Столкновение неизбежно

***

      — Нет! — кричал кто-то, истошно и надрывно, срывая голос. Она даже не успела понять, что крик, столь отчаянный вопль, сорвался с ее губ. На полу лежал окровавленный свёрток, маленькое тельце ее ребёнка, голова которого была расколота. Пятно крови начало расползаться по полу. В следующий миг Элия рухнула на пол, убийца, чьего именно она не ведала обрушил на нее пощёчину. В голове зашумело, ей показалось, что он сломал ей челюсть. Во рту появился привкус крови. Элия, ослеплённая ужасом, попыталась отползать, глядя во все глаза на огромную фигуру в доспехах. Она даже не видела стёртый герб на его нагруднике. От слез все плыло перед глазами, рот наполнил вкус крови, металлический, противный, щеку ссадило от удара. Она была хрупкой женщиной, слабой и беззащитной. Чудовище накинулось на нее, рвануло лиф платья — только жемчуг от вышивки застучал по полу. Элия попыталась извернуться, в отчаянной попытке выбраться. Вырваться на свободу. Чужие ладони, ладони, не принадлежащие ее мужу, сжали обнажённые груди, все еще полные молока… О, семеро, ее сын…              Элия закричала, пытаясь позвать на помощь. Но ответом ей служил только смех убийцы ее ребёнка, очередной удар обрушился на нее, женщина вздрогнула и дёрнулась, обмякая. Сил не оставалось на сопротивление. Чудовище разорвало ее платье, раздвинуло ноги, которые Элия всеми силами пыталась сжать. Она пыталась сохранить остатки чести, но безуспешно.              — Пожалуйста, нет, — шептала окровавленными губами она, когда ублюдок навис над ней и вошёл в ее сухое лоно. Крик снова сорвался с ее губ. Боль стала еще невыносимее, ужаснее. Казалось, что ее режут.              — Смотри мне в глаза, — прорычал насильник, вбиваясь в нее. Элия зажмурилась, чтобы не видеть лица того, кто втоптал ее в грязь, уничтожил и сломал. Ответом ей послужил удар по голове, от которого сознание еще сильнее помутилось. — Смотри, — чудовище дёрнуло ее за волосы, намотало косы на кулак и оттянуло в бок. Запах крови был невыносим, а боль становилась нестерпимой. Элия распахнула глаза, крича от боли, она так хотела, чтобы это прекратилось, но тишину нарушали омерзительные чавкающие звуки, ее крики и стоны убийцы.              — Приятно тебе мужское внимание, принцесса? — спросил мужчина, целуя Элию, и она задрожала пуще прежнего. Ее обдало смрадом гнилых зубов. Боль никак не прекращалась. Он поцеловал ее губы соленные от слез, его язык проник в ее рот… Наконец ублюдок застонал и излился в нее. Он навалился на нее всем своим весом, вдавливая ее в пол, на котором все еще лежало тельце ее сына. Элия зажмурилась, в сознании билась одна мысль — это сон, просто очередной кошмар, который исчезнет с рассветом.              Чудовище, наконец слезло с нее, и Элия поняла, что все еще жива. Будь она мёртвой, то не чувствовала себя такой раздавленной и сломанной. Не чувствовала бы этой боли, что напитала ее тело. Она глядела в потолок, ей бы попытаться закричать, спастись… Вот только спасения не будет…              — Приятный снов, принцесса, — сказало чудовище, после чего тело пронзила неимоверная боль. Холодное лезвие меча вошло в ее живот.       «Эйгон, мой маленький, я иду к тебе», — захлёбываясь кровью, подумала Элия, а дальше ее настигла тьма.              — Проснись, девчонка! — рявкнул кто-то, встряхнув ее за плечи. Элия дёрнулась и с трудом распахнула отяжелевшие и слипшиеся от слез веки. Она открыла глаза и увидела возвышающуюся над ней крупную фигуру… Элия зажмурилась, пытаясь отогнать очередной кошмар, что преследовал ее даже в этом месте.              Похоже, какие-то грехи на ней все-таки были, раз она оказалась в седьмом пекле. Но какие? Она была недостаточно хорошей женой Рейгару, раз он предпочёл ей северную дикарку. Она была плохой матерью, раз не успела спасти сына и дочь. В том, что малышку Рейнис тоже убили, Элия не сомневалась. Ей хотелось бы верить в обратное, но вера в справедливый мир умерла в ней с вестью о том, что Рейгар ее покинул.              Когда Элия в первый раз очнулась в этом месте, то была сломлена произошедшим. Она помнила, что сделал с ее сыном убийца, помнила, как это чудовище взяло ее силой. Мужчина насиловал ее, а на его руках еще не высохла кровь ее сына… Элия отказывалась от скудной еды, сидела в самом дальнем углу, не обращала ни на что внимание. Только потом она поняла, что седьмое пекло выглядит как-то странно.              