Столкновение неизбежно

***

      — Прошу тебя, не бросай, не оставляй нас! — кричала Элия в отчаянье. Ее трясло от обиды и гнева. Страх проникал змеей под кожу, лишал разума. Элия бежала, подобрав юбки оранжево-желтого платья, в цветах ее Великого дома. Она бежала за своим мужем и принцем по коридору Красного замка, замка, в котором прошли худшие годы ее жизни, полные одиночества и печали. Прежде Элия пыталась держать себя в руках, старалась стать мужу хорошей женой, верным другом. От нее все этого ждали. Она улыбалась людям, которых боялась и ненавидела, склонялась перед сильными мира сего, вела себя достойно во всех отношениях, никому не позволяла видеть себя слабой.              — Рейгар! — кричала она, принцесса Дорна, дочь Летиции Мартелл, позабыв о достоинстве, о том, что принцессы не кричат и не плачут. Однако слезы жгли глаза, страх выжигал разум. Она знала, что, если не остановит мужа, то потеряет детей, своих невинных малышей, которых съест игра престолов.              Но тот, кто мог защитить их всех, уберечь от смерти Рейнис и Эйгона, уходил прочь, он даже не взглянул на нее, словно она — пыль под ногами, не жена и не человек.              — Они убьют нас, убьют!              — Тише, дитя, тише, — прорвались чьи-то слова сквозь пелену. Они доносились словно издали. Элия приоткрыла глаза и всхлипнула. Дрожащей рукой стёрла с щек слезы, которым не было конца и края. Казалось, что теперь она стремилась выплакать все накопленные в годы замужества слезы. — Ты в безопасности, — Элия, кое-как сфокусировала взгляд и увидела, что она лежит в постели, завёрнутая в одеяло, а на краю ее постели сидит уже не молодая женщина, с платком на голове.              — Они убили нас, — одними губами зачем-то прошептала Элия. Прошлое ее преследовало. Она все никак не могла понять, жива она или мертва, сон это или явь. Какая-то ее часть даже хотела верить, что она умерла, что совсем скоро она встретит своих детей, чтобы больше никогда с ними не расставаться.              — Тише, Алия, тише, — говорила женщина, и у Элии даже не осталось сил, чтобы поправить свое имя. Женщина встала с постели, отошла к низкому столику и вернулась, держа в руках кубок. — Тебе нужны силы, дитя. Это поможет тебе.              Элия не нашла в себе силы, чтобы хоть что-то сказать. Женщина, имени которой она не знала, но которая была рядом с незнакомкой, купившей ее, поднесла к ее губам кубок.              — Выпей, — велела она, и Элия повиновалась, хотя, возможно, в кубке был яд. Но смерть, если она все-таки каким-то чудом выжила, стала бы избавлением. Перед глазами стояло тельце Эйгона, лежащее на холодном полу, отвратительное пятно крови, что расползалось под ним. Ее сыну было всего семь лун, а его жестоко убили.              Горечь заполнила ее рот, и Элия с трудом проглотила это варево, после чего откинулась на подушки. Веки ее отяжелели, а слабое тело обмякло. Она была слабой, как и всегда… как всегда… Элия чувствовала, как женщина взяла ее за руку, как холодная ладонь легла на ее горячий, покрытый испариной лоб.              — Спи, дитя, здесь тебе никто не навредит. Я обещаю, — говорила женщина ласковым тоном, тоном, каким обычно говорила мама, когда Элия мучилась от очередного недуга, прикованная в постели. Элия приоткрыла глаза и взглянула на незнакомку. Видимо, ее рассудок окончательно тронулся от пережитого. Свет свечей не мог развеять тьму полностью, тени ложились на смуглое лицо женщины, на котором блестели карие глаза, тёплые и добрые. Как у мамы…              Следующий раз Элия проснулась при свете дня. Солнечный свет проникал в окна, скользил по полу, укрытому ковром. Элия огляделась, она лежала на узкой кровати в просторном помещении, в котором вдоль стены стояли еще несколько кроватей. У противоположной стены стояли шкафы, на полках которых были расставлены какие-то склянки. Элия нахмурилась, подумав, что она попала к мейстерам… В солярии мейстера Солнечного копья тоже стояли шкафы, заполненные склянками и банками. Оберин в своё время любил покопаться в них…              — Проснулась, Алие, — в солярий мейстера вошла женщина, которая минувшей ночью утешала ее. Или это было не минувшей ночью? — Вижу, тебе стало намного лучше. Иншалла, скоро совсем поправишься. Меня зовут Нур-хатун, я служанка Альфирузе-хатун, госпожа очень добра к тебе.              