас всё иначе. Ген чувствовал некую радость, некое предвкушение, словно он маленький ребенок, у которого день рождения. Записки уже давно были готовы, так что Ген не переживал. Он ничего не хотел в них менять. Ген приоткрыл свои глаза, поднимая голову вверх, к луне, пока его волосы снова ласкал легкий и приятный осенний ветер, для которого и кардиган не помеха. Пришёл тот самый момент. Ген разворачивается спиной к городу. Ген наклоняется назад. Чувство падения будоражит его. Ему приятно, ему хорошо. Он чувствует себя свободным, словно птица. Его уста расплываются в нежной улыбке, а из глаз текут предательские слёзы. Асагири Ген ни о чем не жалеет. Ему всё ещё грустно, но даже если бы ему был дан второй шанс… Он поступил бы точно также. Напоследок Ген хорошо запомнил красавицу-луну, а также чернь неба, усыпанного яркими звёздами. Ему никогда не суждено было сиять также ярко и красиво.