Свет огня развеивал тьму. Помещение было маленьким, запах испражнений витал в воздухе. Она была пленницей, судя по цепям, прикреплённым к ее тощим щиколоткам. Элия делила вынужденную темницу с десятком других девушек, точнее девочек. Маленькие, чумазые, растрёпанные, они жались к друг другу и дрожали от холода. Кто-то плакал, кто-то отчужденно сидел в стороне и молчал, кто-то был дерзок и остр на язык.              — Отпустите меня, выродки! — в первый день нахождения Элии в этом месте кричала совсем еще юная девушка со светлыми волосами. Грязь на лице не могла скрыть красоты ее лица. — Чудовища, кровопийцы!              — Замолчи! — рявкнул один из мужчин в странных, иноземных одеждах. Элия забилась в угол, старясь стать незаметной. Мужской голос пугал ее до ужаса, а перед глазами все еще всплывали воспоминания о пережитом ужасе. Она не могла мыслить рационально.              Девчонка плюнула мужчине в лицо и тот отвесил ей пощёчину да такую, что несчастная рухнула на пол под хохот мужчин, которых было четверо в трюме корабля. То, что они куда-то плывут, Элия с трудом, по поняла.              — Ты — собственность Османской Империи, — рявкнул мужчина, сгребая длинные светлые волосы несчастной. Он вынудил ее подняться на дрожащие ноги.              — Лучше умереть, — прошептала упрямая девчонка, и Элия зажмурилась. Она с трудом, но понимала, о чем они говорят. Понимала она и то, что что могут сделать с несчастной. Она закрыла уши руками.              — Хочешь умереть? — спросил мужчина. — Будет по-твоему.              Раздался визг, и Элия, вздрогнув, открыла глаза, чтобы увидеть, как предводитель этого зверя в человеческом обличии толкнул девчонку в лапы четверых спутников.              — Она ваша. Когда все сделаете, выкиньте в море, чтобы всем было неповадно, — сказал он, и девчонка закричала, пытаясь вырваться из лап мужчин.              Элия подавила всхлип рвущийся из груди. Девчонку, чьего имени никто не знал, пытали и всячески над ней измывались. Крики несчастной слышали все. Сперва громкие и отчаянные, они становились все тише и тише, пока не стихли совсем. В трюме царила тишина, никто не рисковал больше нарушать покой. Все были покорными, запуганными и сломленными.              Элию то и дело душили слезы. Кошмары стали частью ее жизни, и каждый раз она воплями будила подруг по несчастью или надзирателей, чье внимание нельзя привлекать.              Элия, вспомнив кошмар, зажмурилась, пытаясь сосредоточиться на своих ощущениях, пытаясь собрать мысли в кучу. Никогда принцесса не ощущала себя настолько скверно. Кажется, ее продали в рабство. Скорее всего, ее вырубили и вывезли из Королевской гавани. Однако в Вестеросе запрещено рабство… Впрочем, победителей не судят. Они всесильны.              «Ты собственность Османской империи», — вспомнились слова ублюдка, что безжалостно убил невинного ребенка. А ведь той девчонке было даже меньше, чем ей. Османской Империи не существовало, такой страны просто нет. Был Вестерос с семью королевствами, был Эссос, целый материк, на котором простирались Вольные города, был Асшай, край теней, И-ти, но Османской Империи не существует. Ее нет.              «Я мертва», — решила Элия, и эта мысль почему-то принесла ей облегчение. Мертвые ничего не чувствуют, им нельзя сделать больно. А она итак слишком много страдала.              Однако голод все еще сжимал ее нутро. Похоже, в седьмом пекле ощущения были те же, что и при жизни. В трюм корабля явился один из пиратов, он начал раздавать чёрствый хлеб и разливать по деревянным чашкам воду.              — Эй ты, — рявкнул мужчина, глядя на забившуюся в тёмный угол Элию. — Иди сюда, — сказал он, и Элия послушно встала на дрожащие ноги. Почему-то она не ощущала, что ее насквозь пронзил меч. Элия приблизилась к пирату и тот сунул ей в руки хлеб и мыску с водой. Она приняла ее и озадаченно нахмурилась, думая, что рассудок от пережитого точно помутился. Ее руки… Они были детскими, маленькими и тоненькими…              Неверие промелькнуло в голове, а в следующий миг она рухнула в темноту, краем сознания слыша чьи-то крики…       

Османская Империя. Декабрь 1532 года.