Элия глядела на Нур-хатун, так ее звали. Она говорила на языке, который до боли напоминал чем-то валирийский… Элия знала этот язык, поскольку всегда тянулась к знаниям. Вернее знания были ее единственным развлечением в детстве. Из-за слабого здоровья Элия не могла играть в подвижные игры, быстро уставала, не могла заниматься верховой ездой, не могла упражняться с копьём… От нагрузки ей становилось дурно, носом шла кровь. Книги — все, что у нее было.              «Неужели, я в Вольных городах? — думала Элия, глядя на Нур-хатун. — Мир, Лисс или Тирош? Где?» Ответов у нее не было. В голове снова вспыли слова мерзавца-пирата. «Вы собственность Османской Империи». Однако такого государство не было на картах, его даже никогда не существовало.              — Тебе нужно подкрепиться, Алие, — сказала Нур-хатун с улыбкой. Она приблизилась к кровати, на котором возлежала Элия, испуганная и настороженная.              Когда дверь с грохотом распахнулась, Элия вздрогнула всем телом и сжалась, втянув голову в плечи. В ночь, когда был убит Эйгон, когда чудовище сделало с ней «это», дверь в детскую распахнулась точно так же. Элия задрожала, страшась увидеть огромную фигуру, облачённую в доспехи, но вошел чернокожий, худощавый мужчина, облаченный в странные серые одежды и в какой-то не менее странный головной убор, похожий больше на перекрученные тряпки. В руках он держал поднос, на котором стояла тарелка и кубок.              — Карим-ага приготовил бульон, — сказал мужчина. — Этот бульон — эликсир жизни, кого угодно поставит на ноги, — заявил он, ставя поднос на низкий столик.              — Спасибо, — пробормотала Элия через некоторое время, после того, как Нур-хатун помогла ей поесть. Женщина кормила ее, как ребёнка, так, как сама Элия кормила дочь. Рейнис не любила, когда ее кормили служанки, ела только из материнских рук.              — О, ты, оказывается, всё-таки говоришь, — вскрикнула Нур-хатун, и Элия вздрогнула от ее громкого голоса. Излишний шум ее пугал. — Тебе нужно поскорее встать на ноги и предстать пред госпожой. Она хочет, чтобы ты была ее служанкой. Если понравишься ей, то она найдёт для тебя учителя, ты сможешь стать калфой, а после тебе найдут хорошего мужа…               При упоминании мужа Элия побледнела. Был у нее уже один муж, второго не нужно. Сыта по горло семейным счастьем. Семья — не для нее. Не после того, как она потеряла самое дорогое. Детей.       

Османская империя. 1532 год. Декабрь.

      С неба падали крупные хлопья снега, который стремительно укрывал белоснежным одеялом землю. Деревья стояли в белых шубах, красивые и словно заколдованные. Ей вдруг вспомнилась зима в родных краях… Снег укрывал вершины гор. Даже летом они были белыми, но зимой… Бахарай, так ее звали в те времена, любила горы. Иногда отец брал ее с собой на охоту вместе с братьями… Как же давно это было.              В четырнадцать лет судьба ее раз и навсегда изменилась. Отец по требованию султана Селима I, оказавшему честь ее роду, отправил ее в Манису, во дворец Сарухан, к наследнику османского престола. Бахарай вошла в гарем шехзаде Сулеймана, как дар от всего черкесского народа. Она была княжной, любимой дочерью и сестрой… Лишь спустя годы она осознала, что отец не благословил ее, а проклял. Что султан Селим не оказал ее семье честь, а унизил весь черкесский народ. Бахарай могла стать единственной законной женой князя, матерью его детей, а стала рабыней, игрушкой в руках султана Сулеймана, стала Махидевран Султан.              Да, первые годы в гареме шехзаде Сулеймана были полны радости и счастья. Она стала его светом, его радостью, он был очарован ее красотой и нежностью, называл жемчужиной, даже дал ей имя «Гюльбахар», что означало «весенняя роза».              — Ты принесла весну в мое сердце, Гюльбахар, — шептал шехзаде ночами, когда они оба, утомлённые ласками друг друга, падали на смятые простыни. Гюльбахар тонула в его голубых глазах, так похожих на ее собственные… Шехзаде позабыл о гареме, что не нравилось Айше Хафсе Султан, но она не могла повялить на упрямого и гордого сына. К тому же Гюльбахар была тиха, покорна и безукоризненно вежлива с госпожой… Вскоре Айше Султан прониклась к ней симпатией.              Гюльбахар родила сына в пятнадцать лет, шехзаде нарек его Мустафой. Еще через полтора года на свет появился шехзаде Ахмед, здоровый, крепкий младенец с голубыми глазами и чёрными волосами. После рождения второго сына шехзаде Сулейман даровал Гюльбахар новое имя «Махидевран», что означало «госпожа века»…              Махидевран Султан горько усмехнулась. Не долго длился ее век. Всего-то до восхождения шехзаде Сулеймана на османский престол. Она вспомнила, как провожала своего любимого в столицу, чтобы он занял трон, как полагается… Сулейман, уезжая, поцеловал черноволосые макушки сыновей, провел пальцами, увенчанными перстнями, по щеке годовалой дочери, которую султанша держала на руках.              — Я подарю тебе весь мир, моя роза, — сказал будущий султан Османской Империи, и покинул покои жены. Айше Хафса Султан отправилась в столицу вместе с сыном, не смогла остаться в стороне. Махидевран, как и двум другим женам султана, оставалось лишь ждать.              Период междуцарствия — самый опасный период. Как только армия узнавала о смерти султана, начинались беспорядки. Янычары грабили народ и убивали, женщин насиловали, на дорогах царили беспорядки. Шехзаде Сулейман покинул Манису с охраной и войнами корпуса янычар, чтобы безопасно въехать в столицу. После он должен был принять присягу государственных мужей.              Так или иначе, но Махидевран прибыла в столицу вместе с гаремом падишаха спустя месяц после смерти султана Селима I, и не узнала человека, которого всем сердцем любила. Он смотрел холодно и равнодушно, не позвал ее в покои тем же вечером, принял наложницу из гарема. Третью по счёту.              — Матушка, вы так задумались, — из воспоминаний султаншу вырвал тонкий голосок дочери, Разие Бахар Султан, которая сидела напротив нее и выжидательно глядела. Махидевран натянуто улыбнулась дочери, которая всегда была рядом с ней. Девочка, уже почти девушка, была невероятно на нее похожа, но Махидевран уповала, что судьба у нее будет счастливее.              — Желаю поскорее увидеть Ахмеда, Разие, — ответила Махидевран. Ее младшему сыну уже было пятнадцать лет, он должен был пройти обряд опоясывания мечом и уехать в санджак, как и Мустафа в свое время. Из всех детей Ахмед был самым далёким от матери, и Махидевран с горечью признавала, что это ее вина.              В 1521 году, когда Мустафе было шесть, Ахмеду четыре, а Разие Бахар два года, Махидевран настолько потеряла разум от ревности и любви, что решилась отравить Хюррем-хатун, славянскую ведьму, что вытеснила ее из султанских покоев. Махидевран устроила покушение на беременную фаворитку и додумалась подать яд на стол падишаха. Тогда она попросту не отдавала себе отчет, что творит. Ревность и боль ослепили ее. Чудо, что яд вкусила Хюррем, чудо, что султан Сулейман не отведал отравленный десерт, чудо, что Хюррем не скинула ребенка… Расследование указало на Махидевран, падишах был в такой ярости, что султанша думала, что он ее казнит за содеянное. Однако в последний момент султан изменил решение.              — Ты предала меня, Махидевран, — сказал султан Сулейман, вызвав опальную жену в свои покои. — По закону я должен тебя казнить, ты покусилась на члена династии, могла погубить меня, правителя империи, но ради детей я заменю казнь ссылкой.              Махидевран Султан уехала в Старый дворец, ссылку с ней разделила дочь, Разие Бахар, сыновья остались в Топкапы. Мустафе было на тот момент шесть лет, он души не чаял в матери и не забыл, кто стал причиной ее ссылки, Ахмеду было четыре, он был ребёнком и, когда Махидевран вернулась в Топкапы на церемонию вручения меча старшему сыну, Ахмед ее не узнал.              — Еще один мой брат уедет в санджак, — сказала Разие Султан, зябко ёжась. Она была облачена в плащ, подбитый чёрным мехом, но погода царила холодная. Как бы султанша не заболела. — Вы останетесь рядом с Мустафой? — спросила девочка. Махидевран тяжело вздохнула.              Мустафе уже было семнадцать, он два года управлял санджаком и управлял достаточно хорошо. Да, он не советовался с ней по политическим делам, но всегда навещал ее по утрам, а вечером делил с ней и с сестрой трапезу. Мустафа набирался опыта и раскрывал свой потенциал. Мустафа справится без нее, а вот Ахмеду, юному и неопытному, нужна будет помощь.              — Как пожелает падишах, — молвила Махидевран Султан. Она разрывалась, не зная, рядом с каким сыном ей быть. С мстительным удовольствием султанша думала о том, какой выбор ждет Хюррем, ведь у нее не два сына, а четыре. Хвалла Всевышнему, пятый сын, шехзаде Абдулла, рождённый вместе с Михримах Султан, умер в три года от оспы.              Они прибыли в Топкапы вечером. Первым делом, как полагалось, нужно было поприветствовать султана Сулеймана, и Махидевран с тяжёлым сердцем шла за Мустафой, держа под руку дочь, сонную и уставшую. Стража услужливо распахнула перед ними двери в роскошные покои, освещённые светом свечей и факелов.               Султан Сулейман восседал на диване, в окружении сыновей и дочери. Подле его ног, на большой подушке, расположилась рыжеволосая хасеки Хюррем Султан, та, кто разрушил всю жизнь Махидевран.              Увидев вошедших, Хюррем хотела подняться, чтобы поклониться шехзаде Мустафе, как и полагалась женщине, но султан Сулейман положил руку на ее плечо, не давая встать. Хюррем улыбнулась кончиками губ, отчего Махидевран сделалось дурно. Сыновья Хюррем смотрели на брата настороженно, даже испуганно. Рыжеволосый, как и мать мальчишка, трусливо жался к боку Хюррем. Златоволосая Михримах Султан что-то прошептала старшему мальчику, Мехмеду, который был похож на Мустафу больше, чем Ахмед, рождной брат Мустафы. Увиденное Махидевран не нравилось.              — Мустафа, мой лев, как ты возмужал, — улыбнулся султан Сулейман сыну и наследнику. Мустафа, как хороший сын, поцеловал протянутую ему отцовскую руку и приложил ее к смуглому лбу. Он был высок и статен, волосы цвета вороньего крыла обрамляли его волевое лицо, с которого уже давно сошла детская припухлость.              — Я счастлив узреть ваш светлый лик, мой государь, — проговорил шехзаде Мустафа так, как Махидевран его учила. Взор Мустафы скользнул по братьям и сестре, а губ коснулась натянутая улыбка, когда взор его остановился на хасеки Хюррем Султан, облачённой в закрытое платье из фиолетовой парчи. — Поздравляю с рождением шехзаде Джихангира, Хюррем Султан, — вдруг промолвил шехзаде Мустафа. — Да продлит Аллах его дни.              — Аминь, шехзаде. — звонким голосом отозвалась Хюррем, переведя взор с Мустафы на Разие Бахар Султан, что стояла подле матери. Девочка уже получила поцелуй в лоб от отца и теперь опасливо на него глядела голубыми глазами.              — Я соскучилась по Ахмеду, где он? — спросила Махидевран Султан.              — Ахмед немного захворал, — ответила Хюррем Султан спокойным голосом. — Его продуло во время тренировки, шехзаде стремится овладеть копьем.              Тревога овладела Махидевран Султан. Ее сын болен, а никому до этого нет дела! Почему ей сразу не сообщили? Султанша, сообщив, что желает увидеть сына, покинула опочивальню падишаха. Она пренебрегла приветствием Валиде Султан, что могло ей не понравится. Впрочем, сын намного важнее.              Когда она вошла в покои младшего сына, то застала того лежащим в постели. Мальчик, нет уже юноша, был бледен и тяжело дышал. Лоб его был покрыт испариной.              — Матушка, — промолвил он слабым голосом, и у Махидевран сжалось сердце. Ахмед был худощавым, если не сказать хрупким, у него была бледная кожа, вытянутое лицо, чёрные, торчащие во все стороны волосы. Голубые глаза Ахмеда блестели, а тонких губ коснулась улыбка. — Я так рад вас видеть.              — Мой Ахмед, — улыбнулась Махидевран, сев на край постели сына. Она чувствовала вину за то, что так его подвела. Ему было всего четыре, когда Махидевран отправилась в ссылку в Старый дворец, долгие годы ни Ахмед, ни Мустафа не видели мать. Ахмед был слишком мал, чтобы помнить мать, а потом, спустя годы разлуки, она вновь его покинула. Отбыла в Манису вместе с Мустафой. Подаваясь чувству вины, Махидевран поцеловала сына в лоб. — Мой львёнок, ты так вырос.              — Мне жаль, что я захворал, — сказал Ахмед слабым голосом, откидываясь на подушки. — Айше Султан говорила, чтобы я был осторожен, но я все пытался овладеть копьем, чтобы отец мной гордился.              — Все будет хорошо, шехзаде, ты поправишься, а после дашь клятву, вступишь в корпус янычар, станешь настоящим воином, — говорила Махидевран, глядя в бледное лицо сына, так похожее на ее собственное.              — Отец думает о новом военном походе, — рассказал Ахмед. — Я хочу быть подле него. Повелитель обещал Мехмеду взять его ссобой, а ему нет и двенадцати.              — Всему свое время, сынок, — сказала Махидевран. Она еще какое-то время побыла с сыном, пока тот не уснул, после чего направилась в выделенные для нее покои, в те же самые, в которых она жила в первый год царствования султана Сулеймана.              Войдя в опочивальню, госпожа озадаченно нахмурилась, завидев сидящего на тахте мрачного Мустфау, голова которого была опущена. Шехзаде крутил кольцо на безымянном пальце. Махидевран знала, что он делает так, когда переживает или волнуется.              — Валиде Султан отошла ко сну, нет смысла ее будить, — сказал шехзаде, подняв взор карих глаз на мать. Почему-то у него были темные глаза, видимо, кровь османских повелителей взяла вверх. У старшего сына Хюррем глаза тоже были темно-карие, Мехмед походил на Мустафу куда больше Ахмеда, что казалось несправедливым.              — Ты прав, мой лев, — согласилась Махидевран, садясь на тахту рядом с сыном.              — Пришло письмо из Манисы, — сообщил Мустафа. — Эгзи-хатун потеряла ребенка.              Махидевран смежила веки, ощутив тень страха. Мустафа правил Манисой два года, но за это время ни разу не стал отцом, хотя наложницы регулярно посещали его покои. Рабыни беременели, но ни одна не доносила ребенка до срока, ни одна не родила.       Махидверан боялась. Мустафа должен показать всем, отцу и народу в том числе, что сможет продолжить род, показать, что он достоин престола. Уже шла молва о его мужском бессилии, и Махидевран волновалась.              — Ты еще станешь отцом, Мустафа, — желая подбодрить, молвила Махидевран.              — Мои братья взрослеют, — сказал он немного погодя. — Мехмеду почти двенадцать, он, как шепчутся слуги, послушный, умный, хорошо для своих лет владеет мечом. Даже лучше слабого здоровьем Ахмеда… Селим, Баязид и Джихангир не всегда будут детьми…              — Мехмед лишь третий сын, — напомнила Махидевран.              — Я в свое время тоже был третьим сыном, — возразил Мустафа, сжав руки в кулаки. — Мой дед, султан Селим, был пятым сыном. Неважно, кто родился раньше, первородство не гарантирует престол и жизнь.              — Что ты думаешь делать, Мустафа? — спросила Махидевран, уже зная ответ. Все шехзаде знали, какая судьба их ждет. Мустафа узнал об этом в шесть, незадолго до ссылки матери. Учитель во время уроков рассказал. Шехзаде Махмуд, старший сын султана, пообещал братьям, что не станет их убивать, но Мустафа явился после уроков напуганным и дрожащим. Он прильнул к Махидевран и тихо спросил:              — Я умру, мама?              — Пытаться выжить, — промолвил Мустафа решительно. — Стану самым сильным и самым достойным в глазах народа и в глазах повелителя.              — А что будет с твоими братьям? — спросила Махидевран Султан, глядя в темные, полные мрака глаза сына.              — Они умрут, — одними губами ответил шехзаде Мустафа.       Когда сын ушел, Махидевран облачилась в сорочку цвета слоновой кости и легла в постель. Ворочаясь в постели, она не ведала покоя. Тревога съедала ее разум.              «Ахмед тоже брат Мустафы», — вдруг ударила в голову мысль. Махидевран ужаснулась, значит ли это, что Мустафа готов убить и Ахмеда ради себя и своего будущего?