      Жизнь текла своим чередом. Солнце, как прежде, вставало на востоке и садилось на западе, времена года сменяли друг друга. Люди рождались и умирали. Но такова жизнь. Она не стояла на месте. Все менялось.       — Аллах, помилуй, — ворчал Хафиз-ага, главный евнух, служащий в главном дворце Коньи, который временно, до взросления сыновей султана Сулеймана I, занимал временный управляющий. — Неужели султанша не передумает? — спросил он. Погода испортилась, дул промозглый, холодный ветер, с неба во всю падал снег вперемешку с ледяной водой. Отвратительная погода для прогулки.              — Сегодня годины ее сына. — вздохнула Нур-хатун, что так же служила во дворце Коньи. Она куталась в плащ, подбитый мехом, единственное облачения, в котором хатун могла выходить на улицу. Жалование у них было скромным, они прозябали на грани нищеты. Спасибо сандажк-бею Коньи, который милостиво позволил им и их госпоже жить под сводами дворца. Но надолго ли? Рано или поздно султан Сулейман назначит в Караман одного из своих сыновей. Нур-хатун думала, что это будет шехзаде Ахмед, второй сын Махидевран Султан. Старший сын госпожи отправился в Манису, где достойно себя проявляет в качестве наместника. Однажды он станет султаном, повелителем мира.              Когда в увядший сад, покрытый снегом, вышла облачённая в траурные чёрные одежды Альфируз-хатун, султанша, лишившееся султаната и всего со смертью шехзаде Шахиншаха и их общего сына Мехмеда. Госпожа шла медленно, у нее были проблемы со спиной. Все чаще и чаще она болела. Чернота ее волос сменялась серебром седины, лоб пересекали морщины, взор серых глаз потускнел, а губы были горестно сжаты. Возраст султанши приближался к пятому десятку, и Нур-хатун с сожалением видела, что ее госпожа угасает.              Они втроём сели в неприметную карету и выехали в город. Нур-хатун украдкой разглядывала спокойную госпожу, взор которой был устремлён в решетчатое окно кареты. О чем она думала в этот момент? Наверное о сыне. О маленьком Мехмеде, которого казнили вместе с тремя братьями, рождёнными другим наложницами шехзаде Шахиншаха. Нур помнила тот страшный день. Ей было пятнадцать лет, она служила госпоже всего пару лет и застала ее счастье рядом с шехзаде Шахиншахом, и ее горе, когда господин внезапно заболел и умер. Следом умерла дочь Альфируз-хатун, а еще через полгода был казнен маленький Мехмед.              Путь до усыпальнице прошел в тишине. Госпожа, султанша, как мысленно Нур называла Альфируз-хатун, была погружена в тяжёлые думы и воспоминания. Ни Хафиз-ага, чёрный евнух, ни Нур-хатун, не смели нарушить тишину, уважали горе госпожи.              Усыпальница встретила их леденящим душу безмолвием. В мечети в такую холодную погоду никого не было. Люди поспешили укрыться в домах, найти пристанище подле близких.              — Мой Мехмед, вот я и пришла, — тихо произнесла Альфируз-хатун в материнской ласке касаясь надгробия, просевшего под тяжестью времени.              «Шехзаде Мехмед, сын шехзаде Шахиншаха и Альфируз-хатун, 1503-1512», — гласила надпись, по которой Нур-хатун скользнула взглядом, полным слез. Было невыносимо видеть сгорбленную госпожу, из которой словно вырвали стержень. Она гладила надгробье сына, словно ласкала голову своего ребёнка.              — Прости, что не сберегла, — говорила Альфируз-хатун. — Я не успела тебя увезти, мой Мехмед. Кровавые руки султана Селима настигли тебя раньше. Да будь он проклят, как и весь его род!              Плечи султанши затряслись от беззвучного плача. Ее сын был удушен по приказу султана Селима в Стамбуле, куда его доставили из Коньи. Скольких соперников, даже детей, умертвил султан Селим в жажде удержать трон? Стоило ли оно того? Величие Османской Империи стояло на костях ее сыновей.              На обратном пути Альфируз-хатун была мрачна и задумчива. В глазах ее не было слез, лишь тоска всего этого мира. Двадцать лет минуло со дня, когда ее солнце погасло. Султана Селима, которого Альфируз столь горячо ненавидела, давно уже нет в живых. Он умер одиннадцать лет назад. Ему наследовал единственный выживший сын султан Сулейман I. Селим настолько был одержим властью, настолько боялся ее потерять, что убил своих сыновей. Как отец может погубить сына? Разве не должен отец защищать своих детей?              — Моему Мехмеду было было тридцать лет, — вдруг проговорила Альфируз-хатун. — У него были бы дети, а у меня внуки и внучки. Он мог царствовать над миром, но правит только могилой.                     — Шехзаде в лучшем мире, моя госпожа, — сказала Нур-хатун, желая утешить несчастную мать, потерявшую самое ценное — ребёнка. Однако следующие слова застряли в горле Нур-хатун, стоило Альфруз-хатун на нее посмотреть.              — Мой сын мертв, — сухо молвила госпожа, после чего вновь уставилась в решетчатое окошко кареты, которая неслась по улочкам города. В какой-то момент женщина вдруг встрепенулась и вскрикнула: — Остановите карету!              Приказ выполнили. Нур переглянулась с Хафизом, который поинтересовался у госпожи, что же случилось, но Альфируз ничего не ответила и поспешила выйти из кареты. Нур и Хафиз последовали за ней.              Госпожа, шатаясь, словно опьянённая вином, шла по улице, направляясь к процессии из двух мужчин, закутанных в тёплые одежды, которые вели вереницу девушек, точнее девочек. Они были в грязных платьях, одеты не по погоде, растрёпанные и чумазые.              — За сколько отдашь ее? — спросила Альфируз-хатун, указав на черноволосую, смуглую девочку, возраст которой Нур так и не смогла определить.              — Она тощая и слабая. Не подойдёт для тяжёлой работы, — сказал торговец живым товаром, и держал он путь, очевидно, на невольничий рынок. — Выберите другую. Эту к примеру, — торговец толкнул в плечо светловолосую девочку, которая смотрела исподлобья, словно волчонок, маленький, напуганный, но не сломленный.              — Нет, — возразила Альфируз-хатун. — Мне нужна именно она.              Хафиз приготовил мешочек с золотыми монетами, давая понять, что они могут себе позволить покупку. Нур не понимала, к чему такие траты. Слуг у них достаточно во дворце. Жалованье у них было не большим, хотя султан Сулейман его и повысил, видимо, его мучила совесть за деяния жестокого отца.              — Три акче, — сказал торговец смешную цену. Видимо, девчонка была безнадёжной. Обычно рабов продавали куда дороже. Хафиз-ага отсчитал три акче и отдал их торговцу, который убрал золотые в кошель и, вытащив кинжал из-за пояса, приблизился к напуганной и тихой девочке, которая стояла, дрожа от холода. Снег оседал в ее чёрных волосах, на смуглом лице застыл испуг, а карие глаза казались огромными от страха.              Торговец обрезал верёвку и толкнул девчонку в сторону госпожи. Та внимательно на нее смотрела, словно узнала в ней кого-то, кто давно ее покинул.              — Как тебя зовут? — спросила госпожа спокойно. Девчонка молчала, таращась на них во все глаза. Нур хотела прикрикнуть на нее, как голос подал торговец.              — Она не блещет умом. Тихая словно тень и молчаливая, словно немая.       Нур подумала, что ребёнок просто напуган. Она до сих пор помнила, как попала в эти края, хотя всеми силами пыталась забыть.              — Меня звать Элия, — тихо, надломленным, хриплым голосом сказала девочка, опустив голову. — Вы убить меня? — спросила она, втянув голову в плечи. Сердце Нур-хатун сжалось от жалости.